— Могу я спросить, почему вы странно повели себя в беседе с Алонсо? Я вполне себе представляю, с кем ему довелось столкнуться. По здешним меркам это и впрямь довольно неприятная тварь, и я охотно уничтожил бы ее.

— Тебе что нужно? Сохранить Айрин или уничтожать всех, кто из Ада подышать вышел?

— По сути, и то и то. Я Хранитель, мистер Мейсон. Моя работа — ограждать мир от проникновений из Ада. Да, сейчас у меня особая цель. Но это не значит, что я могу забыть об остальной своей работе!

И в кого он такой добросовестный? Словно от другой обезьяны произошел, честное слово. У нас даже кубинские эмигранты свою лямку не волокут с таким усердием.

— А мне, Эл, нужно от жизни гораздо больше, нежели добросовестное выполнение буквы правил. А потому у меня своя линия поведения. Не буду тебя грузить своими сложностями, лучше поверь на слово. В этом мире есть такое понятие — эргономика. Означает примерно следующее: сядь и не выдрючивайся без большой нужды.

— Не очень понимаю. — Эл опять изобразил незаслуженно побитого щенка. Здорово у него получается. Наверное, много тренируется. — Мы, что же, не должны делать свою работу?

— Должны, Эл. Должны еще как. Суть эргономики в том, чтобы, приложив минимум усилий, получить максимум результатов. К примеру, если тебе нужно уничтожить пятерых адских нарушителей, ты можешь за ними гоняться по всей Калифорнии и даже в Кентукки сбегать для профилактики. А можешь сесть и подождать, пока они все подбегут к тебе, умоляя избавить их от невыносимой легкости бытия. Понял?

— А если не подбегут?

— А в том и отличие эргономики от банальной лености, что все их пути надлежит закоротить на той точке, которую ты придавишь своим седалищем. Вот куда денется этот дьявол, если ему непременно нужна Айрин, а она будет у нас?

— А разве она и так не у нас?

Что-то не так у парня с пониманием.

— Оглядись. Ты ее видишь?

— Нет, но, полагаю, она должна вернуться в ваш дом с машиной.

Не буду я на него ругаться. Ведь и сам сгоряча так подумал. Парень еще не постиг и общечеловеческих ценностей, а уж до понимания женского коварства ему — как до Пекина в известной позе.

— Подстраховаться никогда не помешает, не так ли?

— Мне было бы спокойнее, если бы я ликвидировал угрозу. Хоть она и далеко не так страшна, как представляет ее Алонсо, но все же…

— Ага. И пришлют на смену той угрозе новую, посерьезнее.

— О!

Это подействовало. Эл серьезно призадумался. Такой вот у меня талант — какой только аргументации ни изобрету, лишь бы не работать.

— Ты мне ответь на такой животрепещущий вопрос — как тот дьявол ухитряется прослушивать телефонные разговоры?

— Никак, — кротко улыбнулся Эл. — Он просто при встрече сканирует мозг Алонсо и сразу узнает, о чем и с кем тот говорил. Это врожденная способность таких существ, равно как и продуцирование пламени.

Ну вот. Все гениальное просто, как бы там ни трясли регалиями нейрохирурги и физики-ядерщики. Кстати, это значит, что жить Алонсо будет очень недолго — до первой же встречи с дьяволом. Если тот не столь недалек, как наш отважный Эл, то запросто сложит дважды два и поймет, что пользы от такого работничка — один саботаж.

— Я хочу объяснить. — Эл глубоко вздохнул, словно набираясь решимости. — У жителей Отстойника есть свои правила… Устои. Преступивший их… у вас здесь бытует идиома «за его жизнь не дадут и гроша». В частности, потому я не применил сразу силу к мисс Ким. Отстойник — место, насыщенное… Сложно подобрать слово, может быть, близко будет «волшебство», но все же не очень точно. Всякое прямое вмешательство в судьбу мира вызывает сильнейшее возмущение этой… неочевидной материи, что порой оборачивается тяжкими последствиями.

— И, если бы ты дал Айрин в ребус — пардон, по лицу, — весь Ад бы перекорежило?

— Не весь, конечно, и простой удар, может быть, сошел бы незамеченным — правда, не для моей совести. Ведь я же уже нейтрализовал сегодня Карлоса, и мне это сошло с рук. Да и слово «перекорежило» едва ли тут применимо. Более всех досталось бы мне самому. Но, повторюсь, незамеченным насилие против жителей мира почти никогда не остается.

— А тот дьявол двоих сжег!

— Да, меня это потрясло. Конечно, бывают крайние меры, к примеру, защищая свою жизнь — не всякий будет выбирать средства… Но тут что-то не так. Тем более удивительно, что в остальном он соблюдает правила — требует, чтобы всю насильственную работу проделал Алонсо, житель этого мира. Возможно, какие-то скрытые аспекты… Я непременно доложу об этом Старейшинам.

А Старейшины скажут «Вах!» и примутся чесать преисполненные мудрости черепа. Я уже отсюда могу сказать, что дьявол нашел себе приличного адвоката, и тот живо раскопал в правилах лазейки, позволяющие жечь людей. А вот как разрешить заталкивать людей в Ад — пока не придумал, потому Алонсо еще в деле.

Кстати, насколько благороднее звучит «Ад», нежели «Отстойник». Или просто короче? Лень моя — то еще мерило эстетики.

— Интересно, а не могли Алонсо врать?

— Не думаю. Конечно, я не мог погрузиться в его мысли и сосканировать их с такой четкостью, как то существо — у него это расовая особенность. Но аура нешуточного страха вокруг него — ее разглядел бы и слепой.

— А у тебя какие еще расовые особенности, чтоб я больше не удивлялся?

— Простите?

— Ну помимо мерцания, пацифизма и выдающейся трудоголии. Брось, Эл. Стоит жара в девяносто градусов, а ты не потеешь и щуриться забыл, зато зрачки у тебя рефлексируют. Если смотреть периферическим зрением, которое не обманешь, ты вдвое больше, чем хочешь казаться. Блин, парень, ты хоть дышать не забывай, даже когда думаешь, что на тебя не смотрят!

Что-то разобрало меня не на шутку. Ну правда же — достал! Союз, в моем ущербном представлении, основан, прежде всего, на взаимном доверии. А о каком доверии идет речь, когда выясняется, что твой союзник — вовсе и не тот, кем выглядит?

Эл нахохлился. У парня выдающийся талант при таких габаритах выглядеть жалобно.

— Я всегда дышу, — буркнул он обиженно. — Просто это не очень видно. Дышат, кстати, почти все… даже не-мертвые.

— В каком смысле — «не-мертвые»? А мы тогда какие?

— Мы живые. А не-мертвые — это мертвые, которые уже…

— Ты не грузи. Ты на вопрос отвечай.

Или уж вскрывайся и выходи на смертный бой, чудо-юдо. Лапки свои я независимо заправил в карманы жилета. В таком виде и выглядишь достаточно строго, и небольшая шоковая гранатка как раз хорошо в руку ложится. Пистолет пока еще выдернешь! А этой каверзы, есть надежда, Хранитель не предвидит.

Эл испустил протяжный вздох.

— Мистер Мейсон, разве я когда-нибудь говорил, что я человек? Конечно нет. С какой стати в Отстойнике заправлять людям? У нас свои… популяции. Что я умею еще? Немного владею магией — но самой простой.

— Боевой?

— Гм. — Эл чуть меч не упустил, до того озадачился. — А какие критерии у боевой магии? Ну конечно, ее можно применить в бою… Как и все, что есть у вас. Человека можно убить даже вафельным рожком, представляете?

Очень даже представляю. А бананом — тремя способами. Человек — штука непрочная.

— Дальше. Пойми, Эл, эта игра кажется мне все более бесконтрольной. Надо же мне прикинуть, на какие ресурсы мы можем опереться. И чего ждать от встречных.

— Понимаю. — Опять душераздирающий вздох, которым меня чуть с ног не сбило. — Но если углубляться в рассказ о магии, мы потратим очень много времени. Она очень разная, и там, у нас, — в широком обиходе. Еще… я несколько превосхожу человека по большинству физических параметров. Ну скажем так, довольно сильно превосхожу. Вижу ауры. Вижу в темноте. Умею корректировать биотоки…

Вот завелся, чучело. Надо его заткнуть, пока не сказал, что умеет соблазнять женщин на расстоянии и может двадцать раз без перерыва. Тут неминуемо пристрелю от черной зависти, не посмотрю, что биотоки умеет корректировать. И сам застрелюсь вдогонку.

— А можешь сделать такой бубух, чтобы города не осталось?

Эл задумчиво похлопал глазами, огляделся, прикидывая размеры города. Меня опять навестил старый знакомый — холодящий червячок, курсирующий по позвоночнику.

— Не могу. Могу побегать по городу, делая тут и там маленькие бубухи. Правильнее, наверное, бухи? И даже скорее тюки, если не вовсе чпоки.

Отлегло. Чпоков я и сам могу понаделать за милую душу.

— А гуглом умеешь пользоваться?

— Э… нет.

Ага, ага! Съел, выпендрежник. А я умею. У меня и почта в нем есть, и как-то я даже по гугл мапс маршрут проложил.

— Если покажете, как это…

Вот еще! Сдавать отстойникам последний рубеж обороны! Хотя последний — это, пожалуй, все-таки наши загадочные женщины. На этом поприще едва ли нашему другу чего обломится. Кстати, становится понятна его трусливая реакция на Айрин. Межвидовые симпатии — дело тонкое.

— Ладно, закроем тему. Хотя… Еще один вопрос. Этот, гм, облик — твой натуральный?

Эл отрицательно потряс головой.

— Это своего рода камуфляж, без которого мне в этом мире пришлось бы крайне туго. Там, в Отстойнике, он спадет.

— И на что ты похож?

Хорошо спросил. А сам я, интересно, на что похож? Главное, не спросить об этом вслух. А то фона, сдается мне, можно год пивом не поить — дай только на сей вопрос пространно ответить. Он хоть и друг, но та еще скотина.

— На Кинг-Конга, — стеснительно признался Эл и чуть ли не присел в книксене.

— Такой большой?!

— Нет, не такой. Гораздо меньше. Но лицом похож просто на удивление.

Эге, да у них там даже фон сойдет за красавца. А вот, кстати, и он. Появился со стороны площади в состоянии, близком к кататонии. Все внимание Мика было сосредоточено на кулаке с надетым кастетом. Юная влюбленная пара, доселе обжимавшаяся у стеночки, с неудовольствием на нас с Элом поглядывая, проворно очистила улицу.

— Сломался, что ли, — поделился фон удивленно, демонстрируя нам кастет.

Занятно. «Что ли сломаться» может, на мой взгляд, только вещь очень неявного действия. Такая, как часы, которые вроде бы и ходят, только отстают. Но состояние такой монолитной штуки, как кастет, должно быть более-менее очевидно.

— Что, бить отказывается?

— Да нет, но эффект странный. Раньше, бывало, несет человек чушь. Дашь в печень — и речь становится содержательной, обретает осмысленность, начинает доносить факты. А тут обратная реакция. Сперва отношение адекватное, мол, с дороги, сучий сын, а как врезал разок — понеслась какая-то странная беллетристика. Дьяволы, козни… Странно это.

Мик развернулся на месте, совершив не лишенный изящества пируэт-нырок, и коротким крюком внес кастет в стену соседнего здания. Сухо хрястнуло, с карниза посыпался мусор, а в шлакоблоке, из которого была сложена стена, осталась внушительная вмятина.

— Вроде работает, — рассудил фон. — Надо еще на ком-нибудь говорящем…

— На меня не смотри!

— И на меня, пожалуйста, тоже, — проявил здравомыслие Эл.

— Да нужны вы мне! Вас как ни лупи, все равно бредить не перестанете.

— Я так понимаю, что ко всем проблемам Алонсо ты еще и здоровье ему попортил?

— Ну попортил — это сильно сказано. — Мик гордо задрал голову. — Выжить должен. Если своевременно откажется от нездоровой нагрузки на печень.

— Это, по-твоему, «сильно сказано»?

— Ну или слабо. Мейсон, ты заколебал своим педантизмом. Я тебе не компьютер, чтобы все идиомы помнить. К чести этого куска жира, должен признать, что выданные им военные тайны не продашь никакой вражеской разведке. Ввиду несуразности.

Почему я с ним дружу? С этим грубым, безнравственно жестоким типом?

Потому что, если бы не он, бить в печень людей приходилось бы мне самому. А мне то некогда, то некстати, то просто лень. Но пусть первым бросит в меня камень тот, кто скажет, что Алонсо не заслужил подобного обращения.

— И кто теперь будет нам искать Айрин?

— А чего ее искать? Должна же вернуться. Ну я могу смотаться в автопрокат, благо он у нас один на весь город.

И оба смотрят на меня, словно я им английский анекдот рассказал, не пояснив, в чем шутка юмора. А все потому, что экспресс моей мысли намного обогнал их зашоренные паровозики, следующие со всеми остановками. Правда, стартовал с запозданием и он.

— Люди… и кинг-конги. Вы хоть понимаете, что Айрин от нас смылась, видимо будучи не в силах влиться в наше коллективное помешательство?

Эл изобразил на лице откровенное непонимание. Мик не изобразил ничего.

— Не понимаем, — ответствовал он равнодушно. — Мейсон, ну сам посуди. Девке тридцать лет. Живет одна, работает, спортом занимается, платит налоги. И тут ей предлагают сбегать в Ад. Да не поспеши Эл со своим наивным подходом, я б ее на приличные бабки раскрутил за удовольствие поучаствовать в таком приключении.

— Ну удовольствия я не обещал, — покаялся Эл.

— Так на то ты и лопух, Эл. Странные вы у меня оба. Один ничего пообещать не умеет, второй, наоборот, как начнет обещать сады, где пена белая жасмина, так любую деву уморит. Потом еще удивляется, что они при нем не задерживаются. Чесслово, Мейсон, прикинув объем работ в твоих садах, любая маньячка удавится.

Вот так истина и познается — на жаре, посреди города, от парня с кастетом. А вовсе не в пещерах, в процессе умерщвления плоти и изучения святых писаний. Что-то в его отповеди есть. Да я и сам знаю, что трезвый расчет и сокрытие излишней информации — ключ к успеху. Но я ведь говорил уже, что для меня основа успешного альянса — полная откровенность. Когда до души доходит — цинизм мой вкупе с логикой внезапно отказывает, и приключается ерунда, подобная описанной моим мрачномордым товарищем.

Но это мы куда-то от темы отклонились.

— Хочешь сказать, Айрин мы теперь пинками не отгоним?

— Все относительно. Не исключено, что она перешла в категорию людей, которые предпочитают всю жизнь сожалеть о несделанном. — Мик скривился. — Но в старые добрые времена именно она вдохновляла ночные походы на кладбище.

А я понял, что у Айрин с головой что-то не в порядке, едва увидел ее на своей кухне. И даже не в бицепсах дело, а в самом факте того, что она там оказалась. Оказывается, проблемы у нее с детства. Лично меня в последний раз зазывали ночью на кладбище две девицы облика самого что ни на есть вампирского, вымощенные многими фунтами белил и затянутые с ног до головы в черное. Я даже сходил, интереса для. Готические демонессы сразу за воротами начали нервно ежиться и боязливо оглядываться на шорохи, раздеваться наотрез отказались, а когда я совсем затосковал и предложил осквернить пару склепов — в один голос обозвали меня психом и убыли с дробным каблучным топотом. А я на незнакомом кладбище было заблудился, но, по счастью, повстречал местного то ли бомжа, то ли зомби, поделился с ним благоразумно прихваченной выпивкой, и время до утра мы благополучно скоротали, беседуя за жизнь. Зомби при жизни мирской был специалистом по инвестициям, дал несколько разумных советов, которые по сей день не подводят. Так что не знаешь, где найдешь.

— И мне не показалось, что мисс Ким неискренна. Разве что… сомневается?

— Ладно, уболтали. Пошли поглядим, не объявилась ли она. А то решит еще, что мы без нее дернули за этими… минералами.

Мик стряхнул с руки кастет, в последний раз на него с подозрением глянул и затолкал в карман. Интересно, что бы осталось от Алонсо, если бы я разрешил фону прихватить ружье. И еще интересно, что подумал Алонсо, прежде чем Мик погасил светоч его сознания. Поверит ли он, что я здесь совершенно ни при чем? Это тот самый случай, когда правая рука не знает, что творит левая. Зато, может статься, перенесенные побои спасут ему жизнь — если в голове его все перемешается до такой степени, что дьявол не сумеет из нее ничего путного выудить.

Эл тоскливо оглянулся на площадь — не иначе как восхотел и с этим потерпевшим поделиться жизненной силой, но я его подтолкнул в спину. Нечего. Эдак раздаст всю жизнь, а ни на что путное его уже не останется.

Побрели в рассеянном молчании. Мы с Миком давно уже завели моду эдак гулять по улочкам, просто для моциону, глазея по сторонам и дивясь жизни во всем урбанистическом многообразии. Эл влился гармонично, да и вообще шло ему молчать. Ну хорошо, скажу иначе: когда его рот открывался, выглядел он еще нелепей. Кинг-Конг, надо же. Горилла, стало быть. Власть разумных обезьян. Не этих ли приматов имел в виду высокоученый сэр Чарльз Дарвин, возводя истоки человечества к собирателям банановых гроздьев? Спросить? А вдруг бестактность ляпну? Я бы на месте тех, от кого мы произошли, чувствовал себя очень неловко. Может, даже сеппуку сделал бы. В самом деле, за иные промашки надо отвечать по всей строгости.