Впервые я пожалел о том, что ограничил свои отношения с соседями приветствиями и оценками погоды, теперь, сознавая свою вину, я понял, что читаю газетные страницы, на которых пишут о коллективе жильцов, более рассеянно, чем другие сообщения.

Лену Зимонайт можно было бы принять в расчет как получателя груза, тем паче что она куда более нетерпеливо, чем я, ждала украшения для ванной; однако сравнение работы в аптеке и в бухгалтерии показывало, что в бухгалтерии скорее можно обойтись без меня. Конечно, должны существовать люди, ведущие счета на небольшом предприятии, торгующем канцелярскими товарами, и я выполняю свои обязанности не без необходимой сознательности, но силы человека, умеющего разбирать почерки докторов и сдавшего экзамены по токсинам, нельзя разбазаривать на экспедиционные задания.

Об этом благородном решении, и прежде всего о подкатывающей ко мне клади, следовало известить фрау Зимонайт, и я отправился к моей телефонной будке с надежным аппаратом. Лена обрадовалась, но пожалела меня: мне ведь придется сперва ждать, а потом таскать, и обещала, если будет хоть какая-то возможность, заглянуть ко мне. Кроме того, она обещала позвонить мне на работу и выразила уверенность, что водитель и грузчик конторы стройматериалов вывалят мне груз у входной двери.

— У двери в мою квартиру, хочешь ты сказать?

— Нет, у входной в дом. Так записано в условиях, и мы как раз на днях рассматривали дело о причиненном вреде,

— Страховое агентство или аптека?

— В известном смысле и то и другое. Нарушение кровообращения, а один из ящиков повредил лестничный пролет.

- — Ничего себе перспектива, — сказал я. — Но вдруг я их уговорю. Не знаешь, сколь высоко оценивают работники транспортной конторы свою рабочую силу?

— Слишком высоко для тебя, — ответила Лена Зимонайт, хорошо знавшая мои возможности.

Я попросил ее впредь всегда об этом помнить, когда она будет омывать свое тело в моей мраморной посудине.

Она обещала как то, так и другое, и мы уже собрались было попрощаться, как вдруг я слышу, что она, словно бы припомнив в последнюю минуту говорит:

— Вильям умер.

— Господи Иисусе! — воскликнул я, и так как не знал, что следует говорить по случаю кончины игуаны, то привел в свое оправдание длиннющий хвост у будки и быстро повесил трубку.

Мне стоило больших усилий не представлять себе жутких картин и не ощущать столь же жуткого зловония, и я не мог вовремя притормозить мысль о том, что окоченевшая игуана неприятна в той же степени, как и теплая. Я позволил себе выпить еще бутылку пива и наконец в довольно поздний час погрузился в сон.

Завтракая, я все же еще надеялся, что Лена заблуждалась относительно условий поставки кафеля или что они в последнее время изменились. Я живу на четвертом этаже, а плитки в конце-то концов всего-навсего камни. И словно мне не довольно было тщетно надеяться на одно, я позволил себе надеяться на другое — что мой адрес может быть первым в маршрутном листе грузовика.

Он не был первым, а примерно — в той мере, в какой позволяла прихоть коллег из конторы стройматериалов, — одиннадцатым. Около полудня меня вытребовал из квартиры на лежащую где-то далеко внизу улицу некий трудяга — на нем была нарядная в светло-серо-голубую полоску рубаха, — предложил подписать документы с неведомым мне текстом и не проявил интереса к моему вопросу, какую сумму можно принять за основу наших переговоров.

Упаковки с кафелем они не то чтобы сбрасывали с грузовика лопатами, но кривая, по которой мой кафель приземлялся у входной двери, не могла быть более крутой, и по тому, как росла куча, я осознал, что в моей тесной квартире имеется на удивление обширная ванная комната.

Облицовочная плитка прибыла в удобных коробках, а в маленькие ящики было упаковано то, чем я собирался выложить пол. Я ухватил для пробы одно место обшитого деревом груза и тотчас ясно представил себе и нарушенное кровообращение, и развалины лестничного пролета из Лениного рассказа. К тому же размер ящиков вызвал в моей памяти другой груз. Как ни настойчиво уговаривал я эту мысль тотчас убраться прочь из моей головы, она оставалась и вопрошала — можно ли из тарных планок сколотить гроб для недавно почившей рептилии.

Поэтому меня вполне устроило, что господа в светло-серо-голубых рубахах торопливо, словно ограбили банк, убрались. И даже дождь меня устраивал, большие его капли начали падать на облако выхлопных газов, и на горячие следы шин, и на партию товара из Бойценбурга, Я приветствовал все, что вытесняло из моей памяти жуткие образы усопшего животного. Но в какую-то минуту в моем сознании сквозь все препоны все-таки пробился вопрос — подвязывают ли опочившим ящерицам нижнюю челюсть к верхней и как это осуществляется при многочисленности челюстных костей. Тем более что имеющийся на горле отвислый мешок, усеянный шипами, конечно же, создает дополнительное тому препятствие.

И тут я, словно убегая от самого себя, бросился к упаковкам — схватил две из них и устремился вверх по лестнице к своей двери. Когда же, едва переводя дыхание, вновь сошел вниз, то решил умерить свой пыл и при последующих восхождениях ограничиваться каждый раз одной упаковкой,

У ворот, несмотря на плохую погоду, собрались участливые прохожие. Они с жадностью поглядывали на мои стройматериалы, так что я подумал: не следует ли сказать им, что это вовсе не бесхозное добро, выброшенное последним ураганом на берег к подножию горы Пренцлауэр, то бишь на улицу Гора Пренцлауэр. Передвинув для порядка парочку пакетов и тем самым дав понять, что являюсь хозяином этой кучи кафеля, я, видимо, получил право на советы.

Вернее будет, закричали они мне со своего мола под защитной аркой ворот, прежде всего укрыть то, что упаковано в картон, ибо дождь зарядил надолго. Какого цвета вся эта груда плиток, хотели они знать, и когда я по всей правде доложил — цвета резеды, иначе говоря — желтовато-зеленый, кто-то обидчиво заявил, что кафель цвета резеды в нашем районе не принят.

— Разве не так? — обратился он с вопросом к своим собратьям. И те хором ответили:

— Не в наших местах!

В этих местах, узнал я, встречается главным образом цвет светло-зеленый, и зеленый цвет вообще, кроме цвета резеды, преобладает среди расцветки отделочных материалов для ванных комнат в этом районе. Здесь можно встретить и совсем-совсем темно-зеленый, и совсем-совсем светло-зеленый, и даже ядовито-зеленый не такай уж редкость.

— Ну вот, — воскликнул я в ответ, — точно как с игуанами, о которых Альфред Брем рассказывает, что, часто меняя свою окраску, они порой обретают промежуточный очень красивый темно-зеленый цвет

Потому ли, что резеда была отклонением от нормы, потому ли, что они разделяли отвращение большинства людей к непонятным речам, но публика в подворотне сразу же изменила свое отношение ко мне и стала наводить критику на то количество груза, которое я таскал наверх.

Когда он был в моем возрасте, сообщил Предводитель хора, он таскал на весу у живота по три, а то и по четыре таких упаковки с плиткой и при этом еще насвистывал песенку. А в те времена, добавил он, — словно бы это имело какое-то значение для веса — плитка была с голландским узором.

— Да, ядовито-зеленого цвета! — воскликнул я и взвалил на плечо очередную упаковку.

Сим замечанием я не снискал любви зрителей, но мне и без того не приходилось ждать от них помощи. Они, правда, пока я взбираюсь на свою верхотуру, наврут друг другу с три короба о том, сколько и чего только не таскали они еще на весу у своих животов, однако теперь они сильны лишь на словах, и я даже не пытался вербовать среди них шерпов для восхождения.

Итак, вновь в одиночку на вершину Нангапарбат и вновь в одиночку с загадкой, что же, ради всего святого, гонит некоторых людей пешком на горы многокилометровой высоты.

Вопреки здравому смыслу, я счел вполне возможным, что мои упаковки с кафелем, подобно губкам, предоставляют дождю убежище в своих порах. Иначе никак не понять было, почему с такой быстротой увеличивается вес груза. Все раньше и раньше добирался я до той точки, после которой к каждой ступеньке прибавлялся год — один из тех, что прожил я после двадцати.

В Райнхольды Месснеры[2] я не годился, и ко всем чертям как слава вершины Вацман[3], так и слава Фарсмана. Я человек низин и, будучи таковым, стал себя спрашивать: с чего это я, собственно говоря, должен превращать свое моечное заведение в римскую баню? Можно было бы, думал я, хромая теперь даже при спуске, подарить престарелым приверженцам зеленого цвета, что толпятся внизу, весь груз, правда, с одним условием: свой пакет каждый уносит домой на своих немощных плечах.

Однако моя готовность стать меценатом улетучилась, когда Предводитель хора, перехватив меня у ворот, осведомился, знает ли жилищное управление о кафеле для пола. Мой ответ, что столь дифференцированно свое заявление я не составлял, встречен был с явной насмешкой. Предводитель сообщил своим вассалам, что я один из тех, кто понятия не имеет о статике. Если вскорости гора Пренцлауэр поползет, так пусть вспомнят мой кафель цвета резеды и нелегальный настил пола.

Я стал искать крепкое словцо, каковым можно было бы уязвить этих ветеранов, а в плиточной куче, что и уменьшилась-то всего ничего, попытался подыскать упаковочку полегче, которую мог бы с опасной лихостью вознести на плечо, но ни того, ни другого не нашел и решил приберечь дыхание для восхождения по лестнице. На первой же площадке меня догнала Лена.

— Еще так потаскаешь, — сказала она, — и вместо плиток в ванной увидишь кафель в морге.

Мне не по душе пришлось, что меня зачислили в разряд слабаков, поэтому, сделав с усилием глубокий вдох, я словно бы между прочим спросил:

— А от чего он, собственно, умер и что ты будешь с ним теперь делать?

— Уже сделала, — ответила Лена, — но чем он болел, я не знаю, он просто захирел с тоски. Мне нужно в аптеку, я приду, как только освобожусь. Не надрывайся.

Легкий взмах руки — и она зашагала вниз, но только я стал подыматься на свои скалы, как у меня вырвался мучивший меня вопрос:

— А что ты с ним сделала?

Она поискала глазами, нет ли кого на лестнице, и, прежде чем ответить, снова поднялась на несколько ступенек:

— Н-да, что же делают с мертвым игуаном? Кое-что исключено. К примеру, мусоропровод, даже будь у нас таковой. Или поездка с лопатой за город? Рассказывай потом леснику, что ты идешь из его леса, где хоронила некоего Вильяма.

— Так, значит?

— Так, значит, — сожжение на костре.

— И ты развела костер? Где? На балконе?

— Я ничего не разводила, я воспользовалась другим огнем. В подвале соседнего дома — топкой.

— И ты отправилась туда с ним под мышкой!

— Сначала я завернула его в газеты, потом попыталась сунуть в пластиковый мешок, но все это показалось мне не очень-то подходящим. Я взяла старый льняной мешочек, на тот случай, если повстречаюсь с кем-нибудь из соседей. Ведь рядом стоит мусоросборник для черствого хлеба.

— Весьма осмотрительно! — сказал я и спросил, словно бы это имело какое-то значение: — А мешочек для булочек ты тоже сожгла? Тот, с вышитой ветряной мельницей?

— Да, а что? Ты хотел его взять?

— Нет, спасибо, — ответил я.

Теперь Лене Зимонайт и правда надо было идти.

Еще раз легкий взмах руки, а я еще раз в одиночку вверх по крутому склону. Но кряхтел я теперь не только из-за конфликта высоты и тяжести, и вздыхал я не только потому, что знал свой предел как посредник между ними. К грузу, который следовало поднять, преодолевая земное тяготение, присоединилась совсем другая нагрузка, и от нее я переводил дух с не меньшим трудом.

Мне бы надо почувствовать облегчение, поскольку дракон уже не преграждал мне доступ к Лене. Тем не менее я спускался к оставшейся плосковерхой горе плиток более удрученным, чем прежде. Праздная публика оставалась на своих местах, но я не обращал внимания на их болтовню. Внимание я обратил только на историю Лены и ее игуана и находил эту историю далеко не такой прекрасной, как историю Леды и Лебедя. У рассказа Лены постепенно отрастал зубчатый спинной гребень, и, к моему ужасу, подозрение, падавшее поначалу на животное из-за его коварства, стало постепенно переходить на страховую агентшу Зимонайт.

Я призвал себя к порядку и решительно оборвал столь дикие размышления. Покорно принимал я боль, которую причиняли мне взваленные на плечо килограммы, и ступенька за ступенькой подвергал себя наказанию, какое положено за дурные мысли

Ничего иного я и не заслужил, и вполне справедливо, что придавившая меня тягость выжимала все соки из моих хрящей и грозила сломать суставы, назначение которых не ломаться, а сгибаться. И даже то, что в повинной моей груди будто кто молотками стучал, было только справедливо.

Так наказывается человек за подлые мысли, но это не может изменить самого хода мыслей. То были размышления, мучившие меня с разных точек зрения. Словно бандиты напали они на меня, окружили, опутали. Из множества драконьих голов изрыгали они ядовитые вопросы, и поскольку я, задыхаясь, вынужден был дышать тем, что имелось в наличии, то я вдыхал их смрадный дух.

Жила-была на свете игуана, вернее, игуан, и если бы он не умер, то жил бы до сего дня. А жил бы он, так стоял бы v меня на дороге, теперь он больше не стоит у меня на дороге. Он захирел с тоски, он будто бы захирел с тоски, а не от холода ли, не соответствующего его норме? Не помог ли ему кто-то перейти в мир иной, выдав с избытком губительного свежего воздуха? Игуан грустнеет, если ему холодно, но в какой степени? А что, если грусть его глубока и безысходна, как бездна, и, может, у той бездны есть иное название — смерть?

Двойной груз из одолевших меня плиток и одолевших меня дум оказался больше того, что я в состоянии был нести. Перед моей дверью я сел на кучу плитки, выросшую уже до высоты скамьи, и стал отбиваться от наседавшей на меня мерзкой оравы точно нацеленными ударами. Смехотворно даже представить себе: фрау Зимонайт распахивает утром окна, дабы Вильям умер с горя. Как будто человек столь образованный не знает других средств для решения возникшей проблемы. Страховой агент. Аптекарша. Человек, знающий, как реализовать недозволенное и как составить неусваиваемую смесь, никогда такой человек не положился бы, желая смертельного исхода, на сверхдозу прохладного ветра.

Столь мощный полет мысли, подхватив, увлек меня, и я спросил себя строго и решительно, не считаю ли я, что в дело замешан вредоносный порошок. Почему, набросился я на себя, не дознался я сразу, на сколько и в чью пользу был застрахован почивший вечным сном Вильям И.?

Ведь если не имелось страхового полиса, не было и мотива отправлять темно-зеленую рептилию на тот свет. Ибо причина, во всяком случае, временная, каковая могла стать поводом для убийства, отпала, когда стало известно, что кафель прибывает.

А до тех пор — да, это следовало допустить — Лене Зимонайт сидеть в моем корыте в окружении жестянок сантехники было примерно так же приятно, как мне при мысли о том, что она живет в одной квартире с ядовито-зеленым тритоном. До получения кафеля — разве можно этого не признать — у Лены имелся резон для совершения преступления. Но даже и это было не столь уж важно, ибо...

Ибо, сказал я и услышал, как я это сказал. Услышал, как говорю под своей дверью, растянувшись на скамье из декоративных плиток. Прислушался к себе, рассуждавшему о деле, не поддающемся проверке, и понял, что созрел, чтобы проверить самого себя.

Фарсман! — подумал я, неслышно при этом рыча, — а теперь хватит. Лена очаровательна, Вилли умер, а тебе еще надо одолеть парочку~другую скал. Так бодро вперед, продолжай свое дело.

О бодрости, признаюсь, и речи быть не могло. Скорее уж я смахивал на увядший лист, когда, спустившись по лестнице, приземлялся на улице, держаться же молодцом силился, только пребывая на глазах деятельных пенсионеров.

Кафель я на гору втащил, ванная, выложенная кафелем, вскоре засверкала желтоватой зеленью, а в моем районе не могли же вечно разглагольствовать о более чем странном цвете ее облицовки Но наши отношения с Леной шли к концу, и в этом тоже была все еще повинна скотинка, наводящая жуть.

Мы оба, правда, делали вид, будто Вильяма никогда не существовало, и что касается меня, то я допускаю, что он умер естественной смертью. Однако в квартиру разведенных Зимонайтов я по-прежнему не ходил, не зная теперь, как объяснить это Лене. Да и о возникшем подозрении лучше было помалкивать.

Но в силу коварства игуана, которое отличает его нрав, несчастный червь все время напоминал мне о себе. Напоминал, когда я слышал, как прекрасная аптекарша плещется в окаймленной зеленью ванне. Напоминал, когда я шагал по своей лестнице, зная текстуру каждой ступеньки. Напоминал, когда я пользовался тем самым таксофоном. Напоминал, когда речь заходила о сильном холоде, и напоминал при каждом слове, сказанном близко от огня.

Хуже всего было как-то на днях, когда Лена принесла свежий хлеб от булочника. Мешочек, в котором она несла под мышкой хлебобулочные изделия, тоже был свежим. Один из обычных льняных мешочков с душещипательной вышивкой. Полагаю, это была мельница. И еще, полагаю я, придется мне расстаться с Леной Зимонайт. Все должно совершиться любовно — ведь ко мне Лена относилась любовно. Лучше всего, если я обменяюсь и уеду из этих мест, может, куда-нибудь на окраину. При моей свежеоблицованной ванной у меня, думаю, вряд ли возникнут проблемы.

ВЗАПСИС

Берлин считается местом, в котором вполне можно жить, но, получив туристическую путевку на Волгу, я сказал себе: это что-то новенькое. Правда, мне давно хотелось на Балатон, однако путевку выделили не на Балатон. А на Волгу.

Когда мы подходили к Астрахани, я разговорился с двумя русскими учительницами, благодаря чему узнал многое о восстаниях стрельцов, о Золотой Орде и о Киевской Руси, а в известном смысле кое-что и о моем родном крае.

Путешествуя на пароходе, человек, видимо, позволяет себе расслабиться, вот почему, когда выяснилось что обе дамы, кстати говоря — мать и дочь, и обе из Казани, — ни разу еще не бывали в немецких землях, но с удовольствием побывали бы там, я тотчас предложил, пусть в таком случае приезжают ко мне в гости.

Это не так просто, услышал я в ответ, поскольку их официальные инстанции желают видеть приглашение по установленной форме, засвидетельствованное дружественными официальными инстанциями. И тогда я, обдуваемый волжским ветром у Астрахани, объявил о своей готовности такой документ получить.

Однако же мои способности улаживать дела в официальных учреждениях весьма ограниченны, хотя кое-кого из моих друзей это удивляет.

Ты же бухгалтер! — говорят они и не очень-то мне верят. Как будто я руковожу теми операциями, которые на самом деле я всего лишь регистрирую. Я не вершу никаких дел, я лишь аккуратно провожу их по счетам.

Тем не менее, вернувшись с берегов Волги на берега Шпрее, я как-то раз после работы с этаким ретивым видом отправился в полицию, в отдел прописки. Настроение мое сразу же упало, стоило мне увидеть переполненный зал ожидания. Помещение это было таким, каких я знал предостаточно. Тут вся жизнь оказывается в каком-то застое.

Поздние часы приема в официальных инстанциях задуманы для таких трудящихся, как я, однако скамьи были заняты в основном гражданами куда более старого образца. Но как старые, так и молодые уставились на меня словно на непрошеного гостя, что вламывается в некое общество и подрывает его накрепко замкнутые круги. К тому же, видимо, все ждали от меня чего-то еще кроме приветствия, а поскольку я ничего такого не изрек, какой-то пожилой человек сказал мне:

— Вы должны спросить, кто здесь последний.

Я послушно осведомился, и старик ответил:

— Я!

Он явно был горд тем, что дал мне указание и сумел в односложном слове выразить полное удовлетворение. Он больше не последний, теперь последний — я, и я задавался вопросом, не надо ли написать крупными буквами: «Последний — я, я — последний».

Однако из дальнейших разговоров я понял, что принят в их круг, а еще некогда в школе мне говорили о симметрии круга. В нем нет ни начала, ни конца и, стало быть, ничего первого или последнего, что мне очень нравилось.

Воспоминание это успокоило меня, и я понял, что преувеличиваю, считая, что в зале жизнь оказывается в застое. Ведь жизнь твоя не ограничена этим залом, и занят ты не только делом, с которым пришел сюда. Ожидание — это лишь часть твоей жизни.

Впрочем, я ведь по доброй воле отправился в отдел прописки и присоединился к заявителям, дабы оказать дружескую услугу; в отличие от кое-кого из сотоварищей по ожиданию, я пришел с совершенно ясным делом, которое требовало лишь регистрации. Здесь заботились о порядке, а порядок должен быть.

Осмыслив все это, я расслабился и ничуть не испугался, когда раздалось какое-то странное урчание и на стекле ящичка над дверью засветилась бледная надпись: «Следующий, пожалуйста!»

Ожидавшие, правда, либо болтали о пустяках, либо в который раз перечитывали не слишком-то информативную газету, либо — словно обидевшись — пялились куда-то в пространство, однако, главным образом, как теперь выяснилось, все готовились услышать сигнал. Я обратил внимание: не каждый прервал свое затянувшееся занятие и поднял голову, чтобы понять, кто же будет следующий, Следующий, следующий, однако совсем уж не проводить взглядом входившего в кабинет не мог никто. Взгляды одних непритворно говорили о желании знать, что заставило их ближнего перешагнуть порог канцелярии, другие взгляды, скорее полувзгляды, а то, пожалуй, и четвертьвзгляды, блюли последовательность: если это следующий, то когда же моя очередь?

Но как только закрылась дверь в канцелярию, снова наросло напряжение, возникающее из ситуации, в которой человеку оставаться не хочется. Тут даже появление новых посетителей давало лишь слабую разрядку. Кто теперь приходил, не менял ничего в расстоянии между своим местом в очереди и местом следующего под светящимся табло.

Я, правда, смотрел на вошедшую после меня женщину с повышенным интересом, так как только благодаря ей я был окончательно включен в процесс продвижения посетителей. Теперь я не просто следую, как последний за движущейся очередью, теперь меня будут еще и подталкивать.

Вошедшая была, казалось, хорошо знакома с организационными формами ожидания. Она окинула всех нас, стоявших до нее, взглядом, пересчитала наше число в минуты, из минут вычислила часы, и когда уголки ее губ опустились, стало ясно: для нее слишком долго.

К тому же в тоне, каким она задала ожидаемый вопрос, слышалось неудовольствие, и я ершисто подумал: «Да милейшая, мы хочешь не хочешь все должны пройти!» Однако мое чистосердечное признание в том, что я последний, вряд ли звучало ершисто. Иначе моя сменщица еще подумала бы, прежде чем обратиться ко мне со своим наглым требованием, а она сразу же выложила его, облачив в форму вопроса:

— Простите, вы не пропустите меня?

Не всегда удается сделать хорошую мину при плохой игре и не всегда удается построить вопрос так, чтобы из настоятельного требования он превратился в вежливую просьбу. Это был как раз такой случай, и сообразно с ним я спросил:

— А почему, собственно?

Связано с художественной самодеятельностью, ответила посетительница, только теперь, казалось, заметив, что все присутствующие принимают участие в нашем разговоре. Какое она на то имела право, не знаю, но взглядом и жестами она сумела внушить нашим сотоварищам по ожиданию, что я единственный в зале, кому, несмотря на столь исчерпывающее объяснение, требуется еще что-то. Она потянула меня в глубь эркера, в котором я сидел, и заговорила со мной, как говорят с больными:

— В восемнадцать часов будут продавать болгарские гитары фирмы «Русалка», место производства — Кремона, такую гитару я хочу купить.

Я, не зная, как мне иначе защититься, сказал:

— Кремона вовсе не в Болгарии.

— Но это написано на гитарах, — возразила посетительница, — и написано кириллицей. Я полагаю, для перестраховки.