Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур (ночи 170-249)

Ночь, дополняющая до ста семидесяти

Когда же настала ночь, дополняющая до ста семидесяти, Шахразада сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что был в древние времена и минувшие века и столетия царь, которого звали царь Шахраман. И был он обладателем большого войска и челяди и слуг, но только велики сделались его годы, и кости его размякли, и не было послано ему ребёнка.

И он размышлял про себя и печалился и беспокоился и пожаловался на это одному из своих везирей и сказал: "Я боюсь, что, когда умру, царство погибнет, так как я не найду среди моих потомков кого-нибудь, чтобы управлять им после меня". И тот везирь отвечал ему: "Быть может, Аллах совершит впоследствии нечто; положись же на Аллаха, о царь, и взмолись к нему".

И царь поднялся, совершил омовение и молитву в два раката и воззвал к великому Аллаху с правдивым намерением, а потом он призвал свою жену на ложе и познал её в это же время, и она зачала от него, по могуществу Аллаха великого.

А когда завершились её месяцы, она родила дитя мужского пола, подобное луне в ночь полнолуния, и царь назвал его Камар-аз-Заманом и обрадовался ему до крайней степени. И он кликнул клич, чтобы город украсили, и город был украшен семь дней, и стучали в барабаны и били в литавры. А младенцу царь назначил кормилиц и нянек, и воспитывался он в величии и неге, пока не прожил пятнадцать лет. И он превосходил всех красотою и прелестью и стройностью стана и соразмерностью, и отец любил его и не мог с ним расстаться ни ночью, ни днём.

И отец мальчика пожаловался одному из своих везирей на великую любовь свою к сыну и сказал: "О везирь, поистине я боюсь, что дитя моё, Камар-аз-Замана, постигнут удары судьбы и случайности, и хочу я женить его в течение моей жизни". - "Знай, о царь, - ответил ему везирь, - что жениться значит проявить благородство нрава, и правильно будет, чтобы ты женил твоего сына, пока ты жив, раньше, чем сделаешь его султаном".

И тогда царь Шахраман воскликнул: "Ко мне моего сына Камар-аз-Замана!" И тот явился, склонив голову к земле от смущения перед своим отцом. И отец сказал ему: "О Камар-аз-Заман, я хочу тебя женить и порадоваться на тебя, пока я жив", - а юноша ответил: "О батюшка, знай, что нет у меня охоты к браку и душа моя не склонна к женщинам, так как я нашёл много книг и рассуждений об их коварстве и вероломстве. И поэт сказал:

А коли вы спросите о жёнах, то истинно Я в женских делах премудр и опытен буду. И если седа глава у мужа иль мало средств, Не будет тогда ему в любви их удела.

А другой сказал:

Не слушайся женщин - вот покорность прекрасная, Несчастлив тот юноша, что жёнам узду вручил: Мешают они ему в достоинствах высшим стать, Хотя бы стремился он к науке лет тысячу".

А окончив свои стихи, он сказал: "О батюшка, брак - нечто такое, чего я не сделаю никогда, хотя бы пришлось мне испить чашу гибели".

И когда султан Шахраман услышал от своего сына такие слова, свет стал мраком перед лицом его, и он сильно огорчился..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят первая ночь

Когда же настала сто семьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь Шахраман услышал от своего сына такие слова, свет стал мраком перед лицом его, и он огорчился, что его сын Камар-аз-Заман не послушался, когда он посоветовал ему жениться. Но из-за сильной любви к сыну он не пожелал повторить ему эти речи и гневить его, а, напротив, проявил заботливость и оказал ему уважение и всяческую ласку, которой можно привлечь любовь к сердцу. А при всем этом Камар-аз-Заман каждый день становился все более красив, прелестен, изящен и изнежен.

И царь Шахраман прождал целый год и увидел, что тот сделался совершенен по красноречию и прелести, и люди теряли из-за него честь. Все веющие ветры разносили его милости, и стал он в своей красоте искушением для влюблённых и по своему совершенству - цветущим садом для тоскующих. Его речи были нежны, и лицо его смущало полную луну, и был он строен станом, соразмерен, изящен и изнежен, как будто он ветвь ивы или трость бамбука. Его щека заменяла розу и анемон, а стан его - ветку ивы, и черты его были изящны, как сказал о нем говоривший:

Явился он, и сказали: "Хвала творцу!" Прославлен тот, кем он создан столь стройным был" Прекрасными всеми всюду владеет он, И все они покоряться должны ему, Слюна его жидким мёдом нам кажется, Нанизанный ряд жемчужин - в устах его. Все прелести он присвоил один себе И всех людей красотою ума лишил. Начертано красотою вдоль щёк его: "Свидетель я, - нет красавца опричь его".

А когда Камар-аз-Заману исполнился ещё один год, его отец призвал его к себе и сказал ему; "О дитя моё, не выслушаешь ли ты меня?" И Камар-аз-Заман пал на Землю перед своим отцом из почтительного страха перед ним, и устыдился и воскликнул: "О батюшка, как мне тебя не выслушать, когда Аллах мне велел тебе повиноваться и не быть ослушником?"

"О дитя моё, - сказал ему тогда царь Шахраман, - Знай, что я хочу тебя женить и порадоваться на тебя при жизни и сделать тебя султаном в моем царстве прежде моей смерти".

И когда Камар-аз-Заман услышал это от своего отца, он ненадолго потупил голову, а потом поднял её и сказал: "О батюшка, такое я не сделаю никогда, хотя бы пришлось мне испить чашу гибели. Я знаю и уверен, что великий Аллах вменил мне в обязанность повиноваться тебе, но, ради Аллаха, прошу тебя, не принуждай меня к браку и не думай, что я женюсь когда-либо в моей жизни, так как я читал книги древних и недавно живших и осведомлён о том, какие их постигли от женщин искушения, бедствия и беспредельные козни, и о том, что рассказывают про их хитрости. А как прекрасны слова поэта:

Распутницей кто обманут, Тому не видать свободы, Хоть тысячу он построит Покрытых железом замков. Ведь строить их бесполезно, И крепости не помогут, И женщины всех обманут - Далёких так же, как близких, Они себе красят пальцы И в косы вплетают ленты И веки чернят сурьмою, И пьём из-за них мы горесть,

А как прекрасны слова другого:

Право, женщины, если даже звать к воздержанию их, - Кости мёртвые, что растерзаны хищным ястребом. Ночью речи их и все тайны их тебе отданы, А наутро ноги и руки их не твои уже. Точно хан они, где ночуешь ты, а с зарёй - в пути, И не знаешь ты, кто ночует в нем, когда нет тебя".

Услышав от своего сына Камар-аз-Замана эти слова и поняв эти нанизанные стихи, царь Шахраман не дал ему ответа вследствие своей крайней любви к нему и оказал ему ещё большую милость и уважение.

И собрание разошлось в тот же час, и, после того как собрание было распущено, царь позвал своего везиря и уединился с ним и сказал ему: "О везирь, поведай мне, как мне поступить с моим сыном Камар-аз-Заманом, как женить его..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят вторая ночь

Когда же настала сто семьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царь потребовал к себе везиря и уединился с ним и сказал ему: "О везирь, скажи мне, как мне поступить с моим сыном Камар-аз-Заманом. Я спросил у тебя совета насчёт его брака, и это ты мне посоветовал его женить, прежде чем я сделаю его султаном. Я говорил с сыном о браке много раз, но он не согласился со мною; посоветуй же мне теперь, о везирь, что мне делать?" - "О царь, - ответил везирь, - потерпи ещё год, а потом, когда ты захочешь заговорить с твоим сыном об этом деле, не говори тайком, но заведи с ним речь в день суда, когда все везири и эмиры будут присутствовать и все войска будут стоять тут же. И когда эти люди соберутся, пошли в ту минуту за твоим сыном Камар-аз-Заманом и вели ему явиться, а когда он явится, скажи ему о женитьбе в присутствии везирей и вельмож и обладателей власти. Он обязательно устыдится и не сможет тебе противоречить в их присутствии".

Услышав от своего везиря эти слова, царь Шахраман обрадовался великою радостью и счёл правильным его мнение и наградил его великолепным платьем. И царь Шахраман не говорил со своим сыном Камар-аз-Заманом год о женитьбе. И с каждым днём из дней, что проходили над ним, юноша становился все более красив, прекрасен, блестящ и совершенен, и достиг он возраста близкого к двадцати годам, и Аллах облачил его в одежду прелести и увенчал его венцом совершенства. И око его околдовывало сильнее, чем Харут, а игра его взора больше сбивала с пути, чем Тагут. Его щеки сияли румянцем, и веки издевались над острорежущим, а белизна его лба говорила о блестящей луне, и чернота волос была подобна мрачной ночи. Его стан был тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма; вид его боков возбуждал горесть, и стан его сетовал на тяжесть бёдер, и прелести его смущали род людской, как сказал о нем кто-то из поэтов в таких стихах:

Я щекой его и улыбкой уст поклянусь тебе И стрелами глаз, оперёнными его чарами" Клянусь мягкостью я боков его, остриём очей, Белизной чела и волос его чернотой клянусь. И бровями теми, что сон прогнали с очей моих, Мною властвуя запрещением и велением, И ланиты розой и миртой нежной пушка его, И улыбкой уст и жемчужин рядом во рту его, И изгибом шеи и дивным станом клянусь его, Что взрастил гранатов плоды своих на груди его, Клянусь бёдрами, что дрожат всегда, коль он движется, Иль спокоен он, клянусь нежностью я боков его; Шелковистой кожей и живостью я клянусь его, И красою всей, что присвоена целиком ему, И рукой его, вечно щедрою, и правдивостью Языка его, и хорошим родом, и знатностью. Я клянусь, что мускус, дознаться коль, - аромат его, И дыханьем амбры нам веет ветер из уст его. Точно так же солнце светящее не сравнится с ним, И сочту я месяц обрезком малым ногтей его".

И затем царь Шахраман слушал речи везиря ещё год, пока не случился день праздника..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят третья ночь

Когда же настала сто семьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Шахраман послушался совета везиря и ждал ещё год, пока не случился день праздника. И пришёл день суда, и зал собраний царя наполнился тогда эмирами, везирями, вельможами царства и воинами и людьми власти, а затем царь послал За своим сыном Камар-аз-Заманом, и тот, явившись, три раза поцеловал землю меж рук своего отца и встал перед ним, заложив руки за спину.

И его отец сказал ему: "Знай, о дитя моё, что я послал за тобой и велел тебе на сей раз явиться в это собрание, где присутствуют перед нами все вельможи царства, только для того, чтобы дать тебе одно приказание, насчёт которого ты мне не прекословь. А именно: ты женишься, ибо я желаю женить тебя на дочери какого-нибудь царя и порадоваться на тебя прежде моей смерти".

Услышав это от своего отца, Камар-аз-Заман опустил ненадолго голову к земле, а затем поднял голову к отцу, и его охватили в эту минуту безумие юности и глупость молодости, и он воскликнул: "Что до меня, то я никогда не женюсь, хотя бы мне пришлось испить чаши гибели, а что касается тебя, то ты старец великий по годам, но малый по уму! Разве ты не спрашивал меня о браке раньше сегодняшнего дня уже дважды, кроме этого раза, а я не соглашался на это?"

Потом Камар-аз-Заман разъединил руки, заложенные за спину, и засучил перед своим отцом рукава до локтей, будучи гневен, и сказал своему отцу много слов, и сердце его волновалось, и его отец смутился, и ему стало стыдно, так как это случилось перед вельможами его царства и воинами, присутствовавшими на празднике. А потом царя Шахрамана охватила ярость царей, и он закричал на своего сына, так что устрашил его, и крикнул невольникам, которые были перед ним, и сказал им: "Схватите его!"

И невольники побежали к царевичу, обгоняя друг друга, и схватили его и поставили перед его отцом, и тот приказал скрутить ему руки, и Камар-аз-Замана скрутили и поставили перед царём, и он поник головой от страха и ужаса, и его лоб и лицо покрылись жемчугом испарины, и сильное смущение и стыд охватили его.

И тогда отец стал бранить и ругать его и воскликнул: "Горе тебе, о дитя прелюбодеяния и питомец бесстыдства! Как может быть таким твой ответ мне перед моей стражей и воинами! Но тебя ещё до сих пор никто не проучил..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят четвёртая ночь

Когда же настала сто семьдесят четвёртая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Шахраман сказал своему сыну Камар-аз-Заману: "Как может быть таким твой ответ мне перед моей стражей и воинами! Но тебя ещё до сих пор никто не проучил! Разве ты не знаешь, что если бы поступок, который совершён тобою, исходил от простолюдина из числа простых людей, Это было бы с его стороны очень гадко?"

Потом царь велел своим невольникам развязать скрученного Камар-аз-Замана и заточить его в одной из башен крепости. Тогда его взяли и отвели в древнюю башню, где была разрушенная комната, а посреди комнаты был развалившийся старый колодец. И комнату подмели и вытерли там пол и поставили в ней для Камар-азЗамана ложе, а на ложе ему постлали матрас и коврик и положили подушку и принесли большой фонарь и свечу, так как в этой комнате было темно днём.

А затем невольники ввели Камар-аз-Замана в это помещение и у дверей комнаты поставили евнуха. И Камараз-Заман поднялся на ложе, с разбитым сердцем и печальной душой, и он упрекал себя и раскаивался в том, что произошло у него с отцом, когда раскаяние было ему бесполезно. "Прокляни, Аллах, брак и девушек и обманщиц женщин! - воскликнул он. - О, если бы я послушался моего отца и женился! Поступи я так, мне было бы лучше, чем в этой тюрьме".

Вот что было с Камар-аз-Заманом. Что же касается его отца, то он пребывал на престоле своего царства остаток дня, до времени заката, а затем уединился с везирем и сказал ему: "Знай, о везирь, ты был причиной всего того, что произошло между мной и моим сыном, так как ты посоветовал мне то, что посоветовал. Что же ты посоветуешь мне делать теперь?" - "О царь, - ответил ему везирь, - оставь твоего сына в тюрьме на пятнадцать дней, а потом призови его к себе и вели ему жениться: он не будет тебе больше противоречить..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят пятая ночь

Когда же настала сто семьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь сказал царю Шахраману: "Оставь твоего сына в тюрьме на пятнадцать дней, а потом призови его к себе и вели ему жениться: он не будет тебе больше противоречить".

И царь последовал совету везиря. Он пролежал эту ночь с сердцем, занятым мыслью о сыне, так как любил его великой любовью, ибо не было у него другого ребёнка. А к царю Шахраману всякую ночь приходил сон только тогда, когда он клал руку под голову своему сыну Камар-аз-Заману. И царь провёл эту ночь с умом расстроенным из-за сына, и он ворочался с боку на бок, точно лежал на углях дерева - гада, и его охватило беспокойство, и сон не брал его всю эту ночь. И глаза его пролили слезы, и он произнёс такие стихи:

"Долга надо мною ночь, а сплетники дремлют. "Довольно тебе души, разлукой смущённой, - Я молвил (а ночь моя ещё от забот длинней), - Ужель не вернёшься ты, сияние утра? -

И слова другого:

Как заметил я, что Плеяд глаза сном смежаются, И укрылся звезда Севера дремотой, А Медведица в платье горести обнажила лик, - Тотчас понял я, что свет утренний скончался".

Вот что было с царём Шахраманом. Что же касается Камар-аз-Замана, то когда пришла к нему ночь, евнух подал ему фонарь, зажёг для него свечу и вставил её в подсвечник, а потом он подал ему кое-чего съестного, и Камар-аз-Заман немного поел. И он принялся укорять себя за то, что был невежой по отношению к отцу, и сказал своей душе: "О душа, разве ты не знаешь, что сын Адама - заложник своего языка и что именно язык человека ввергает его в гибель?"

А потом глаза его пролили слезы, и он заплакал о том, что совершил. С болящей душой и расколовшимся сердцем он до крайности раскаивался в том, как он поступил по отношению к отцу, и произнёс:

"Знай: смерть несут юноше оплошности уст его, Хотя не погибнет муж, оплошно ступив ногой, Оплошность из уст его снесёт ему голову, А если споткнётся он, - здрав будет со временем".

А когда Камар-аз-Заман кончил есть, он потребовал, чтобы ему вымыли руки, и невольник вымыл ему руки после еды, и затем Камар-аз-Заман поднялся и совершил предзакатную и ночную молитву и сел..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят шестая ночь

Когда же настала сто семьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман, сын царя Шахрамана, совершил предзакатную и ночную молитву и сидел на ложе, читая Коран. Он прочёл главы "О корове", "Семейство Имрана", "Я-Син", "Ар-Рахман", "Благословенна власть", "Чистосердечие" и "Главы-охранительницы" и закончил молением и возгласом: "У Аллаха ищу защиты!"

А потом он лёг на ложе, на матрас из мадинского атласа, одинаковый по обе стороны и набитый иракским шёлком, а под головой у него была подушка, набитая перьями страуса. И когда он захотел лечь, он снял верхнюю одежду и, освободившись от платья, лёг в рубахе из тонкой вощёной материи, а голова его была покрыта голубой мервской повязкой. И в тот час этой ночи Камараз-Заман стал подобен луне, когда она бывает полной в четырнадцатую ночь месяца. Потом он накрылся шёлковым плащом и заснул, и фонарь горел у него в ногах, а свеча горела над его головой, и он спал до первой трети ночи, не зная, что скрыто для него в неведомом и что ему предопределил ведающий сокровенное.

И случилось по предопределённому велению и заранее назначенной судьбе, что эта башня и эта комната были старые, покинутые в течение многих лет. И в комнате был римский колодец, где пребывала джинния, которая жила в нем. А звали её Маймуна, и была она из потомства Иблиса проклятого и дочерью Димирьята, одного из знаменитых царей джиннов..."

И Шахразаду застигло утро, в она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят седьмая ночь

Когда же настала сто семьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что эту джиннию звали Маймуна, и была она дочерью Димирьята, одного из знаменитых царей джиннов.

И когда Камар-аз-Заман проспал до первой трети ночи, эта ифритка поднялась из римского колодца и направилась к небу, чтобы украдкой подслушивать, и, оказавшись на верху колодца, она увидела свет, который горел в башне, в противность обычаю. А ифритка эта жила в том месте долгий срок лет, и она сказала про себя: "Я ничего такого здесь раньше не видела", - и, увидев свет, она изумилась до крайности, и ей пришло на ум, что этому обстоятельству непременно должна быть причина.

И она направилась в сторону этого света и, увидев, что он исходит из комнаты, подошла к ней и увидала евнуха, который спал у дверей комнаты. А войдя в комнату, она нашла там поставленное ложе и на нем спящего человека, и свеча горела у него в головах, а фонарь горел у его ног. И ифритка Маймуна подивилась этому Свету и мало-помалу подошла к нему и, опустив крылья, встала у ложа.

Она сняла плащ с лица Камар-аз-Замана и взглянула на него и некоторое время стояла, ошеломлённая его красотою и прелестью, и оказалось, что сияние его лица сильнее света свечки, и лицо его мерцало светом, и глаза его, во сне, стали как глаза газели, и зрачки его почернели и щеки зарделись и веки расслабли, а брови изогнулись, как лук, и повеяло от него благовонным мускусом, как сказал о нем поэт:

Я лобзал его, и чернели томно зрачки его, Искусители, и щека его алела. О душа, коль скажут хулители, что красе его Есть подобие, так скажи ты им: "Подайте!"

И когда ифритка Маймуна, дочь Димирьята, увидала его, она прославила Аллаха и воскликнула: "Благословен Аллах, лучший из творцов!" (А эта ифритка была из правоверных джиннов.) Она продолжала некоторое время смотреть в лицо Камар-аз-Замана, восклицая: "Нет бога, кроме Аллаха!" - и завидуя юноше, завидуя его красоте и прелести, и потом сказала про себя: "Клянусь Аллахом, я не буду ему вредить и никому не дам его обидеть и выкуплю его от всякого зла! Поистине, это красивое лицо достойно лишь того, чтобы на него смотрели и прославляли за него Аллаха. Но как могло случиться, что родные положили его в это разрушенное место; если бы к нему сейчас явился кто-нибудь из наших маридов, он наверное погубил бы "его".

Потом ифритка склонилась над Камар-аз-Заманом и поцеловала его между глаз, а после этого она опустила плащ ему на лицо и, накрыв его, распахнула крылья и полетела в сторону неба. Она вылетела из-под сводов той комнаты и продолжала лететь по воздуху, поднимаясь ввысь, пока не приблизилась к нижнему небу. И вдруг она услыхала хлопанье крыльев в воздухе и направилась на этот шум. И когда она приблизилась, то оказалось, что Это ифрит, которого звали Дахнаш, и Маймуна низверглась на него, как низвергается ястреб.

И когда Дахнаш почуял её и узнал, что это Маймуна, дочь царя джиннов, он испугался, и у него затряслись поджилки. И он попросил у неё защиты и сказал ей: "Заклинаю тебя величайшим, благороднейшим именем, и вышним талисманом, что вырезан на перстне Сулеймана, будь со мною мягкой и не вреди мне!"

И Маймуна услышала от Дахнаша эти слова, и сердце её сжалилось над ним, и она сказала: "Ты заклинаешь меня, о проклятый, великою клятвой, но я не отпущу тебя, пока ты не расскажешь, откуда ты сейчас прилетел".

"О госпожа, - ответил ифрит, - знай, что прилетел я из крайних городов Китая и с внутренних островов. Я расскажу тебе о диковине, которую я видел в эту ночь, и если ты найдёшь, что мои слова - правда, позволь мне лететь своей дорогой и напиши мне твоей рукой свидетельство, что я твой вольноотпущенник, чтобы мне не причинил зла никто из племени джиннов - летающих, вышних, нижних или ныряющих".

И Маймуна спросила его: "Что же ты видел этой ночью, о лжец, о проклятый? Рассказывай и не лги мне, желая спастись от меня своей ложью. Клянусь надписью, вырезанной в гнезде перстня Сулеймана ибн Дауда, - мир с ними обоими! - если твои слова не будут правдивы, я вырву тебе перья своей рукой, порву твою кожу и переломаю тебе кости!" И ифрит Дахнаш, сын Шамхураша крылатого, ответил ей; "Я согласен, о госпожа, на это условие..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят восьмая ночь

Когда же настала сто семьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло меня, о счастливый царь, что Дахнаш ответил Маймуне: "Я согласен, о госпожа, на это условие, - а потом он сказал: - Знай, о госпожа, что этой ночью я улетел с внутренних островов в землях китайских (а это земля царя аль-Гайюра, владыки островов и земель и семи дворцов). И у этого Варя я видел дочку, лучше которой не сотворил Аллах в её время. Я не могу тебе описать её, так как мой язык не имеет сил, чтобы её описать как должно, но я упомяну о некоторых её качествах приблизительно. Её волосы - как ночь разлуки и расставанья, а лицо её - точно дни единенья, и отлично описал её тот, кто сказал:

Распустила три она локона из волос своих Ночью тёмною и четыре ночи явила нам, И к луне на небе лицом она обратилась, И явила мне две луны она одновременно.

И нос её - как острие полированного меча, а щеки - точно алое вино. Её щеки похожи на анемон, и губы её - точно кораллы или сердолик, её слюна желаннее вина, и вкус её погасит мучительный огонь. Её языком движет великий разум и всегда готовый ответ, и грудь её - искушение для тех, кто её видит. Слава же тому, кто её сотворил и соразмерил!

И две руки её круглые и гладкие, как сказал о ней поэт, охваченный любовью:

И кисти, которые, браслетов не будь на них, Текли бы из рукавов, как быстрый ручей течёт.

А груди её точно две шкатулки из слоновой кости, сиянье которых заимствуют луна и солнце. И живот у неё в свёрнутых складках, как складки египетских материи, расшитых парчой, и складки эти подобны бумажным свиткам. И доходит это все до тонкого стана, подобного призраку воображения, а он покоится на бёдрах, похожих на кучи песку, и сажают они её, когда она хочет встать, я пробуждают её, когда она хочет спать, как сказал поэт (и хорошо сказал):

И бедра её ко слабому прикрепились, А бедра ведь те и к ней и ко мне жестоки. Как вспомню я их, меня поднимут они тотчас, Её же они, коль встанет она, посадят.

И этот таз обременяет две ляжки, округлённые и гладкие, а икры её - точно столбы из жемчуга, и все это носят ноги, тонкие и заострённые, как острие копья, - творение заботливого, судящего. И подивился я их малым размерам: как могут они носить то, что над ними? И я был краток в описании и кончаю его, боясь затянуть..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Сто семьдесят девятая ночь

Когда же настала сто семьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что ифрит Дахнаш ибн Шамхураш говорил ифритке Маймуне: "И я был краток в описании её, боясь его затянуть".

И, услышав описание этой девушки и её красоты и прелести, Маймуна изумилась, а Дахнаш сказал ей: "Поистине, отец этой девушки могучий царь, витязь нападающий, погружающийся в шум битв и ночью и днём. И не страшится он смерти и не боится кончины, ибо он жестокий несправедливец и мрачный видом покровитель.

Он обладает войсками и отрядами, областями, островами, городами и домами, и зовут его царь аль-Гайюр, владыка островов, морей и семи дворцов. И любил он свою дочь, ту девушку, которую я описал тебе, сильной любовью. Из-за своей любви к ней он свёз к себе богатства всех царей и построил ей семь дворцов - каждый дворец особого рода: первый дворец - из хрусталя, второй - из мрамора, третий - из китайского железа, четвёртый дворец - из руд и драгоценных камней, пятый - из глины, разноцветных агатов и алмазов, шестой дворец - из серебра и седьмой - из золота.

И он наполнил эти семь дворцов разнообразными, роскошными коврами из шелка, золотыми и серебряными сосудами и всякой утварью, которая нужна царям. И он приказал своей дочери жить в каждом из этих дворцов часть года, а затем переезжать в другой дворец. А имя её - царевна Будур.