— Без вас было бы гораздо сложнее, — возразил Баратов. — А теперь все в порядке: я сижу в тюрьме, а вы гуляете где-то в Европе… Кажется, вы отдыхали со своей семьей в Италии? Я не ошибся?

Это была угроза. Вызов. Дронго заставил себя не дернуться при этих словах, не показать тревоги или испуга. Даже сумел усмехнуться, буквально выдавливая из себя улыбку. Здесь очень важно не переигрывать, но и не давать себя запугать.

— У вас есть даже сведения о моей семье?

В соседней комнате негромко выругался Резунов.

— Нужно будет установить наблюдение за семьей Дронго, — предложил Тублин. — Откуда он узнал?

— Он получал сведения из Интернета, — пояснил Резунов, — видимо, готовился заранее, еще до своего ареста.

И словно услышав его, Баратов ответил:

— Конечно, есть. С тех пор как я узнал о том, что за моей головой охотится лучший охотник мира, сам эксперт Дронго. Кстати, почему Дронго? Что за непонятная кличка? Нужно было стать Бондом, Холмсом, Пуаро или Мегрэ. А то такая неопределенность — название какой-то птицы.

— Мне нравится эта птичка, — возразил Дронго, — никого не боится и умеет имитировать голоса других птиц. Что-то в ней есть особенное.

— Вы тоже никого не боитесь, — живо поинтересовался Баратов, — поэтому прячете свою семью в Италии?

— Это вы узнали из Интернета?

— Мне нужно было понять ваше мышление. Вы ведь пытались понять мое. Узнав о том, что вы прячете свою семью в другой стране и не позволяете им быть рядом с вами, я начал понимать ваш характер и логику вашего поведения. Это самоотречение дает вам возможность независимого существования, позволяет действовать без оглядки на своих близких, чтобы не подставлять их под месть ваших оппонентов. Ясно, что ваши расследования не могут понравиться всем, особенно тем, против кого они направлены.

— Вы позвали меня только для того, чтобы сообщить мне об этом? — поинтересовался Дронго.

— Нет, — возразил Баратов, — просто хотел, чтобы вы приняли мою информацию к сведению. Вы ведь прекрасно осознаете, что я волк-одиночка, у меня нет и не может быть подручных или пособников. Это просто исключено. Любить женщин я предпочитал в одиночку. Мне никогда не нравились групповые забавы: делить свою женщину с кем-то еще против моих убеждений.

— Сволочь, — яростно произнес Резунов, — эти убийства он называет «любовью к женщинам».

— В его понимании это было своебразное чувство любви, — меланхолично заметил Гуртуев, — ведь он выбирал из множества женщин именно тех, кто ему больше всего нравился.

— Это его оправдывает? — спросил Тублин.

— Это объясняет его поведение, — пояснил профессор.

— Рад, что вы не извращенец, — в тон ерничеству своего собеседника ответил Дронго. — Я думал, что вы обычный психопат с сексуальными отклонениями, а здесь у нас, оказывается, эстет с претензиями на высокие чувства.

Счет сравнялся. Баратов нахмурился, улыбка сползла с его лица.

— Это нечестно — бить лежачего, — заметил он.

— А вспоминать про мою семью, имея вашу репутацию, — честно? — поинтересовался Дронго.

— Молодец, — сказал Резунов, — так и нужно с этим гадом.

— Я не хотел вас испугать, — примирительно заявил Баратов, — только продемонстрировать свою заинтересованность. Вы ведь уже догадались, что я мог получить эти сведения лишь до того, как попал в эти стены. Здесь мне не разрешают подключаться к Интернету.

— Хотите, чтобы я походатайствовал перед начальством о вашем доступе в Интернет?

— Не хочу. Все равно не разрешат. А вы прекратите шутить, здесь не совсем идеальное место для ваших острот.

— По-моему, вы начали первым, — безжалостно заметил Дронго.

— А вы решили продолжить эту игру, — покачал головой Баратов. — Но, несмотря на ваш тон и вашу самоуверенность, я вижу, что вы все равно меня боитесь.

— С чего это вы взяли?

— Вы вошли сюда в обуви без шнурков. И ремня на вас тоже нет. И я не заметил на левой руке часов. Их наверняка с вас сняли, чтобы я не мог ими воспользоваться для каких-то особых целей. Но все это глупо. Я ведь не собирался нападать на вас. Вы наверняка сильнее меня физически и владеете какими-то приемами. Достаточно посмотреть на вас, чтобы понять — шансов у меня никаких. Поэтому вы напрасно так тщательно готовились к нашей встрече.

— Все знает, — пробормотал Тублин, — и все замечает. Я же говорил, что он очень опасен.

— Я приехал из дома именно в этой обуви, — возразил Дронго. — Часы я надеваю не всегда, а ремня действительно нет: костюмы я покупаю по фигуре и могу обойтись без ремня. Но я его сознательно не надел. И знаете почему? Мне трудно было бы удержаться, чтобы не затянуть его на вашей шее.

— Молодец, — во второй раз произнес Резунов.

— И вы еще угрожаете человеку, который обречен провести остаток жизни в тюремной камере? Вам не стыдно?

— Не стыдно. Я видел убитых вами женщин. И знаю, какое горе вы приносили в каждую семью, в каждый дом. Мне трудно будет забыть это.

— Ах, вы еще и моралист… Странно. При вашей профессии «охотника» можно быть и более выдержанным человеком.

— Я не моралист, просто констатирую факты. И насчет Дронго. Надеюсь, что мне удается оправдывать эту кличку и делать ее крайне неприятной для преступников всех мастей. Один мой «заклятый друг» однажды написал мне, что Дронго — всего лишь птица, пожирающая фекалии крупных животных. Очевидно, под крупным животным он понимал прежде всего себя. Я не обиделся. Если тебе пишут подобную гадость, значит, ты на верном пути.

— Остается позавидовать вашей выдержке, — ровным голосом произнес Баратов, — и поблагодарить вас за то, что приняли мое предложение. Вы ведь независимый эксперт и вполне могли отказаться. Хотя я был уверен, что вы не откажетесь. С одной стороны, на вас насядут бывшие коллеги и друзья, а с другой — вами будет двигать обычный человеческий интерес, ведь вам будет любопытно узнать, что я за человек и каков изнутри. Ведь вы не поленились лично прилететь за мной в Пермь, чтобы поговорить со мной за минуту до моего ареста.

— Не каждый день встречаются убийцы, имеющие целую идеологическую платформу под своими преступлениями, — ответил Дронго, — или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Я действительно убежден, что мои преступления не столь ужасны, как те, что совершают грабители, воры или обычные садисты. Хотя бы потому, что мне нравились эти женщины и я нравился им. Заметьте, что я никого не тащил в кусты, не склонял к встречам силой или обманом. Все приходили по добровольному согласию.

— Ну да, вы их сначала обманывали. А потом уже тащили в кусты, как было в Павловске, или в заброшенный дом, как в Уфе, или в подвал соседнего дома, как в Челябинске. И только потом насиловали и убивали.

— Не будем о грустном, — предложил Баратов. — Нас ведь наверняка записывают, и прямо сейчас за нами следят человек пять или шесть. Подозреваю, что среди них может быть и ваш коллега — известный психоаналитик профессор Гуртуев. Профессор, добрый день! — Он поднял руку и помахал как раз в ту сторону, где за стеной действительно сидел Казбек Измайлович. Гуртуев почувствовал себя неуютно; он даже поежился, увидев, как убийца смотрит на него в упор и машет ему рукой.

— Неужели он может нас видеть? — спросил Гуртуев.

— Он блефует, — сквозь зубы ответил Тублин, — просто ему нравится подобное поведение. Знает, что до суда мы его и пальцем тронуть не можем, чтобы он там был в порядке и давал показания. Иначе ему давно бы ребра переломали и заставили отвечать на все наши вопросы.

— Это не метод, — возразил Казбек Измайлович. — Он во всем признается, а потом на суде откажется ото всех показаний. И еще продемонстрирует свои сломанные ребра.

— Тогда лучше всего вкатить ему лошадную дозу «сыворотки правды», — предложил Тублин, — и он начнет вспоминать даже такие подробности, о которых не помнит.

— В этом случае вы его просто спасете от суда, — предупредил Гуртуев. — Сделаете из него настоящего психопата — и любая независимая экспертиза признает его невменяемым. Вы действительно хотите освободить его от судебной ответственности?

Тублин отвернулся и пробормотал какое-то ругательство. А в соседней комнате Баратов продолжал ерничать.

— И, наверное, рядом с ним два наших доблестных полковника, — говорил он, — Резунов из милиции и Тублин из ФСБ. Они даже чем-то неуловимо похожи друг на друга. Привет, полковники! Можете не сомневаться, что скоро получите генеральские звезды. За такого зверя, как я, их вполне могут дать. Оба меня так истово ненавидят, что я даже им немного завидую. Такое забытое чистое чувство ненависти.

— Сукин сын, — прошипел Резунов.

— Мы его, оказывается, должны любить, — зло добавил Тублин.

— Зачем вы меня позвали? — спросил Дронго.

— Хотел с вами переговорить, — признался Баратов, — с этим быдлом мне разговаривать просто неинтересно. А вы — человек думающий, творческий, любознательный. Мне показалось, что будет правильно, если я поговорю именно с вами.

— О чем?

— Обо всем. О жизни, о моей судьбе, о наших отношениях. Ведь вы сюда пришли именно для того, чтобы понять, каким образом я столько лет притворялся интеллигентным человеком, был директором института, любимцем всех наших женщин — а их у нас было почти три четверти всего состава сотрудников. Даже сейчас они наверняка не верят, что их директор такой сексуальный маньяк. Я не позволял себе на работе ни одного лишнего слова, ни одного жеста, ни малейшего намека на близость. И в секретарях держал пожилую женщину.

— Только иногда вы выходили на свою «охоту», превращаясь из милого директора института в патологически одержимого садиста и убийцу…

— Опять громкие слова, — поморщился Баратов. — Ну почему вы сразу переходите к оскорблениям? Я же не упрекаю вас, что вы сотрудничаете с нашей милицией. Приличный человек даже руки им не подаст, а вы готовы им помогать, применяя свои знания и свой опыт. Говорят, что их скоро переформируют и назовут полицией. Давно пора. Наша милиция — просто нереформируемая часть общества. Хотя полагаю, что полиция будет не лучше. Впрочем, это не мое дело. Я же не называю вас ищейкой, стукачом, сексотом или еще как-то в этом роде. Давайте взаимно уважать друг друга.

— Для этого я должен забыть о ваших преступлениях. Мне трудно это сделать.

— Тогда спросите себя — почему я стал таким? Меня ведь не родили подобным уродом. Я был нормальным, хорошим, спокойным мальчиком из интеллигентной семьи. Папа был инженером на большом комбинате, мама работала в финансовом отделе. И все перевернулось в один момент, когда погиб мой отец.

Он замолчал. Было заметно, как он волнуется. «Может, именно для этого он меня и позвал», — подумал Дронго.

— Меня ведь все равно в живых не оставят, — неожиданно произнес Баратов. — Я прекрасно знаю, что в нашей стране нет смертной казни даже за такие преступления, которые я совершал; но все равно долго жить мне не позволят. Для любого сокамерника я буду отверженным, гнидой, которую он обязан раздавить. Для надзирателей я стану объектом издевательств. Но думаю, что до этого не дойдет. Как только объявят приговор, меня сразу определят в какой-нибудь закрытый «санаторий» одной из спецслужб, где начнут ставить эксперименты над моим мозгом, пытаясь понять, откуда происходят такие ужасные преступники. И, конечно, меня выпотрошат до основания. Это будет гораздо хуже смерти. И мы оба знаем, что все так и будет, как я сказал. Сколько вам лет?

Он не дождался ответа.

— Около пятидесяти, — продолжал Баратов, — я помню. Читал вашу героическую биографию. Мне сейчас сорок второй год. И у меня нет шансов дожить даже до вашего возраста.

— Он еще смеет жаловаться, — гневно сказал Тублин.

— Подождите, — попросил Гуртуев, — там говорят об очень важных вещах.

— И еще один вопрос, — продолжал Баратов, — только честно, если возможно. Предельно откровенно. Сколько у вас было женщин? Я имею в виду — интимных партнерш? Не вашу жену, конечно, а других женщин. Только не говорите, что вы идеальный муж. Наш разговор все равно не передадут вашей супруге, он для этого слишком секретный.

— Много, — честно признался Дронго.

— Не пять и не десять? — настаивал Баратов.

— Гораздо больше. — Он уже понимал, почему собеседник так настойчиво спрашивает его именно об этом.

— Я так и думал. А теперь вспомните, сколько было у меня. Я ведь не мог получать удовлетворение другим способом. Просто ничего не выходило. Нужно было либо терпеть, что просто невозможно, либо идти и убивать, что гораздо легче. Теперь понимаете?

— Вы перепутали жанр. Я не смогу быть вашим адвокатом — ни в силу своего характера, ни в силу своего положения.

— А я и не прошу. Мне важно, чтобы меня поняли. Чтобы потом меня не выставляли обычным психопатом, который чокнулся на сексуальной почве. Все это неправда.

— И вы хотите рассказать мне, как все было?

— Я хочу, чтобы именно вы попытались меня понять. Не простить, а понять. Прощения я все равно не заслуживаю, но понимание мне просто необходимо. В конце концов, у меня растут двое племянников, дети моей сестры. Они должны узнать, что я не был тем чудовищем, о котором сейчас наверняка пишут во всех газетах.

— Вы хотите сказать, что не совершали этих преступлений?

— Совершал. Конечно, совершал. Я не отказываюсь ни от одного из них. Более того, после нашей беседы я буду готов давать показания по каждому эпизоду своих преступлений. Представляю, как сейчас радуется полковник Тублин, который слушает нашу беседу… Но сначала я обязан поговорить именно с вами, попросить вас поверить в мою искренность и, если хотите, даже проверить все факты, о которых я вам сообщу.

— Он сошел с ума? — вздыбил брови Тублин. — Зачем ему это нужно?

— Артист, — зло отвечал Резунов, — хочет сыграть на публику.

— Нет, — возразил Гуртуев, усаживаясь поудобнее, — все это гораздо серьезнее. Он ведь сам пытается проанализировать собственное падение. Возможно, мы получим уникальную возможность выслушать его беспощадный анализ собственной судьбы. Это исключительно важно и для криминалистики, и для психоанализа его поступков. И в конце концов, это важно и вам. Ведь он, не скрывая ничего, призна€ется во всех своих преступлениях. А вам будут нужны его показания, чтобы оформить все необходимые протоколы.

Резунов и Тублин переглянулись. Оба офицера внутренне не соглашались с ученым, но это был тот случай, когда необходимо было промолчать и не возражать.

В другой комнате Дронго задал вопрос:

— Когда и как погиб ваш отец?

Глава 3

@Bukv = Баратов помрачнел. Провел рукой по лицу, словно отгоняя неприятные воспоминания.

— Говорят, что все начинается в детстве, — глухо пробормотал он, — и негативные детские потрясения вырастают потом в большие проблемы. Но у меня не было таких проблем до пяти лет. Счастливое детство, рядом любимые папа и мама, старшая сестра… А потом случилась авария на комбинате, и мой отец погиб. Была даже не его смена, а его товарища, Корнея Стасильникова, — но отец, узнав об аварии, поспешил на комбинат. Вместо него должен был идти Стасильников, но он струсил, и пошел мой отец. Он погиб первым, вместе с ним — еще четверо. Стасильников получил ожоги, но остался жив. На похоронах он плакал и кричал, что это он должен был погибнуть вместо моего отца.

Он тяжело вздохнул.

— Мне было только пять лет. Про похороны мне рассказала мать. Я, конечно, ничего не помнил. А отец остался в памяти высоким, всегда задорно смеющимся мужчиной. Вот так я и остался в пять лет сиротой.

Он посмотрел на неподвижное лицо Дронго.

— У вас тоже нет отца? — догадался Баратов.

— Нет, — мрачно ответил Дронго.

— С детства? Вы тоже выросли без отца? — уточнил Баратов.

— Он умер недавно, — пояснил Дронго, — ему было уже за восемьдесят. Но боль от утраты до сих пор не проходит.

— Тогда вы можете себе представить, что именно я испытывал всю свою жизнь, — вздохнул Баратов.

— Не могу, — признался Дронго, — не могу даже представить. Это так тяжело — расти без отца. Мне даже в пятьдесят не хотелось его терять, а когда вам в десять раз меньше… Понимаю, что больно и несправедливо. Но таких семей в мире миллионы…

— И не во всех семьях, где погибает отец, вырастают дети-уроды, — закончил за него Баратов.

— Я не был так категоричен, — ответил Дронго.

— Этот негодяй хочет его разжалобить, — усмехнулся Тублин.

— Не думаю, — возразил Гуртуев, — ведь по материалам дела установлено, что отец Баратова действительно погиб, когда тому было только пять лет. Он говорит правду. Пока, во всяком случае.

— Конечно, наше финансовое положение изменилось, — продолжал Баратов. — По утере кормильца мы получали пенсию. Мама продолжала работать на комбинате в финансовом отделе. На похоронах ей обещали помочь, все только и говорили о героизме моего отца. Ну а потом все постепенно забылось. Прошло несколько лет, и уже никто не вспоминал даже его имени. Когда мне было десять лет, мы поехали на могилу втроем: мама, я и моя старшая сестра. Кроме нас, никого не было — даже из профсоюза, обычно присылавшего цветы. Просто сменились люди, пришли молодые, которые ничего не знали и не помнили про события пятилетней давности…

Он немного помолчал.