Преодолев смятение, Новицкий подбежал к Сытнику и встал рядом с ним:

— Батарея! По танкам на КП первого дивизиона! Огонь! — звучал сначала чуть дрогнувший, затем окрепший голос Новицкого.

Там, где находились блиндажи ДКП-1, враз поднялись большие клубы пламени и дыма. Горели танки.

…Проводив Манухина, Даховник возвратился в оперативную. Звонили с КП полка. Вновь спрашивали, как обстановка на тринадцатой батарее. Даховник передал, что тринадцатая огня не ведет. Сквозь рассеявшиеся пыль и дым в бинокль рассмотрел, что у пушек идут рукопашные схватки. Добрался ли туда Манухин, Даховнику было не известно.

Даховник остановился у столика, за которым сидел Степанов и держал в руках уже знакомую всем фотографию.

— Сынком любуешься? Ишь какой карапуз…

— Мой первенец…

Степанову было известно, что его Нина с ребенком из Черновцов эвакуировалась. Долго разыскивал. И вот весточка из Уфы, и фотокарточка, на которой запечатлены жена и маленький сын. Степанов был бесконечно рад письму, часто смотрел на дорогую ему фотографию.

— Разобьем врага, и встретишься с сыном, — промолвил Даховник и тут же направился к выходу. Мысли вмиг перенесли его на Житомирщину. Будто снова увидел он родной утопающий в зелени поселок Любар, раскинувшийся на берегу Случи, отчий домик близ реки. Все это в одно мгновение промелькнуло и исчезло… Командир дивизиона собрал всех, кто находился на КП, — разведчиков, связистов.

— Вражеские танки приближаются… Будем, друзья, сражаться до последнего…

Бойцы заняли места в окопах, траншеях. И вот уже доносится гул моторов, лязг гусениц. В танки полетели гранаты, бутылки. Один танк подбит, потерял гусеницу. Кто-то из бойцов подполз к другой машине и бросил бутылку с горючей жидкостью — на черной броне заиграло пламя.

Бой длился недолго. То из одного, то из другого окопа доносились голоса — кончались гранаты. Приближалась новая группа бронированных машин. И тогда Даховник приказал всем уйти в укрытие.

— Сражаться против танков больше нечем, — прокричал он, обводя людей горячим, как дыхание боя, взглядом. — Но нужно остановить, не пустить танки в Сталинград… И мы не пустим… — и немедля Даховник вызвал по телефону командира второй батареи, потребовал открыть артиллерийский огонь по танкам, вышедшим к КП дивизиона.

Бойцы рассредоточились по отсекам командного пункта, но больше всего собралось в оперативной комнате. Над земляной кровлей КП гудело, ухало, словно рушились горы. Со связкой гранат Лука Даховник подался вверх по ступенькам. Кто-то пытался его остановить, но он в ответ крикнул:

— Проверю, как бьют батареи.

А в этот миг перед выходом из подземелья прогремел сильнейший взрыв. Заходили бревна наката. В оперативной, где стояли, сбившись в кучку, девушки-бойцы, сверху посыпалась земля.

— Ой, что же дальше будет, девоньки… — произнесла с тревогой телефонистка Ксения Полякова, белоруска с Витебщины, обхватив за шею свою землячку, подругу.

— Тише, девчата! — прозвучал голос Вали Горбуновой, уроженки волжского города Николаевска, стоявшей ближе всех к выходу из землянки. — Тише, дорогие! Наш командир убит… — И негромко, скорбно промолвила: — Он же вызвал огонь на себя…

На «пятачке», где располагались землянки ДКП, продолжал бушевать огненный смерч. Факелами загорались танки. Мгновенно поднимались тучи дыма. А зенитные снаряды летели сюда и летели. Шедшие за танками вражеские автоматчики разбрелись по оврагам, кустарникам. Снаряды не щадили ничего. Снесли приземистое строение кухни, разворотили накат командного блиндажа. Вспыхнули бревна, доски.

Вновь задрожала кровля над оперативной комнатой, обрушился вход в нее с другой, южной стороны. Но сама эта комната держалась. Дрожали, но не рушились ее опоры, удерживавшие бревенчатую, засыпанную сверху землей крышу. Тут оставались бойцы, с минуты на минуту ожидавшие самого худшего…

— Бой, милые мои, — не прогулка, тут всякое бывает, — хотела вселить дух бодрости в своих подруг комсомолка Валя Горбунова. — Не все же горит в огне.

Не все в воде тонет. Может, и мы не сгорим, не утонем…

— Эх, хотя бы мамочке кто написал, — всхлипнула маленькая, хрупкая одесситка Люда Силла, влюбленная в Дерибасовскую и в море, очаровавшая своих подруг звонким голоском, когда пела задушевные украинские песни.

— Не горюй, подружка, найдутся люди, расскажут о нас, — отозвалась Зоя Фомина, у которой не было к себе ни жалости, ни страха. Разведчица с третьей батареи, невысокого роста, худощавая, она быстро привыкла к опасностям боя. Прибежала на ДКП с донесением от Егупова, а назад уйти не успела.

Тут был лейтенант Кондратьев, командир взвода управления, до войны учитель математики, директор школы. Он понимал, что на него смотрят вчерашние ученицы, девушки-бойцы, полностью вверившие ему свою судьбу. У каждой еще теплилась искра надежды на спасение. А как поддержать горение этих искр? В голове Кондратьева водоворот мыслей, и нет такой, на которой мог бы остановиться. От этого у него внутри все клокотало. Он понимал, что на фронте, в бою, нужно уметь смотреть на солнце и на кровь. Сейчас же это было не в его силах. Старался внешне не показывать своих терзаний. Но каменно-суровые складки как залегли на лице, так и лежали. Он больше молчал. Но когда говорил, то с вдохновением.

— За Родину мы воюем. А ради Родины и жизни нельзя жалеть… — сказал он, когда услышал, как одна из девушек, тяжело всхлипнув, разразилась горьким плачем.

Поднявшись со скамейки, «математик», как многие звали Кондратьева, сквозь узкую щель взглянул на поверхность. Увидел приближавшихся к землянке гитлеровцев и крикнул:

— С оружием, за мной!

В подземной полутьме сутулая фигура лейтенанта вмиг переметнулась к полуразваленному выходу. Затем ползком, извиваясь, пробрался вперед и открыл огонь из автомата. Рядом с лейтенантом расположился Сергей — старшина-пограничник. Он служил на одной из застав у Равы-Русской, побывал в самых трудных переплетах и остался в строю, оказался на Волге у зенитчиков.

Около десятка смельчаков, заняв выход из КП, вели огонь по гитлеровцам. Получив отпор, фашисты отхлынули назад.

Воспользовавшись затишьем, Кондратьев вместе с Сергеем вырыли в стене землянки нишу и замуровали документы штаба.

Возле ДКП то в одном, то в другом месте возникали пожары. Горели накаты, деревянные обшивки землянок. Дым по ходам сообщения проникал в оперативную комнату, и его здесь становилось все больше и больше. Тяжело было дышать. Слезились, болели глаза. Многие задыхались от кашля.

Тут оглушил всех сильнейший грохот, как будто обрушилась каменная гора. Вздрогнуло все подземелье. Это взорвалась бомба. Над ДКП кружился Ю-87 и, пикируя, сбрасывал свой груз. С полдесятка воронок осталось на холме. Но угодить в землянку, где укрылись бойцы, «юнкерсу» не удалось.

После того как самолет ушел, послышался треск мотоциклов. Кровлю землянки облепили вражеские солдаты. Направив рупор в полузаваленный вход, гитлеровцы кричали на ломаном русском языке.

— Рус, сдавайс!

В ответ — молчание. Кто-то глухо кашлянул. У кого-то вместо ровного дыхания, вырывается хрип и стон. Снова доносится снаружи:

— Выходите! На размышление — десять минут!

Кондратьев, уравновешенный и спокойный по натуре человек, дернулся всем телом. Молча поспешил к выходу с «лимонкой» в руке. Вскоре грохнул взрыв — то взорвалась брошенная граната. Послышались дикие вопли гитлеровцев, попавших под осколки. Лейтенант вернулся в землянку. С отчаянием в голосе он сообщил, что у него осталась еще одна, последняя граната.

— Будем, ребятки, бороться до последней возможности…

Приближался вечер. Фашисты, кричавшие «Рус, сдавайс!», видимо, разбрелись, не стало слышно их голосов у землянки. Но что это? В оперативной накапливалось все больше и больше дыма. В ходах сообщения, которые вели к ней, полыхают большие костры. Фашисты подтащили сюда доски, хворост, облили их мазутом, подожгли. Они хотели удушить находившихся в подземном убежище дымом. Бойцы крепились. Прикладывали к лицу мокрые тряпки, влажную землю. Втискивались лицом в земляные сырые стены. В потолке увидели небольшую отдушину — к ней становились по очереди, чтобы вобрать в себя свежего воздуха. Так длилось не один час…

Стемнело. Ночь все заволокла, все прикрыла вокруг. Грохот боя утих. Возле полуразрушенного входа в ДКП стояли двое вражеских часовых. Сергей и еще один смельчак подкрались к ним и бесшумно их сняли. А другим ходом, ведущим в противоположную сторону, один за другим выползали на поверхность бойцы. Их было пятнадцать. Союзницей для них стала изрытая оврагами степь, окутанная ночной темнотой.

Обо всем этом стало известно позже. В тот тревожный день никто не знал о судьбе бойцов и командиров, находившихся на ДКП-1, по которому Даховник вызвал огонь своих батарей. Все считали их погибшими. Так полагал и Манухин, на глазах у которого зенитные батареи били по КП дивизиона, куда прорвались вражеские танки с автоматчиками.

Бои с танками полк Германа вел на всех рубежах, где стояли его дивизионы и батареи. Но особенно тревожная обстановка сложилась у Спартановки.

7. Спартановка

Манухин возвратился на КП полка перед вечером. Рассказал Герману обо всем, что видел на огневых позициях. Вспомнив о пылающих сооружениях в районе КП первого дивизиона, спросил:

— А что докладывал Даховник?

— Последний раз он сообщил, что к нему на командный пункт вышло до десятка танков. Два подожгли. Остановить остальных нечем. Вызвал огонь батарей на себя. — Герман произнес это чуть повышенным тоном, а затем тихо добавил: — Погиб командир дивизиона…

— На таких людях, как Даховник, фронт держится, — промолвил Манухин. — Вот и танки остановили. А гитлеровцы хотели взять Сталинград с ходу… Нет уж — дудки!

Неслышно вошел на КП капитан Косырев. Высокий, худой, запыленный. Длинные руки легли по швам.

— Проходи, садись, — предложил ему Герман. Но он отвечал стоя:

— Батареи дрались до последнего снаряда. Пятая сожгла семь танков, восемь подбила. Батарея Рощина последним снарядом подбила шестнадцатый танк. И наших людей погибло много… — Командир второго дивизиона тяжело вздохнул, сел на табуретку,

— Что-нибудь знаешь о Черном, Рощине, Скакуне? — спросил Манухин.

— Черный… — сделал паузу Косырев, — убит. О Рощине ничего не известно. Батарея Скакуна окружена танками. А уцелел ли кто из бойцов, не знаю…

— Да-а, денек, — угрюмо произнес Герман. — Но бой еще не кончился. Раненых переправить ночью на левый берег. Всех оставшихся собрать здесь и ждать моего распоряжения!

— Есть, товарищ подполковник! — поднявшись, ответил Косырев.

На КП то и дело приходили командиры, связные из дивизионов, батарей, чтобы получить указания. Неотложных дел было много. Требовалось пополнить бойцами стоявшие на огневых батареи. Доставить боеприпасы с левого берета. Эвакуировать раненых. Из тех бойцов, которые остались без боевой техники, нужно было немедленно создать группы бронебойщиков и выдвинуть на огневые рубежи.

Появился дежурный, доложил:

— Товарищ подполковник, из третьей батареи прибыли с донесением!

— Пригласи сюда.

Не узнать было в вошедшей девушке Любовь Попову. Гимнастерка порвана. Руки исцарапаны. На лице кровоподтеки.

— Воды… — первое, что вымолвила она.

Ей принесли стакан, второй. Утолив жажду, девушка достала пакет.

— Комиссар Егупов послал меня… Срывающимся хриплым голосом Люба рассказывала о бое батареи с танками.

Танки противника прорвались к мосту через Сухую Мечетку, намереваясь захватить его. Орудийные расчеты уничтожили танки. Но и зенитчики понесли потери. Вышли из строя три орудия. Политрук Егупов собрал бойцов в одну группу. Встретили вражеских автоматчиков огнем из карабинов, пулеметов, забросали их гранатами. Мост удержали…

— И как же удалось пройти сюда? — спросил Манухин Попову.

— Где бурьян погуще — я туда. Ползла…

— А обратно на батарею доберетесь? — посмотрел на девушку Герман.

— Дорога знакомая…

Попова пошла в обратный путь не одна. Более двадцати бойцов, вооруженных автоматами, пулеметами, направились на помощь третьей батарее…

— Обстановка сложная, — проговорил Манухин, глядя на Германа. — Не перейти ли нам на запасной КП?

— Да, пожалуй, верно, — ответил командир.

Ночью штаб переместился в блиндажи, оборудованные в крутости берега в районе Спартановки, ближе к тракторному заводу. Связь была налажена, как только запасной КП. стал действующим.

Несколько раз уже звонили сюда, в штаб полка со второй батареи. И где-то около полуночи снова позвонил Новицкий.

— Лейтенанта Черного доставили ко мне на батарею, — доложил командир второй.

— Черного? — удивился и в то же время обрадовался Герман. — Докладывали, что он погиб…

— Ранен.

…Надвигались сумерки. По дорогам и тропам, которые вели от огневых позиций к Спартановке, двигались раненые. Кто опирался на палку, кого поддерживали под руки товарищи, некоторых несли на носилках. Петухов осторожно и бережно нес на руках лейтенанта Черного. Медленно переставлял пораненные мелкими осколками ноги Синица.

«Скорее добраться бы на медпункт», — беспокоила мысль Петухова, когда они уходили с батареи, где оставался один Громов. Но преодолеть расстояние от Орловки до Спартановки оказалось не так просто. Повсюду рвались снаряды, ухали бомбы. Нужно было дождаться вечера. И первую остановку Петухов сделал недалеко от огневой своей батареи. Расположились в кустарнике.

Со стороны Орловки донесся раскатистый выстрел. Такой звук Петухов мог различить среди любого грохота: это ахнуло их орудие. «Громов выстрелил последний снаряд», — подумал Свирид, и перед глазами возникла картина горевшего танка.

Послышался взрыв, затем второй. «Громов бросил противотанковые», — Петухов посмотрел в сторону огневой пятой батареи. На том месте, где стояли зенитки, поднималась облаками пыль.

И хотя Петухов знал, что танки сомнут последнее уцелевшее на батарее орудие, но в момент, когда это произошло, у него защемило сердце.

— Погиб… — с горечью проговорил Свирид. — Погиб коммунист Громов…

— Жаль, хороший был человек, — проникновенно произнес Синица.

Подняв Черного, все еще не приходившего в сознание, Петухов и Синица зашагали дальше.

Шли лощиной, подминая сапогами густую щетину полевых трав. У Свирида ноша тяжелая, и он снова сделал передышку. Остановились перед спуском в овраг, размытый вешними водами. Петухов уложил Черного на белый, как простыня, ковыль. Рядом сел Синица, протянув уставшие ноги. Взглянул на овраг, заметил невдалеке солдат в касках.

— Неужели фрицы?

— Да, похоже, — подтвердил Петухов. Очнувшийся Черный понял, в чем дело.

— Оставьте меня, ребята, а сами идите, — выдавил он ослабшим голосом.

Свирид ничего не ответил, но про себя подумал, что он должен любой ценой спасти командира. Вблизи разорвалась мина. Шлепнулась вторая, третья. «Как же быть?» — Петухов знал, что раз гитлеровцы заметили их, то будут преследовать. Переложив Черного на плащ-палатку, Петухов быстро поволок его вниз по песчаному скату оврага. Охая и чертыхаясь, следом скатился кубарем Синица. Минометный обстрел прекратился.

— Обвели фрицев вокруг пальца, — довольный удачей, проговорил Петухов, когда они очутились между деревьев на дне оврага.

Наконец они добрались до Спартановки. Трудно было узнать знакомое здание школы. Стены зияли провалами. Левый угол здания обвалился, превратившись в груду битого кирпича. Уцелела лишь та часть школы, где размещался медицинский пункт. Но в нем никого не оказалось, кроме бойца, охранявшего оставшееся имущество.

— Пойдем на вторую, — предложил Синица.

— И верно! — ухватился за эту мысль Петухов. — Это же недалеко.

Вскоре они приблизились к огневой второй батареи. Петухов облегченно вздохнул, увидев нацеленные в небо стволы зениток. При бледном свете луны они казались какими-то таинственными птицами-великанами, вытянувшими длинные шеи.

Часовой, издали заметив людей, окликнул:

— Стой, кто идет?

— Петухов и Синица! — отозвался Свирид.

Кто-то из бойцов, находившихся поблизости, поторопился сострить.

— Синица едет на Петухе!

Но брошенная шутка оказалась неуместной. Батарейцы увидели на руках бойца раненого лейтенанта. Прибежал Новицкий.