— Вы видели ее всего лишь один раз?

— Дело в том, что простая операция по оформлению завещания не требует последующих контактов с клиентом.

— Да, конечно. И что же завещала она Феликсу Лeгоржеону?

— Все свое имущество.

— Что туда входит?

— Небольшой домик в бедном районе Венеции.

— И сколько же примерно стоит эта собственность?

Мой собеседник громко рассмеялся.

— Речь идет о горстке долларов. Но это лучше, чем ничего, как говорил мой милый дед. Но наследник должен прибыть сюда. Я мог бы свести его со своим другом, который занимается недвижимостью. Тот бы помог наследнику продать жилье с учетом затрат на дорогу. К тому же это хороший повод посетить Калифорнию, если он еще не бывал здесь!

— Я постараюсь организовать его поездку. Скажите, нет ли у вас информации о родственниках клиентки, проживающих во Франции?

— Никаких. Оформление завещания дело простое и не требует биографических данных.

Мы прощаемся как два человека, уверенные во взаимной симпатии.

— Лиза, зайдите ко мне! — прошу я свою секретаршу.

Лиза, дочь недавно погибшего комиссара полиции Лешо,

работает всего лишь восьмой день. Чтобы работать, она оставила учебу на юридическом факультете.

— У меня есть очень важное задание для вас! Запишите: Мартини Фузиту. Двадцать лет назад она училась на факультете социологии. Отыщите любую информацию того времени. Что-нибудь должно быть в архивах факультета.

— Я сейчас же займусь этим вопросом, месье директор!

У меня появляется желание попросить девушку называть

меня просто Антуаном, но, подумав, решаю не делать этого, так как мои парни подумают, что я уже трахнул ее, а мне не хотелось давать повод для подобных домыслов, так как дочь моего друга — для меня свята.

* * *

В полдень я иду в больницу проведать Жереми. Он находится там после перелома бедра. Застаю его на специальном стенде за разработкой суставов. Он старательно поднимает и опускает груз, подвешенный к ноге, и при этом жутко сопит своим похожим на боксерскую перчатку носом.

Он радостно улыбается мне, и я могу убедиться в отличном состоянии его тридцати двух зубов.

— Ты делаешь успехи! — поздравляю его.

— Приходится! Что тебя привело ко мне?

— Меня? Ничего! Зашел проведать.

— Не хитри! Я знаю тебя. Когда ты чем-то озабочен, то морщины у твоих глаз становятся более глубокими.

— Спасибо за морщины!

— Не обижайся! Они у всех появляются после восемнадцати лет. Ведь стареть начинают с самого рождения. Выкладывай! Легче станет.

Я удивлен его проницательностью: действительно, в последнее время меня явно кое-что волнует. Рассказываю ему все, что связано с наследством Феликса.

— Я не понимаю, зачем рассказываю тебе про это? Все так элементарно просто!

— Не говори так, Сана! — возражает он, поправляя блок с грузом, к которому прикреплена его нога. — Ты слишком хороший сыщик, чтобы не понимать этого! Лично я нахожу нескладной эту историю с наследством и странными поступки самой женщины, которая сначала насилует профессора, потом оставляет учебу, родителей, Францию, чтобы смыться в США, никого не предупредив об этом. Устраивается в Лос-Анжелесе, достаточно зарабатывает, чтобы приобрести дом. Проходит двадцать лет. Женщина знает, что должна отдать концы, и поэтому решает оставить свою халупу бывшему профессору, который когда-то пробудил в ней любовь. Так вот, чтобы в ее возрасте составлять завещание, надо быть уверенным в своей близкой кончине. Согласись, если бы она не была уверена в своей смерти, то разве стала бы завещать свою хижину человеку, который старше ее на двадцать лет?

— Это понятно.

— А если понятно, то надо немедленно начинать поиски следов Мартини здесь, в Париже. Согласен?

— Согласен.

— Теперь вопрос: веришь ли ты в то, что Мартини Фузиту стала бы завещать французу, к тому же живущему во Франции, свое никчемное жилище, расположенное в двенадцати тысячах километрах от него?

— А почему нет, если ничем другим она не располагала? Завещание — это акт верности и любви. Нельзя дать больше того, что имеешь.

— Но твой Смитт сказал, что она выглядела достаточно элегантно.

— Да.

— А это-то никак не вяжется с жалкой хибарой!

— Я знал очень бедных женщин, которые вкладывали все свои пиастры только в тряпки!

— Ты собираешься что-то предпринимать, шеф?

— Что, по-твоему, я должен предпринять?

Жереми не отвечает, а начинает сосредоточенно терзать свою искалеченную ногу, и через некоторое время лицо его покрывается потом и становится похожим на маску из черного дерева.

— Ты не очень скучаешь в больнице?

— Скучать не приходится. Мое племя навещает меня ежедневно. Я даже сумел вселить нового жильца в свою Рамаде!

— Франция не забудет тебя! Получишь пособие, — вздыхаю я. — Кому и что ты хочешь доказать своей «черной ордой»?

— То же самое, что и Масиас своей рыжей!

— Инстинкт размножения — самое страшное бедствие мира, — нравоучительно говорю я Жереми и, пожелав ему дальнейших успехов на том же поприще, покидаю его.

* * *

Весна в этом году ранняя. Выйдя из больницы, я не мог не остановиться перед клумбой с первыми подснежниками. И в этот момент чья-то рука ложится на мое плечо. Пинюш!

Импозантный, в шубе, подбитой изнутри мехом, в каракулевой шапке, он похож на старого боярина, бежавшего из святой Руси от революционного трибунала.

Его желтозубая улыбка дарит мне порцию нежности.

— Как чувствует себя Отелло? — спрашивает он, кивнув в сторону больницы.

— Крутит педали и делает детей! — подвожу я итог своему визиту.

Я прощаюсь со старым хрычом, — хочу побыстрее посетить дом номер шесть в квартале Вожирар. Этот адрес в архиве факультета нашла Лиза — здесь в годы учебы проживала Мартини Фузиту.

Четырехэтажный дом в стиле тридцатых годов. Входная дверь более толстая и массивная, чем в феодальном замке.

Я вхожу в подъезд и останавливаюсь перед списком жильцов. Фамилия Фузиту в нем не значится.

— Вы кого-то ищете? — интересуется крепкая дама, вошедшая в дом следом за мной.

— Фузиту, — отвечаю я.

Толстуха поднимает глаза к потолку, с которого свисает массивный светильник.

— Это было так давно!

— Вы знали ее?

— Совсем немного. Мадам умерла в тот год, когда я начала работать здесь гардьеном.

— То есть?

Женщина начинает считать, загибая на руках пальцы, но, поняв что их недостаточно, оставляет в покое свои фаланги и восклицает:

— Я точно помню, что это было в тот год, когда Миттеран захватил власть в свои руки!

Я чуть-чуть корректирую знания своей собеседницы относительно того, как оказалась власть в руках нашего главы государства, так как не принято поучать тех, от кого хотят что-то выведать.

— Понятно! Она жила одна?

— Это была абсолютно одинокая женщина. Вдова. Муж ее покончил жизнь самоубийством, а еще раньше их единственная дочь уехала в Соединенные Штаты Америки. Несчастная женщина умерла от тоски. Она практически ничего не ела: только кофе с молоком утром и вечером. Она почти не поднималась с постели. Я заботилась о ней до последнего дня. Однажды утром, найдя ее без сознания, я вызвала скорую помощь. Мадам Фузиту увезли в больницу, где она через день и скончалась.

— Скажите, а она рассказывала вам что-нибудь о своей дочери?

— Ничего. Как-то пришло письмо на имя Мартини Фузиту. Мадам не стала его вскрывать и попросила меня отправить его обратно с пометкой «Адресат выбыл», добавив, что вот уже десять лет, как дочь ушла из дома. Я не стала расспрашивать ее, так как поняла, что ей трудно говорить на эту тему.

— А о своем муже она рассказывала вам?

— Только то, что он покончил с собой из-за своего честолюбия.

Печальная история! Я не могу оставаться равнодушным к чужим страданиям.

— А вы, случайно, не родственник этой семьи?

— Нет... Я зашел, чтобы сообщить о смерти дочери. Но, к сожалению, не осталось ни одной души, которая могла бы скорбеть об этой утрате.

* * *

Конечно же, маман отказалась от моего приглашения поужинать в ресторане, заявив, что у нее уже почти готова фасоль с бараниной. Но я все-таки убедил ее в том, что ее блюдо мы сможем подогреть и съесть позже.

Но соблазнила ее, несомненно, возможность полакомиться устрицами в ресторане «Мариус и Жанетт», они были слабостью моей Фелиции.

Маман быстро переоделась. Фиолетовое платье с аметистом в брошке, серое пальто с каракулевым воротником, немного краски, легкий мазок губной помады, — и вот она уже готова «на бал к герцогу».

Кокетливая и элегантная, она выглядела моложе своих лет. Однажды в кафе я был страшно удивлен, заметив, как какой-то старый хрыч пытается ухаживать за ней. Это было выше моих сил, и я решительно решил дать иной ход событию: я вылил свой стакан бордо в его тарелку и попросил как можно скорее скрыться с моих глаз, пообещав за это оплатить его счет. Моя старушка расцвела от гордости за такого скандального сына. Сын — ревнивец, такое встречается не так уж часто!

Открыв дверцу автомобиля, чтобы предложить маман занять в нем место, я увидел, как рядом с нами остановился «роллс-ройс» и из негр вывалилась целая орда: Пино, Берю, Маркиз и Феликс. Не выражая особой радости по поводу высадки такого многочисленного десанта на своей территории, я ждал объяснений.

— Я думаю, что мы вовремя! — ликует его сиятельство. — Вы уезжаете?

— Да, мы приглашены с маман на ужин к нашим друзьям, — сочиняю я.

— Мы ненадолго, — обещает мне Толстяк. — По два стаканчика вина на нос и разойдемся!

— Мы опаздываем! — сопротивляюсь я.

— Ты позвонишь сейчас своим корешам и извинишься за опоздание! Зато у нас есть что-то сногсшибательное для тебя! — не сдается упрямец.

Пока я пытаюсь удержать свои позиции, моя маман, сверхгостеприимная женщина, незаметно покидает автомобиль и торопливо направляется к дому.

Я сдаюсь! Истинный демократ Берю приглашает дремавшего за рулем шофера присоединиться к веселой компании. И через час мы уже сидим за большим столом, поглощая фасоль с бараниной в качестве закуски.

Расстаемся в половине первого ночи по Гринвичу. К этому времени уже выпито двадцать две из двадцати четырех бутылок бургундского вина. В коротких интервалах между тостами незваные гости открыли мне причину своего визита: Пино, наш богатый и щедрый итальянец Пино, приглашает нас всех в Лос-Анжелес, чтобы «пощупать» наследство месье

Феликса, и обещает оплатить все расходы.

* * *