— К восьми годам заключения в колонии общего режима, — ровно произнесла судья.

Опальный олигарх сиротливо всхлипнул.

Генерал махнул коньяку из фляжечки.

* * *

— Ты молодец! Ты просто молодчина, Кать!

Иванов открыл Veuve Clicot и разлил пенящееся шампанское по фужерам.

На столе стоял аккуратно порезанный на двенадцать частей торт и букет красных роз. Висящий в углу плоский Sony показывал крупно печальную физиономию опального олигарха, пришибленных правозащитников и разворошенный журналистский улей.

— Я тобой горжусь! — любуясь экранной Катей, сообщил Кате присутствующей Иванов. — Знаешь даже что…

Катя молчала, внимательно глядя на него.

— Я не решался тебе сказать… Я этого вообще с шестнадцати не говорил никому… Я тебя… Люблю…

Катя не произнесла ни слова, но в блеске ее глаз Иванову чудилась взаимность.

— А ты меня? Тоже? А давай выпьем, а? А то что-то все говорим, говорим… — засуетился он.

Опрокинул фужер, подскочил к Кате, попытался вложить ножку бокала ей в деревянные пальцы — не смог. Поднес шампанское к ее губам, чуть смочил их, и тут у Кати неожиданно отвалилась челюсть. Шампанское расплескалось.

— Это ничего. Ничего… — захихикал Иванов. — Я и сам уже натрескался…

У нее закатились глаза. Жутковато так закатились.

— Устала, да? — не испугался Иванов. — Пойдем может, ляжем уже? Только… Надеюсь, ты не так сильно устала, чтобы… Ну… Я подумал… Столько нервов сегодня было… Может, так сказать, выпустим пар? Хе-хе…