Стивен Кинг

Исход

(Том 2)

КНИГА ВТОРАЯ

НА ГРАНИ

2 августа — 6 сентября 1990 года

«Мэйфлауэр» под звездно-полосатым стягом -

Так звался наш корабль свободы и отваги.

Путь к истине во мраке был один,

Но в нас всегда звучал американский гимн.

Теперь все позади, хотя воспоминанье живо -

Нельзя под куполом небес все время быть счастливым…

Пол Саймон

Мы ищем подъезда и места парковки,

Где жареный гамбургер ждет нас в духовке,

Где песни всю ночь для тебя, США,

Под солнцем твоим мы живем, США,

И все, что захочешь, найдешь в США!

Чак Берри

Глава 1

Размахивая согнутыми в локтях руками, пошатываясь от усталости, он наконец-то преодолел долгий подъем, чувствуя, как солнечный жар пытается превратить содержимое его желудка в жаркое и с тем же рвением зажарить его мозги.

Уходящая вдаль лента межштатного шоссе мерцала в отражении солнечного света. Когда-то он был Дональдом Мервином Элбертом, теперь же он навсегда, на веки вечные, стал Мусорщиком, и вот он созерцал сказочный город Сибола.

Давно ли он шел на запад? Как долго после встречи с Малышом? Один Господь ведает, Мусорщик же не знал. То были дни. Ночи. О, ночи он помнил!

Он стоял в своих лохмотьях, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя с высоты на Сиболу. Город, который был ему Обещан. Город Мечты. Сам же Мусорщик являл собой настоящую развалину. Кисть руки, которую он сломал, спрыгнув с лестницы, огибающей нефтяную цистерну, еще не зажила до конца, она представляла собой бесформенное месиво, обмотанное грязным обтрепанным бинтом. Все пальцевые фаланги были странным образом вывернуты, превращая руку в лапу Квазимодо. Все его левое предплечье представляло собой массу плохо заживающего горелого мяса. Рука уже не пахла дурно и не гноилась, но вновь наросшая плоть была лишена волосяного покрова и имела розоватый оттенок, какой бывает у дешевой куклы. Его ухмыляющееся лицо безумца, загоревшее и шелушащееся от загара, обросшее неряшливой бородой, покрывали шрамы, полученные от падения головой вниз с велосипеда, когда переднее колесо вдруг рассорилось с велосипедной рамой. На нем были выцветшая голубая рабочая блуза с пятнами от разрастающихся под мышками полукружий пота и грязные вельветовые брюки. Его рюкзак, еще недавно совсем новый, приобрел стиль и форму своего хозяина — одна лямка была порвана, Мусорщик связал ее обрывки как можно крепче, и теперь рюкзак косо висел на спине, словно ставня посещаемого призраками дома. Он был весь в пыли, в складках его одежды залег песок пустыни. На ногах были кроссовки, зашнурованные обрывками бечевки над ними виднелись поцарапанные, покрасневшие от постоянного трения о песок щиколотки, никогда не ведавшие носков.

Мусорщик пристально всматривался в раскинувшийся далеко внизу город. Затем обратил лицо к беспощадному небу горохового цвета, к неистово палящему августовскому солнцу, которое обволакивало его печным жаром. Он закричал. Это был триумфальный вопль дикаря, очень похожий на тот крик, который издала Сьюзен Штерн, когда раскалывала череп Кролику Роджеру прикладом его же собственного ружья.

С трудом управляя непослушными ногами, он начал дикий танец победителя на раскаленной блестящей поверхности межштатного шоссе № 15, в то время как ветер пустынь сирокко беспрестанно гнал песок через шоссе, а голубые вершины хребтов, как и тысячи лет назад, равнодушно ощеривали свои острые клыки в сверкающее синью небо. По другую сторону шоссе, почти полностью погребенные в песках, лежали «линкольны» и «ти-берды» с мумифицированными стеклами. Впереди виднелся перевернутый пикап, почти полностью занесенный песком, за исключением колес и шатунных панелей.

Мусорщик танцевал. Его ноги в кое-как зашнурованных, бесформенных кроссовках отбивали пьяный такт неведомого матросского танца. Оборванные полы блузы развевались на ветру. Фляга с металлическим звоном ударялась о рюкзак. Обтрепанные концы бинта трепетали в горячем дыхании сирокко. Блестела мокнущая розовая глянцевость ожогов. На висках вздулись часовые пружинки вен. Вот уже не менее недели он жарился на этой сковороде Всевышнего, двигаясь на юго-запад, пересекая штат Юта, захватывая часть Аризоны, а затем и Невады, и в своей безумной одержимости уже не уступал работающему без устали старателю-одиночке. Пританцовывая, он монотонно напевал, вновь и вновь повторяя одни и те же слова в такт мелодии, которая была популярна в годы его пребывания в том заведении в Терре-Хот, песня называлась «Вниз, в ночной клуб», ее исполняла одна из рок-групп под названием «Башня власти». Но слова были его собственные. Мусорщик пел: «Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп! Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп!»

Каждое последнее «бамп» сопровождалось подскоком, пока, наконец, все перед его глазами не поплыло от невыносимого перегрева, нестерпимо яркое небо вдруг сумеречно потускнело, и Мусорщик свалился на шоссе в почти бессознательном состоянии, его перегруженное сердце бешено стучало в обезвоженной груди. Собрав остаток сил, что-то бессвязно бормоча и ухмыляясь, он дополз до перевернутого пикапа и залег в его сокращающейся тени, дрожа от теплового удара и тяжело дыша.

— Сибола! — прохрипел он. — Бад-ду-бад-ду-бамп…

Неуверенным движением клешнеобразной руки он снял с плеча флягу и встряхнул ее. Та была почти пуста. Но это не имело значения. Он выпьет все до последней капли и пролежит здесь до самого заката, а затем отправится вниз по шоссе, в сказочную Сиболу. Семь-в-одном. Все семь чудес света ждут его. Сегодня вечером он будет пить из вечно бьющих золотых фонтанов. Но не раньше, чем сядет солнце-убийца. Господь был величайшим всеподжигателем. Когда-то, давным-давно, некий мальчик по имени Дональд Мервин Элберт сжег пенсионный чек пожилой леди Сэмпл. Тот же мальчик превратил в факел методистскую церковь в Паутанвилле, но если что-то и осталось в этой оболочке от прежнего Дональда Мервина Элберта, то все это было напрочь выжжено огнем из нефтяных цистерн в Гэри, штат Индиана. Их было более девяти дюжин, и все они, одна за другой, взлетали в воздух с грохотом праздничных ракет. Между прочим, очень кстати по времени — к Четвертому июля. Чудесно! В этом пожарище уцелел один человек, Мусорщик, с левой рукой, превратившейся в растрескавшееся горелое мясо, и с внутренним жаром, который, казалось, ничем невозможно было остудить… по крайней мере, до тех пор, пока его тело так смахивало на почерневший древесный уголь.

И вот сегодня вечером он будет пить воду Сиболы, о да, и она будет опьянять его, словно вино. Мусорщик перевернул флягу вверх дном, и его горло судорожно сократилось, пропуская в желудок последние остатки теплой, как моча, воды. Когда во фляге не осталось ни капли, он выбросил ее в песок. На лбу капельками росы выступил пот. Мусорщик лежал, удовлетворенно вздрагивая от судорожного продвижения воды по пищеводу.

— Сибола! — бормотал он. — Сибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что пожелаешь! Моя жизнь принадлежит тебе! Бад-ду-бад-ду-бамп!

Теперь, когда жажда была немного утолена, к нему стала подкрадываться дремота. Он уже почта спал, когда глубины его сознания, подобно ледяному лезвию стилета, вспорола совершенно противоположная мысль.

«А что, если Сибола была миражом?»

— Нет, — пробормотал Мусорщик. — Нет, нет.

Но простым отрицанием эту мысль никак не удавалось отогнать. А лезвие упорно продолжало свою работу. А что, если последний остаток воды он выпил в честь миража? Он, конечно, по-своему осознавал собственное безумие, как и то, что именно так это происходит с сумасшедшими. Если это был мираж, значит, он умрет в пустыне и станет кормом для мух. Наконец, будучи не в силах вынести эту ужасную мысль, он с трудом поднялся на ноги и дотащился обратно до шоссе, борясь с накатывающими, готовыми свалить его с ног волнами беспамятства и тошноты. Оказавшись на вершине холма, он стал жадно всматриваться в простиравшуюся внизу долину с растущими кое-где кустиками гокки, дьявольской мантильи и перекати-поля. На мгновение горло сжалось, и у Мусорщика перехватило дыхание, но вот, подобно разматывающейся ленте ткани, из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

Он был на месте!

Сибола, овеянная легендами, разыскиваемая многими и найденная им, человеком по имени Мусорщик.

Виднеющаяся внизу в пустынной дали, окруженная голубыми горами, сама кажущаяся голубоватой из-за окутывавшей ее дымки, с башнями и улицами, сверкающими в ослепительно ярком дневном свете пустыни. Там были пальмы… он различал пальмы… и движение… и вода!

— О Сибола… — напевая вполголоса, Мусорщик поплелся в тень пикапа. Город находился дальше, чем казалось отсюда, — он это понимал. Сегодня вечером, как только Факел Господен оставит небосвод, он будет идти так быстро, как никогда до этого еще не ходил. Он доберется до Сиболы, и первое, что он сделает, это окунется в первый попавшийся фонтан. А затем найдет его, того человека, который повелел ему прийти сюда. Человека, который увлек его через горы и долины и под конец в пустыню, и все это за какой-то месяц, невзирая на ужасно обожженную руку.

Он реально существует — этот темный человек, этот черный ящик. Он ожидал Мусорщика в Сиболе, и именно ему принадлежали армии ночи, именно ему принадлежали бледноликие наездники из мира мертвых, которые выплеснутся лавиной с запада навстречу восходящему солнцу. Они будут наступать с бешеным ревом, ухмыляясь, неся с собой запах тлена и пороха. Будут раздаваться крики ужаса, но это мало беспокоило Мусорщика, будет море насилия и подавления, но это беспокоило Мусорщика еще меньше, будут убийства, но даже это было несущественно — и будет всеобъемлющий, грандиозный Пожар.

А это уже было то, что его очень беспокоило. В снах к нему приходил темный человек и с необъятной высоты простирал руки, указывая Мусорщику на страну, охваченную пламенем. Города, взрывающиеся подобно бомбам. Возделанные поля в полосах огня. Реки Чикаго, Питтсбурга, Детройта и Бирмингема, сверкающие воспламенившейся нефтяной пленкой. И еще во сне темный человек сказал ему одну очень простую вещь, которая заставила Мусорщика мчаться со всех ног: «В моей артиллерии ты займешь высокий пост. Именно такой человек мне и нужен».

Он повернулся на бок, его щеки и веки саднило от песка, гонимого ветром. Он уже начал терять надежду — да, с того момента, как с его велосипеда слетело колесо, он начал терять надежду. Казалось, что в конце концов Бог — Бог шерифов-отцеубийц, Бог Карла Йатса — оказался сильнее темного человека. И все-таки Мусорщик не терял своей веры, он ее лелеял. И наконец, так и не успев достигнуть Сиболы, в которой его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую в солнечных лучах второго дня августа.

— Сибола! — прошептал он и уснул.

Первое видение пришло к нему в Гэри, месяц назад, после того как он обжег руку. В ту ночь он заснул, уверенный в том, что умрет, ведь невозможно выжить после таких ожогов. В дебрях его больного разума назойливо пробивался напев: «Жить ради факела, умереть ради факела. Жить от него, умереть от него».

В каком-то маленьком городском парке, когда ноги его подкосились, и он упал, его рука в обгорелом рукаве откинулась в сторону, словно умерла отдельно от него. Боль была огромная, невероятная. Он и представить себе не мог, что в мире существует такая боль.

Мусорщик с ликованием перебегал от одной нефтяной цистерны к другой, заводя смазанные маслом таймерные устройства, каждое состояло из стальной трубки и возгораемой парафиновой смеси, отделенной от кислоты стальной перегородкой. Он помещал эти устройства в сливные трубки на самом верху цистерн. Когда кислота прожжет сталь, парафин загорится, и от этого цистерны взорвутся. Он намеревался добраться до западной окраины Гэри с его беспорядочным переплетением улиц, разбегающихся в направлении Чикаго либо Милуоки, еще до того, как взорвется какой-нибудь из этих городов. Он хотел насладиться этим представлением, когда весь город взовьется в огненном вихре. Но Мусорщик либо недооценил последнее устройство, либо неловко с ним обошелся. Таймер сработал, когда он только открывал гаечным ключом крышку слива. Появилась ослепительно яркая вспышка, когда горящий парафин вытек из трубы, обволакивая его левую руку пламенем. Это была совсем не та безболезненная огненная перчатка из горящей жидкости, которую можно, помахав, затушить, как большую спичку. Боль была такая сильная, словно он сунул руку в кратер вулкана.

Пронзительно крича, с прыткостью шарика лото он обежал верх нефтяной цистерны вдоль огибающих ее перил высотой до пояса. Если бы этих перил не было, он нырнул бы вбок и, подобно факелу, падающему в колодец, полетел бы, переворачиваясь в воздухе. Чистая случайность спасла ему жизнь — споткнувшись, он упал на левую руку, сбивая тем самым языки пламени.

Обезумев от боли, Мусорщик сел. Позже он будет думать, что только слепая удача — или намерения темного человека — не дали ему умереть, сгорев заживо. Большая часть парафинового запала все же не попала на него. И поэтому он был благодарен, — но это чувство благодарности пришло к нему позднее. В тот же момент он мог только кричать, перекатываясь с боку на бок и держа потрескивающую руку на отлете, в то время как кожа на ней дымилась, покрываясь трещинами и исчезая на глазах.

Глядя тускнеющим взором в небо, он вспомнил, что завел около дюжины таймерных устройств. В любое мгновение они могут сработать. Это было бы чудесно — умереть и наконец-то оказаться вне досягаемости этой нестерпимой боли; но умереть в языках пламени было бы ужасающей мукой. Кое-как он сполз вниз и заковылял прочь, пересекая замершие транспортные артерии, держа обуглившуюся левую руку на отлете.

Когда он добрался до маленького магазина в центре города, уже загорался закат. Мусорщик сел на траву между двумя теннисными кортами, пытаясь вспомнить, что делают при ожогах. Смазывают маслом — так сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но это было хорошо, когда ошпаришься или когда жир со сковороды вдруг подпрыгнет слишком высоко и обдаст кожу горячими брызгами. Но он даже не мог представить, как смазать растрескавшееся черное месиво между локтем и плечом; он не мог даже прикоснуться к нему.

Убить себя. Вот что нужно, вот решение проблемы. Он покончит со своим несчастным состоянием подобно дряхлому псу.

Внезапно на восточной окраине города раздался мощный взрыв — казалось, невидимая ткань бытия с треском разорвалась пополам. Из сгущающихся темно-синих сумерек вдруг вырвался жидкий столб пламени. Мусорщику пришлось сощурить глаза до слезящихся протестующих щелочек, чтобы смотреть на него.

Даже испытывая невыносимые физические страдания, он с удовольствием смотрел на огонь… Более того, созерцание огня радовало его, наполняло чувством удовлетворения. Огонь был наилучшим лекарством, даже лучше морфия, найденного им на следующий день (отличаясь образцовым поведением, он пользовался в Терре-Хот некоторыми привилегиями, работая в лазарете, библиотеке и в автопарке, и потому ему были знакомы морфий и другие наркотические средства). Он не связывал со столбом пламени свои теперешние физические страдания. Он только знал, что огонь был хорош, огонь был прекрасен, огонь был тем, в чем он нуждался, и всегда будет нуждаться. Восхитительный огонь!

Спустя несколько мгновений взорвалась вторая нефтяная цистерна, и, даже находясь в трех милях от эпицентра, Мусорщик ощутил теплый толчок расходящейся воздушной волны. Взорвалась еще одна цистерна, за ней следующая. Небольшой перерыв, и вот уже шесть цистерн взорвались гремящей цепочкой. Зарево было слишком ярким, чтобы смотреть на него, но он все равно смотрел с ухмылкой, в его глазах отражались пляшущие желтые языки пламени, и он застыл, завороженный, забыв об искалеченной руке, о мысли умереть подобно старому псу.

Прошло более двух часов, прежде чем взорвалась последняя из цистерн, и затем наступила темнота, но это была даже не темнота — ночь была желто-оранжевой, охваченной огненной лихорадкой. Вся восточная дуга горизонта плясала огненными языками. И Мусорщик вспомнил приключенческую книгу, которая была у него в детстве, — некую адаптацию «Войны миров» Герберта Уэллса. Теперь же, спустя годы, уже не существовало мальчика, у которого была та приключенческая книга, вместо него был человек по прозвищу Мусорщик, и он обладал удивительным, ужасающим секретом смертельного луча марсиан.

Пора было уходить из парка. Температура уже поднялась градусов на десять. Ему нужно было идти дальше, на запад, опережая огонь, как и в Паутанвилле, убегая от все расширяющейся дуги разрушения. Но он был не в состоянии бежать. И Мусорщик уснул на траве, а огненные блики играли на его лице уставшего ребенка, подвергшегося дурному обращению.

Во сне к нему пришел темный человек в плаще с капюшоном, его лица невозможно было разглядеть… и все же Мусорщик подумал, что уже видел его раньше. Когда завсегдатаи кафе или пивной тогда еще, в Паутанвилле, окликали его свистом, казалось, что этот человек был среди них, погруженный в молчаливые раздумья. Когда Мусорщик работал на автомойке (протереть фары, мистер? может, вам это отполировать?), не снимая рукавицу из мочалки до тех пор, пока рука под ней не начинала смахивать на бледную дохлую рыбу, а ногти становились цвета свежей слоновой кости, казалось, что он видел лицо этого человека с лихорадочным румянцем и ухмылкой безумной радости из-под волнистой пленки воды, стекавшей по ветровому стеклу. Когда шериф отправил его в психушку в Терре-Хот — Землю Обетованную, темный человек был тем ухмыляющимся психом-санитаром, который стоял над его головой в комнате, где пациентов пропускали через шокотерапию, держа руки на рычагах управления (Я сейчас изжарю тебе мозги, парень, подмогну тебе в твоем деле, когда ты из Дональда Мервина Элберта будешь превращаться в человека по имени Мусорщик, может, вам это отполировать), готовый запустить в его мозг около тысячи шипящих вольт. Он хорошо знал этого темного человека — у того было лицо, которое никогда невозможно толком разглядеть, руки, которые сдавали только пики из отбойной колоды, глаза, которые смотрели сквозь пламя, и ухмылка, готовая заиграть на могиле всего мира.

«Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью сказал Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе!»

Темный человек воздел руки под плащом, придавая тому форму черного воздушного змея. Вдвоем они стояли на возвышенности, у их ног лежала Америка, охваченная пламенем. «Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты — тот человек, который мне нужен».

Затем Мусорщик увидел не менее чем десятитысячную армию оборванных мужчин и женщин, устремившуюся на восток, идущую через пустыню в горы, некое звериное подобие армады, чей час наконец-то пробил; людьми были нагружены и грузовики, и «джипы», и повозки, и туристические домики на колесах, и танки; у каждого мужчины и у каждой женщины на шее висел черный камень, и в глубине некоторых камней светилось нечто красноватое, очертания его могли быть либо Глазом, либо Ключом. И в авангарде Мусорщик увидел себя, едущего наверху гигантского танкера-цистерны с шинами-подушками, он знал, что емкость заполнена желеобразным напалмом… а позади него шла колонна грузовиков, нагруженных бомбами, минами, пластиковой взрывчаткой, огнеметами, сигнальными ракетами, ракетами, поражающими тепловые цели, гранатами, пулеметами и ракетными установками. Вот-вот должен был начаться танец смерти, уже дымились струны скрипок и гитар, а воздух был наполнен зловонием серы и кордита.

Темный человек вновь воздел руки, и, когда он опустил их, все вокруг заледенело и затихло, не было больше огней, даже пепел стал холодным, и на какое-то мгновение Мусорщик снова стал Дональдом Мервином Элбертом, маленьким, испуганным, сбитым с толку. И только на одно это мгновение он заподозрил, что является всего лишь одной из пешек в грандиозной шахматной игре темного человека, что он обманут.

Затем он увидел лицо темного человека — в первый раз не скрытое полностью: в глубоких глазницах, где должны были быть глаза, горели два темно-красных уголька, освещавших тонкий, как лезвие, нос.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью произнес Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе! Моя душа принадлежит тебе!

— Твоей миссией будет поджечь, — мрачно промолвил темный человек. — Ты должен прийти в мой город, там все и прояснится.

— Куда? Куда? — Его мучили надежда и ожидание.

— Запад, — произнес, исчезая, темный человек. — Запад. За горами.

И Мусорщик проснулся, и по-прежнему была ночь, и по-прежнему полыхало зарево. Огонь был ближе. Жар стал удушающим. Дома взрывались. Звезды исчезли, их закрыла толстая пелена горящей нефти. Начался настоящий дождь из сажи. Корты засыпало черным снегом.

Теперь, когда у Мусорщика появилась цель, он почувствовал, что может идти. С большим трудом он двинулся на запад. Время от времени ему встречались немногие уцелевшие. Они покидали Гэри, оглядываясь назад на пожирающее город пламя. Глупцы, думал Мусорщик почти дружелюбно. Вы сгорите. В свое время вы все сгорите.

Люди не обращали на него внимания; для них он был всего лишь одним из уцелевших. Они исчезли в дыму, и вскоре после рассвета Мусорщик, ковыляя, пересек границу штата Иллинойс. К северу от него находился Чикаго, на юго-западе был Джолиет, а позади — огонь, затерявшийся в своем собственном дыму, окутавшем весь горизонт. Рассветало. Начиналось второе июля.

Мусорщик уже забыл о своих мечтах сжечь Чикаго до основания — мечтах о еще большем количестве нефтяных цистерн и составов для перевозки нефтепродуктов, стоящих на боковых ветках железных дорог, о домах, вспыхивающих, словно спичечные коробки. Плевать он хотел на этот Город Ветров. В тот день он вломился во врачебный кабинет в одном из чикагских небоскребов и выкрал ящик с морфием. Морфий немного приглушил боль, но это возымело значительно больший эффект: благодаря наркотику боль, которую он чувствовал в действительности, уже не имела для него прежнего значения.

Вечером того же дня Мусорщик нашел в аптеке огромную банку с борным вазелином и покрыл обожженную часть руки двухсантиметровым слоем мази. Его мучила жажда; казалось, она не отпускала его ни на мгновение. Фантазии темного человека, подобно назойливым мухам, то влетали в его голову с жужжанием, то покидали ее. Когда в сумерках он уже валился с ног от усталости, ему в голову пришла мысль, что город, куда ему приказал идти темный человек, должно быть, Сибола, Семь-в-Одном, Город, который Обещан.

В ту ночь темный человек вновь пришел к нему во сне и подтвердил, что это так.

Мусорщик очнулся от своих полуснов-полувоспоминаний, ежась от пронизывающего до дрожи холода пустыни. В пустыне всегда так: то лед, то пламень, и никакой золотой середины.

Постанывая, он поднялся, скрючившись, пытаясь защититься от холода. Над головой, заливая пустыню холодным колдовским светом, сияли миллиарды звезд, казалось, они так близко, что к ним можно прикоснуться рукой.

Мусорщик отправился назад, к шоссе, морщась всякий раз, когда давали о себе знать раздраженные заживающие ожоги и множественные уколы боли, пронизывающей все тело. Однако теперь боль казалась ему незначительной. На мгновение он остановился, глядя на город, погруженный в сон (то там, то здесь, подобно электрическим каминам, все еще вспыхивали искорки огня). Затем он двинулся в путь.

Когда несколько часов спустя нежные краски рассвета начали расцвечивать небо, Сибола, казалось, находилась на таком же расстоянии, как и тогда, когда Мусорщик впервые преодолел подъем и увидел город. И он по глупости выпил всю воду, забыв о том, каким приближенным здесь все казалось. Он не сможет идти долгое время после восхода солнца из-за обезвоживания. Ему снова придется отлежаться, пока солнце не войдет в полную силу.

Спустя час после рассвета он подошел к «мерседес-бенцу», увязшему правой стороной в песке по самые стекла. Он открыл дверцу на левой стороне и вытащил через нее двух сморщенных, ставших похожими на обезьян обитателей машины — пожилую женщину в побрякивающих драгоценностях и мужчину с неестественно белыми, театрального вида волосами. Бормоча что-то, Мусорщик вытащил ключ зажигания, обошел машину и открыл багажник. Чемоданы не были заперты. Он завесил окна «мерседеса» одеждой, придавив ее внизу камнями. Теперь у него была прохладная, затемненная пещера.

Он заполз в нее и уснул. В нескольких милях западнее, сверкая в лучах летнего солнца, раскинулся Лас-Вегас.

Мусорщик не умел водить машину, этому его не учили в Терре-Хот, зато он умел ездить на велосипеде. Четвертого июля, в тот день, когда Ларри Андервуд обнаружил, что Рита Блэкмур приняла слишком большую дозу и умерла во сне, Мусорщик уселся на десятискоростной велосипед и тронулся в путь. Вначале его успехи были весьма сомнительными, потому что левая рука стала ему плохой помощницей. В тот первый день он падал дважды, один раз именно на обожженное место, причиняя себе ужасную боль. К тому времени гной уже проступил сквозь слой вазелина, и запах стоял ужасный. Время от времени Мусорщик подумывал о вероятности гангрены, но всякий раз не позволял себе надолго на этом сосредоточиваться. Он начал смешивать вазелин с антисептической мазью, не представляя, поможет ли это, но зная наверняка, что точно не повредит. Получалась вязкая беловатая масса, напоминающая сперму.

Понемногу Мусорщик приспособился вести велосипед в основном, одной рукой и, как оказалось, уже мог ехать на приличной скорости. Шоссе больше не петляло, и в основном он теперь стремительно мчался вперед. Мусорщик уверенно вел велосипед, несмотря на ожог и легкое головокружение, испытываемое им из-за постоянного принятия морфия. Он выпил галлон воды и основательно поел. Несясь по шоссе, он размышлял над словами темного человека: «Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты — тот человек, который мне нужен». Какие же это были чудесные слова — нужен ли он был по-настоящему кому-нибудь до этого? Слова все звучали и звучали в его голове, в то время как он нажимал на педали под жарким солнцем Среднего Запада. Еле слышно он начал напевать мелодию песенки, называвшейся «Вниз, в ночной клуб». Строка «Си-а-бола! Бад-ду-бад-ду-бамп!» получалась особенно хорошо. Он был еще не настолько безумным, каким ему предстояло стать, но стремительно приближался к этому.

Восьмого июля, в тот день, когда Ник Андрос и Том Каллен увидели пасущегося буйвола в округе Команчи, штат Канзас, Мусорщик пересек Мисиссипи в районе Давенпорта. Теперь он был в Айове.

Четырнадцатого, в день, когда Ларри Андервуд проснулся возле большого белого дома в восточном Нью-Гэмпшире, Мусорщик пересек Миссури севернее Каунсил-Блафс и оказался в Небраске. Он понемногу начал пользоваться левой рукой, мышцы его ног окрепли, и он неустанно крутил педали, испытывая невероятную потребность спешить вперед, только вперед.

Это случилось на западной стороне Миссури, когда Мусорщик заподозрил, что, должно быть, сам Господь встал на его пути к своей судьбе. Что-то было не так в Небраске, что-то до омерзения не так. Нечто, испугавшее его. Казалось, все было как и раньше, в Айове… но это было не так. До этого все предыдущие ночи темный человек являлся ему в снах, но когда Мусорщик пересек границу Небраски, темный человек перестал приходить.

Вместо этого ему стала сниться старая женщина. В этих снах он всегда оказывался на кукурузном поле — лежащий на животе, почти парализованный от ненависти и страха. Было яркое утро. Он слышал карканье ворон. Вокруг него, куда ни кинь взгляд, были широкие, мечеподобные стебли кукурузы. Сам не желая того, но не в силах остановиться, дрожащей рукой он стал раздвигать стебли, пытаясь что-то разглядеть между ними. Посередине поляны стоял старый дом. Основание дома было то ли кирпичным, то ли бревенчатым — издали трудно было разобрать. С ветки яблони свисала, раскачиваясь, автомобильная шина. А на крыльце, аккомпанируя себе на гитаре и напевая какую-то старинную духовную песню, сидела очень старая негритянка. От сна к сну песни менялись, но Мусорщику было знакомо большинство из них, потому что когда-то он знал женщину, мать мальчика по имени Дональд Мервин Элберт, которая, хлопоча по дому, всегда напевала такие песни.

Этот сон был кошмаром, но не потому, что в конце его происходило нечто необычайно страшное. На первый взгляд, во сне не было ничего пугающего. Кукуруза? Голубое небо? Старая женщина? Шина-качели? Чем могут испугать эти вещи? Старушка не швыряла в него камнями, особенно такая старушка, которая напевала божьи песни старого дома, вроде «В то великое утро Воскресения» и «До свидания, блаженный Иисус, до свидания». На всем свете только Карлы Йатсы швыряли в него камнями.

Но еще задолго до окончания сна его парализовал страх того, что все время он высматривал вовсе не старушку, а некий таинственный, еле скрываемый свет, который вот-вот забрезжит и вырвется из нее, заливая все вокруг таким огненным сиянием, по сравнению с которым охваченные пламенем нефтяные цистерны Гэри будут казаться лишь россыпью свечей на ветру, — свет настолько яркий, что все прежние пожары покажутся гаснущими головешками костра. И весь этот отрезок сна Мусорщик непрестанно думал: «О, пожалуйста, уведи меня от нее, я не хочу ничего от этой старой ведьмы, пожалуйста, ну пожалуйста, уведи меня из Небраски!» Затем, какую бы песню ни пела старая негритянка, она вдруг внезапно остановится, издав резкий несвязный звук. Женщина посмотрит именно туда, откуда он подсматривал за ней сквозь крошечную петлю в роскошном кружеве из стеблей. У нее было старое, сотканное из множества морщинок лицо, волосы ее были так редки, что сквозь них просвечивал коричневый череп, но ее глаза горели, словно бриллианты, полные огня, которого он так боялся.

Старческим, надтреснутым, но все же сильным голосом она крикнет: «В кукурузе ласки!», и он почувствует в себе перемену, и, взглянув на себя, обнаружит, что превратился в ласку, пушистого коричневато-черного крадущегося зверька с острым носиком, с зоркими глазками, с пальцами, превратившимися в копи. Он стал лаской, трусливым ночным существом, которое охотилось за всеми слабыми и маленькими.

И тогда он начнет кричать, и внезапно проснется от этого крика, весь в холодном поту и с выпученными глазами. Его руки стремительно ощупывали тело, и он убеждался в том, что все человеческие части по-прежнему на месте. В завершение этой панической проверки он хватался за голову, уверяясь в том, что и это была та же человеческая голова, а не длинное, скользкое, вытянутое, пулеобразное нечто.

Четыреста миль Небраски он прошел за три дня, чуть ли не бегом, подстегиваемый неописуемым ужасом. Он вступил на территорию Колорадо возле Джулисбурга, и сон начал терять свои краски, постепенно размываясь.

(Что касается матушки Абигайль, то она проснулась ночью пятнадцатого июля — вскоре после того, как Мусорщик прошел стороной, севернее Хемингфорд Хоум, — вся дрожа и испытывая смешанное чувство страха и сожаления; сожаления о ком-то или о чем-то, но этого она не знала. Она подумала, что ей, наверное, приснится ее внук Андерс, который был убит шальной пулей во время охоты, когда ему не было еще и шести.)

Восемнадцатого июля, будучи к тому времени юго-восточнее Стерлинга, штат Колорадо, но еще в нескольких милях от Браша, Мусорщик повстречал Малыша.

Он проснулся, когда уже опускались сумерки. Несмотря на завешенные одеждой окна, «мерседес» раскалился. Горло Мусорщика стало высохшим колодцем, облицованным наждачной бумагой. В висках гулко стучала кровь. Он высунул язык и, проведя по нему пальцем, подумал, что тот стал подобен омертвелой ветке дерева. Он положил руку на руль «мерседеса» и тут же, словно от ожога, шипя от боли, отдернул ее. Чтобы выйти из машины, ему пришлось обвернуть полой блузы дверную ручку. Мусорщик намеревался просто шагнуть из машины, но переоценил свои силы и недооценил то, насколько усугубилось его обезвоженное состояние в этот августовский вечер: его ноги подкосились, и он упал на шоссе, тоже раскаленное. Словно изувеченный краб, Мусорщик со стоном отполз в тень «мерседеса». Тяжело дыша, он сел, его руки и голова покачивались между торчащими коленями. Затем он мрачно уставился на два трупа, извлеченных им из машины: ее, с браслетами на ссохшихся руках, и его, с копной театрально-белых волос, обрамляющих мумифицированное обезьянье личико.

Он должен добраться до Сиболы прежде, чем завтра встанет солнце, но если он не доберется, то умрет… и это у самой цели! Конечно, темный человек не может быть настолько жестоким — конечно же, нет!

— Моя жизнь принадлежит тебе, — прошептал Мусорщик, и, когда солнце опустилось за линию гор, он поднялся на ноги и зашагал, направляясь к башням, минаретам и широким улицам Сиболы, где вновь и вновь вспыхивали огненные искорки.

Когда жар дня сменился холодом ночи в пустыне, он почувствовал, что идти стало гораздо легче. Его треснувшие, обвязанные веревкой кроссовки громко шлепали по шоссе № 15. Он пробирался вперед с опущенной, как у увядшего подсолнечника, головой, и даже не заметил зеленый светящийся знак «Лас-Вегас 30», когда проходил мимо.

Он думал о Малыше. По праву Малыш должен был быть сейчас с ним. Они должны были ехать в Сиболу вместе, в проклятом двухместном автомобиле Малыша, стрелявший двигатель которого оставлял россыпь дробного эха в пустыне. Но Малыш оказался недостойным, и в эту даль Мусорщика отправили одного. Его ступни поднялись и опустились на мостовую.

— Си-а-бола! — прохрипел он. — Бэд-ду-бад-ду-бамп!

Около полуночи Мусорщик свалился у обочины дороги и забылся беспокойным сном. Теперь город был ближе.

Он был совершенно уверен, что в конце концов доберется до него.

Мусорщик услышал Малыша задолго до того, как увидел. Низкий рев, с треском вырывавшийся из трубы без глушителя, он гулко приближался к нему с востока — так врезался ему в память тот день. Звук приближался по 34-му шоссе, ведущему от Юмы, штат Колорадо. Первым порывом Мусорщика было спрятаться, так же как он прятался от немногих других уцелевших, которых встречал после Гэри. Но на этот раз что-то удержало его, и он остался сидеть на велосипеде у обочины дороги, с тревогой оглядываясь через плечо.

Раскаты становились все громче и громче, и вот отраженное солнце засияло на хроме и

(ОГОНЬ?)

на чем-то ярком, оранжевом.

Водитель заметил его. Машина стала тормозить, издавая пулеметную очередь выхлопов. Старая резина отслаивалась, оставаясь на шоссе горячими пятнами. И вот машина уже поравнялась с ним, не тихо урча на холостых, а тяжело дыша, словно несущий смерть зверь, который, может быть, приручен, а может, и нет, и водитель выходит к нему. Но Мусорщик был всецело поглощен видом машины. Он многое знал о машинах, он любил их, хотя так и не получил водительские права. Эта же была красавицей, это была машина, над которой кто-то работал не один год, вложил в нее тысячи долларов, такое чудо можно было увидеть только на выставках необычных машин, это было дитя любовного труда.

Перед ним стоял двухместный «форд» 1932 года, но его владелец не поскупился и не остановился на обычных, выполняемых на заказ новшествах. Он пошел намного дальше, превратив ее в пародию на все американские машины, в яркий образчик фантастического автомобиля с нарисованными от руки языками пламени, клубящимися из многочисленных труб. Машина была цвета золотистых кукурузных хлопьев. Хромированные трубы, протянувшиеся почти во всю длину автомобиля, яростно отражали солнечный свет. Ветровое стекло было выпуклым, как пузырь. Задние шины были гигантских размеров, специально для них были вырезаны колодцы колес увеличенной высоты и глубины. На капоте, подобно сверхъестественной трубе обогрева, расположился компрессор. На крыше вырос акулий плавник, иссиня-черный с красными крапинками, напоминавшими тлеющие угольки. На обеих боковинах с уклоном назад, указывающим на скорость, было написано слово. «Малыш» — гласило оно.

— Эй ты, долговязый урод, — растягивая слова, окликнул его водитель, и Мусорщик перевел свое внимание с нарисованных языков пламени на водителя этой примчавшейся бомбы.

Он был не более 160 сантиметров ростом. Его высоко взбитые, завитые волосы блестели от бриолина. Одна лишь эта грива добавляла ему семь лишних сантиметров ввысь. Все завитки, соединяясь на затылке, образовывали не просто подобие утиного зада, это было само воплощение прически а-ля все утиные зады, когда-либо созданной под влиянием панков и различных братств хиппи всего мира. На водителе были черные остроносые ботинки. Каблуки, которые добавляли Малышу еще семь сантиметров, вознося его до респектабельных метра семидесяти четырех, расширялись книзу. А выцветшие джинсы настолько были тесны ему, что, казалось, можно было даже разобрать даты на монетах, находящихся в карманах. Джинсы обтягивали его изящные ягодицы, превращая их в скульптурное изваяние, а ширинке придавали вид замшевой сумки, набитой мячиками для игры в гольф. На нем была шелковая блуза в стиле «вестерн» цвета старого бургундского, украшенная желтой каймой и пуговицами под сапфир. Запонки были похожи на полированную кость, и, как позже обнаружил Мусорщик, так оно и было на самом деле. На шее Малыша было два своеобразных украшения: одно, изготовленное из пары человеческих коренных зубов, и другое, из резцов добермана-пинчера. Поверх этой чудо-блузы, несмотря на дневную жару, была накинута черная кожаная мотоциклетная курточка с изображением орла на спине. Вся она вдоль и поперек была испещрена молниями, зубцы которых сияли на свету подобно бриллиантам. С накладных плеч и ремня свисали три пары кроличьих лапок. Одна пара была белой, другая коричневой, а третья — ярко-зеленой. Эта курточка, еще более удивительная, чем блуза, поскрипывала при каждом движении. Над орлом, выстроченным белым шелком, было выведено то же слово «Малыш». Из ореола блестящих волос и поднятого воротника блестящей мотоциклетной курточки на Мусорщика взирало крошечное бледное личико, гротескно-кукольное, с полными, четко очерченными надутыми губками, безжизненно-серыми глазками, безупречным, без единого пятнышка широким лбом и необычно полными щечками. Чем-то он был похож на Элвиса Пресли в детстве. На выпяченном животе пересекались два оружейных ремня, и из каждой висящей на бедрах кобуры торчал огромный пистолет 45-го калибра.

— Эй, парень, ты что-то хочешь сказать? — проговорил, растягивая слова, Малыш.

И единственным ответом, который пришел в голову Мусорщику, было: «Мне нравится твоя машина». И это было то, что нужно. Возможно, это был единственный правильный ответ. Спустя пять минут Мусорщик уже сидел в пассажирском кресле, и двухместное чудо набирало среднюю скорость, которая составляла для Малыша девяносто пять миль в час.