– Поддал под зад. Ну, поддал.

– Бедняга Солинский. В самую точку.)

Прокурор вскочил с места, Председатель шептался с помощниками, а Петканов все рычал в лицо противнику:

– Вы не сможете этого отрицать! Я видел фотографии. У нее прекрасная фигура. Поздравляю вас. Мне показали фотографии. Так скажите, это коррупция? Я поздравляю вас. Мне показали фотографии.

Председатель поспешно объявил, что заседание закрывается. Телевизионный режиссер, понизив голос, приказывал оператору держать камеру № 1 на Солинском, так что смущенное лицо Генерального прокурора еще некоторое время не сходило с экрана; студенты сразу же замолкли, Стефанова бабушка хихикнула у себя на кухне, а возмущенный Петр Солинский, так подло преданный, придя домой, обнаружил, что ему постелено на полу его кабинета. Там он и спал до самого конца процесса в компании далекого Алеши, по-прежнему стоявшего на Северных холмах.

Этот засранец с птичьим дерьмом на башке был таким двурушником, таким предателем социализма! Когда Горбачев заявился к ним для срочных консультаций, а консультации эти состояли в том, что своему самому давнему, самому верному союзнику он объявляет вдруг: брошу тебя к такой-то матери, если не станешь нам выкладывать зелененькие дяди Сэма, – вот тут-то Петканов и предложил ему самый решительный поворот в истории страны.

– Товарищ Генеральный секретарь, – сказал Петканов. – Я предлагаю полное объединение наших государств.

Это был удар! В тот самый миг, когда шавки капиталистической прессы тявкают из каждой подворотни о крахе социализма, в этот самый миг взять и сказать: «Поглядите-ка, дело социализма развивается и крепнет! Поглядите, как два великих народа объединяют свои судьбы, как к Советскому Союзу добавляется шестнадцатая республика! Вот ответ на все ваши поклепы!»

Но Горбачев отверг его предложение. Сразу, даже не поразмыслив для вежливости. Примерно такой же план он изложил лет десять назад Брежневу, так Леонид, по крайней мере, раздумывал несколько месяцев, прежде чем с братским сожалением отклонил его. А Горбачев только высокомерно произнес: «Это не то, что мы понимаем под перестройкой», кажется намекая, будто революционный план Петканова основан лишь на желании избежать расчетов за советскую нефть.

Теперь весь мир видит, что этот самонадеянный болван понимал под перестройкой. Развалить к чертовой матери СССР, государство, которое создал Ленин и отстояли Сталин и Брежнев, – вот что понимал он под перестройкой. Позволить республикам разбежаться к чертовой матери, как только им заблагорассудится – вот что понимал он под перестройкой. Увести Красную Армию из братских стран. Попасть на обложку «Тайма», выпрашивать доллары, как шлюха из «Шератон-отеля», лизать задницу сначала Рейгану, а потом Бушу – вот что понимал он под перестройкой. А когда республики показали ему кукиш, когда он допустил, чтобы паршивые балтийские карлики унижали и Советский Союз, и мировое движение социализма, когда у него остался последний шанс отстоять Союз, спасти Партию и Революцию, когда надо было, черт возьми, поскорее посылать танки, что он сделал? Он повел себя как слабоумная бабка, которая смотрит, как высыпается картошка из ее дырявой авоськи. Ох, еще одна упала, ну да ладно, не беда, еще много осталось. Гляди, еще одна! Ну пусть ее, она бы вывалилась все равно. Ой, и новая туда же; что поделаешь, не умру же я с голоду, верно? И в конце концов дуреха бабка является домой с пустой авоськой. Но и здесь ничего нет страшного, потому что дед уже давным-давно такой дряхлый, что не может ей как следует наподдать. «Вся наша картошка высыпалась, – рассказывает она ему, – давай кипяточком поужинаем». «Да ведь мы вчера так ужинали», – жалобно отвечает дед. «Ну ничего, привыкнем, – говорит она, открывая водопроводный кран. – Все равно картошка вся была гнилая».

А этот вот говнюк кремлевский был к тому же и лицемер. Ясное дело, Петканов не предполагал, что предложенный им политический союз осуществится сразу, без предварительных обсуждений, без тщательного изучения экономических факторов. На этой стадии его предложение прежде всего выражало их братскую волю к сплоченности, сотрудничеству, инициативе. А Горбачев вел себя так, словно все это затеяно ради кратковременной экономической выгоды, словно смелый план Петканова не означает ровным счетом ничего, кроме желания списать долги своей страны.

А дальше что пошло? Горбачев принялся продавать ГДР Федеративной Республике. Продавать Восток Западу! Шестнадцать миллионов граждан социалистической страны были выставлены со всеми своими землями, домами, живностью и предприятиями на величайший в истории человечества аукцион рабов. Почему никто не возмутился? Под конец правления Эриха кучка нытиков и хулиганов жаловалась на отсутствие свободы заграничных поездок. А когда их погнали, как стадо свиней на базар, никто не пискнул. Шестнадцать миллионов граждан ГДР в обмен на тридцать четыре миллиарда дойчемарок – вот какое дельце сварганили Горбачев с Колем, самое черное злодеяние за всю историю социализма. И вдобавок Горбачев выклянчил у Коля еще семь миллиардов и довольный, как та самая безмозглая бабка с картошкой, прикатил домой. Сорок один миллиард марок – нынешняя цена предательства, тридцать сребреников социалистического Иуды. И все это сошло ему с рук. Армия, КГБ, Политбюро сметали на живую нитку халтуру – этот их незадачливый дохлый путч. И только. Все сошло ему с рук, они все ему позволили.

«В стенах тюремных узнаешь ты: камни дробятся, но души тверды». Но запах, доносящийся из России-матушки, говорит о другом. Истлевшими душами воняет нынче Россия-матушка.

– Думаю, вам будет интересно послушать один анекдот, – сказал Атанас.

– Как же ты здорово угадываешь желания!

– Правда?

– Конечно. И еще одно мое желание исполни – передай мне, пожалуйста, пива. А теперь рассказывай.

– Ты лентяй, и так нажил уже двухлетний государственный долг.

– Ладно, Атанас, давай свой анекдот…

– А история простая. Жили-были трое мужиков, назовем их Желю, Вуте и Жоре. Про них особенно необходимо послушать тем, кто не может сам себе даже пива налить. Так вот, полеживают однажды три этих достойных крестьянина на берегу речки и болтают, как положено, о том о сем. «А скажи-ка мне, Желю, – говорит один, – если б ты стал царем и все было бы в твоей власти, что бы ты сделал прежде всего?»

Желю подумал и говорит: «Да, дело мудреное. Думаю, я наварил бы себе каши и натолкал бы туда сала сколько влезет, как я люблю. И тогда уж больше мне ничего не надо».

«А ты, Вуте? Что ты бы сделал, если б стал царем и все было б в твоей царской власти?»

Вуте думал чуть дольше, чем Желю, а потом сказал: «Знаю, что я сделал бы. Завалился бы на сеновал и лежал бы там сколько душе угодно».

«Ну а ты, Жоре? – спросили у третьего. – Что ты сделал бы, если б стал царем и все было бы в твоей царской власти?»

Жоре думал еще дольше, чем двое первых. Скреб в затылке, ерзал, жевал травинку, и чем дольше думал, тем больше хмурился. В конце концов он сказал: «Черт бы вас побрал. Вы оба уже расхватали все самое лучшее, и мне ничего не осталось».

– Это из каких же времен анекдот, Атанас? Из эпохи Перемен, из мрачных дней коммунизма или из ранних лет фашистской монархии?

– Это анекдот обо всех людях и на все времена. ПИВА!

– Слушаю вас, генерал.

– Господин Генеральный прокурор, я хотел бы прежде всего выразить…

– Не надо, генерал, не беспокойтесь. Расскажите, что у вас сегодня.

– Займемся документами, господин Генеральный прокурор. Начнем с того, что лежит наверху.

Солинский раскрыл папку. Первая бумага была озаглавлена просто «Памятная записка» и датирована 16 ноября 1971 года. На ней не было грифа какого-нибудь министерства или одного из отделов госбезопасности. Полстраницы на машинке и две подписи. Даже не подписи – инициалы. Генеральный прокурор читал медленно, автоматически переводя профессиональный жаргон на нормальный язык. Одно из немногочисленных искусств социализма – умение продираться сквозь канцелярскую тарабарщину.

«Записка» была посвящена проблемам, связанным с внутренними диссидентами и зарубежными клеветниками. Оплачиваемые американцами эмигранты обливали грязью в своих радиопередачах Партию и Правительство. А внутри страны имелись слабые, легко внушаемые людишки, которые верили клевете и пытались ее распространять. Клевета на государственный и общественный строй считалась, согласно Уголовному кодексу, одним из видов подрывной деятельности и наказывалась соответствующим образом. Тут Солинский споткнулся. «Виновные в подрывных действиях, – прочитал он, – должны быть обезврежены любыми необходимыми методами».

– Любыми необходимыми методами?

– Это термин; он означает самые решительные меры, – ответил Ганин. – Более решительные, чем просто «необходимые методы».

– Понятно, – возможно, у генерала стало появляться чувство юмора. – И откуда же он прислан, этот документ?

– Из здания, которое прежде занимал Отдел внутренней безопасности на бульваре Ленина. Я советую вам обратить внимание на подписи.

Две подписи. Только инициалы. КС и СП. Калин Станов, тогдашний шеф ОВБ, и Стойо Петканов, Президент Республики, Председатель Центрального Комитета, одновременно считавшийся главнокомандующим Народными Силами Обороны.

– Станов? Петканов?

Генерал утвердительно кивнул головой.

– И где это было обнаружено?

– Как я уже сказал, в здании на бульваре Ленина.

– Жаль, что Станов умер.

– Так точно, жаль, господин Генеральный прокурор.

– Не обнаружены ли подписи Петканова еще где-нибудь?

– Пока нет.

– Есть какие-нибудь доказательства, что ему был понятен термин «любые необходимые методы»?

– При всем моем уважении, господин прокурор…

– Какие-нибудь документы о конкретных делах, какие-нибудь его визы, специальные инструкции или же отчеты, которые Президент получал, когда что-нибудь случалось с этими… как их… подрывными элементами?

– Пока не обнаружено.

– Тогда как, по вашему мнению, я могу это использовать? – Он откинулся на спинку кресла и впился в генерала своими блестящими, как маслины, глазами. – Существуют определенные правила, без которых свидетельство не может считаться доказанным. Я законник. Я профессор права, – с важностью добавил он.

Но в эту минуту он не так уж сильно ощущал себя законником. Много лет назад один из приятелей подарками и щедрыми обещаниями соблазнил крестьянскую девушку из патриархальной семьи. Невзирая на строгое воспитание, девушка все же решилась отправиться с ним в лесок. Там они нашли укромное место и занялись любовью. И вот когда девица, казалось, почти уже дошла до экстаза, она вдруг широко открыла глаза и объявила: «Мой папа очень честный человек». Приятель Солинского рассказывал, что ему пришлось собрать все силы, чтобы не расхохотаться в лицо подружке.

– Тогда позвольте мне говорить с вами сейчас не как с профессором права, – сказал Ганин. Они сидели друг напротив друга, и по контрасту с сухощавым прокурором Ганин казался сегодня еще более кряжистым. – У нас в Народных силах безопасности, как я вам уже докладывал, все верят, что ваши старания в Уголовном деле номер один будут вознаграждены успехом… несмотря на недавние затруднения. Это очень важно, важно для блага страны, чтобы процесс был закончен. И не менее важно, чтобы подсудимый был признан виновным.

– Если он виновен, – машинально откликнулся Солинский. «Мой папа очень честный человек».

– Далее: мы понимаем, что обвинения, предъявляемые Петканову, это не те, в которых он особенно виновен, а те, по которым его легче всего признать виновным.

– Естественно.

– Далее: мы понимаем, что многие высшие партийные чиновники и связанные с ними преступники не привлечены к ответственности, и бывший президент, так сказать, является их представителем в зале суда.

– Да уж, если бы он был одним-единственным, мы бы его на руках носили.

– Так точно. Но вы должны знать, вернее, вы знаете, что страна ждет от этого процесса чего-то большего, чем заурядный, подтверждающий какие-то незначительные правонарушения, формальный приговор. Вы-то как раз в данный момент придерживаетесь именно этой линии. Однако страна ждет, что обвиняемый по Делу номер один будет признан самым страшным из преступников во всей истории нашего народа. Вот ваша задача.

– Такой статьи, увы, нет в Уголовном кодексе. Но, мне кажется, генерал, вы хотите дать мне некоторые советы.

– Моя работа, полагаю, заключается в предоставлении вам информации.

– Отлично. Тогда, может быть, вы подытожите ту информацию, которую, по-вашему, вы мне предоставляете?

Солинский произнес эти слова по-прежнему невозмутимым тоном, но внутри его била дрожь.

Пронзительный, сладкий трепет близкого прегрешения. С молотком и зубилом вскарабкался он на бронзового Сталина и балансировал там, вцепившись в кончик уса.

– Я бы изложил это так. В конце шестидесятых годов Служба внутренней безопасности пришла к убеждению, что министр культуры становится опасным антисоциалистическим фактором и что намерения ее отца официально объявить ее своей преемницей представляют угрозу высшим интересам государства. Специальный технический отдел на Резковой улице занимался разработкой препаратов, вызывающих симптомы остановки сердца. Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года Президент и руководитель СВБ покойный генерал Калин Станов одобрили использование любых необходимых методов против клеветников, подрывных элементов и других лиц, занимающихся подобной деятельностью. Три месяца спустя Анна Петканова скончалась от остановки сердца, несмотря на старания наших лучших кардиологов спасти ее.

– Благодарю вас, генерал. – Солинского поразило, как откровенно искушал его Ганин. – Могу сказать, из вас не выйдет хорошего правоведа.

– Благодарю, господин прокурор. Могу сказать, что у меня таких намерений нет.

Ганин ушел. «Мой папа очень честный человек, – повторил Солинский. – Очень, очень честный человек мой папа».

На тридцать четвертый день слушания Уголовного дела № 1 перед Верховным судом дали свидетельские показания следующие приглашенные государственными адвокатами Милановой и Златаровой лица:

1. Майор государственной безопасности Огняна Атанасова, персональная медсестра бывшего президента. Она показала, что в личной собственности бывшего президента находилось одно-единственное шерстяное одеяло. «Я заявляю со всей ответственностью, – сказала она, – что у Стойо Петканова практически не бывало личных денег. Я обычно пришивала ему новые воротнички к рубашкам, штопала носки и покупала галстуки, когда менялась мода».

2. Бывший заместитель премьер-министра Павел Маринов. Он показал, что в 1960 году на московской Конференции коммунистических и рабочих партий Председатель Мао сказал Петканову, что тот может стать вторым великим кормчим. «Вы на редкость энергичный человек, – сказал Мао. – Я буду рекомендовать вас на пост премьер-министра Международной Социалистической Республики».

3. Бывший премьер-министр Георгий Калинов. Он заявил, что считает мифическими утверждения, будто вся бывшая номенклатура состояла из рвачей. Сам он в настоящее время располагает сбережениями в национальной валюте, эквивалентными двадцати американским долларам, и раздумывает о том, вложить ли их в какой-нибудь приватизационный процесс или купить себе пару туфель. Он пояснил, что его считали состоятельным, поскольку он по символической цене приобрел три машины в Отделе обеспечения охраны, органе, обслуживавшем высших партийных и государственных руководителей. Но он не может считать себя владельцем этих машин, так как Отделом была издана недвусмысленная инструкция, запрещавшая их перепродажу. На вопрос адвоката Златаровой, распространялись ли эти условия и на восемнадцать легковых автомобилей, принадлежавших, по свидетельству обвинения, подсудимому, бывший премьер-министр Калинов ответил, что это безусловно так.

4. Венцеслав Бойчев, бывший член Политбюро, показал, что доллары, выданные его сыну бывшим президентом, были выделены в воспитательных целях, дабы поощрить интерес молодого человека к технике. На вопрос, почему его сын истратил деньги на «кавасаки» и «БМВ», господин Бойчев ответил, что они способствовали обороноспособности страны, поскольку мотоспорт может считаться военным спортом. На вопрос же, почему его сын не удовольствовался более дешевыми советскими моделями, господин Бойчев ответил, что сам он не имеет водительских прав и недостаточно компетентен, чтобы подробно обсуждать такие вопросы. Однако он хотел бы добавить, что, со своей стороны, искренне сожалеет, что перемены не начались раньше, еще в 1968 году, и что лично он готов быть распятым на пятиконечной красной звезде во имя родины.

5. Велчо Ганев, министр финансов при Петканове. Он заявил, что был совершенно уверен в абсолютной законности трат на представительство. Однако процедура была строго засекречена. На вопрос, почему были уничтожены списки тех, кто пользовался привилегированным режимом, господин Ганев ответил, что здесь речь шла о расписках, а не о платежных ведомостях. Платежные ведомости должны сохраняться в течение пятидесяти лет. Но согласно его пониманию закона на расписки это положение не распространяется.

На тридцать седьмой день процесса в городском сквере против здания суда под голыми ветвями акации, украшенными искусственными листьями и цветами, Общество Девинского при Втором столичном университете проводило шутовской аукцион вещей, принадлежавших экс-президенту. Участники аукциона, прежде чем заявить свою цену, обязаны были представиться. Среди них оказались Эрих Хонеккер, Саддам Хусейн, император Бокасса, Джордж Буш, Махатма Ганди, весь состав Центрального Комитета Албанской компартии, Иосиф Сталин, а также несколько мужчин и женщин, утверждавших, что они тайные любовники и любовницы Стойо Петканова. Платить полагалось лишь в твердой валюте. Одеяло товарища Петканова, представленное аукционерами как «единственная личная собственность» экс-президента, купил за 55 миллионов долларов США Эрих Хонеккер. Пара штопаных носков плюс футболка с новым воротничком, пришитым лично майором госбезопасности Огняной Атанасовой, ушла за 27 миллионов долларов. Сандалии из свиной кожи, в которых товарищ Петканов впервые встретился с бойцами Сопротивления – ими он в дальнейшем командовал в течение всего периода борьбы с фашизмом, – приобрел за 35 миллионов долларов официальный представитель Музея мифологии. Штаны с большим бурым пятном на заднице, которые товарищ Петканов также носил в период антифашистской борьбы, остались невостребованными. Император Бокасса купил за дайм[2] президентские гениталии и сказал, что скушает их за обедом. Чеки, выписанные за проданные лоты, совали в рот огромному чучелу Второго Вождя, которое председательствовало на аукционе. Затем чучело, ловко подвешенное за шею к ветке акации, сообщило журналистам, что полностью удовлетворено результатами распродажи, а все вырученные деньги уже передало сиротам, желающим заниматься мотоциклетным спортом в целях укрепления обороноспособности страны.

На тридцать девятый день процесса последним из семи свидетелей, дававших показания, оказался Веселин Димитров, до сих пор не являвшийся в суд по причине какого-то непонятного нервного заболевания. Он рассказал, как его отец, заместитель районного партийного секретаря в одной из южных провинций, познакомился с человеком из президентского окружения и попросил его обратить внимание товарища Петканова, который был известен как покровитель искусств, на сына этого заместителя секретаря, преданного коммуниста и ревностного работника Государственного народного театра. Молодой человек испытывал временные трудности в решении своей жилищной проблемы. Через две недели оказалась свободной трехкомнатная квартира в комплексе «Заря», и молодой актер ее получил.

– Скажите прежде всего, почему вы вступили в Коммунистическую партию?

– Вся наша семья была в Партии. Иначе было трудно продвинуться.

– А как вы объясняли своим знакомым, что вдруг получили квартиру?

– Ну, я сказал, что мне повезло. Вдруг подвернулась эта квартира. Такие вещи бывают.

– Ее стоимость была существенно ниже обычной. Вам как-то объяснили это?

– Сказали, что это дотация для актеров.

– А как вы рассчитались за помощь?

– Не понял.

– Что вы сделали в благодарность за получение трехкомнатной квартиры по десятикратно заниженной цене, не ожидая к тому же очереди, которой ждут обычно десять, пятнадцать, а то и двадцать лет?

– Я никому ничего не платил.

– А скажите, вы репетировали и вслед за тем разыграли стихийное мимическое представление в честь шестидесятипятилетия обвиняемого, когда он вышел в день юбилея из своего дворца?

– Да, но это было добровольно.

– Участвовали ли вы в закрытых спектаклях перед Президентом и высшим эшелоном номенклатуры?

– Да, но я всегда делал это по своей охоте.

– Вступали ли вы в контакт с Отделом внутренней безопасности на предмет передачи информации об отдельных лицах из Государственного народного театра?

– Нет.

– Вы уверены в этом? Предупреждаю, сохранились документы.

– Нет.

– Нет или вы не уверены?