– А я говорила тебе, что ты гений?

– Я – гений!

Что мне красота!Дары волхвов и тени летИ парусиновый небесный свод…Всё – суета,Сомнений нет!

– Ну хватит! – Лика смеётся и бежит через поле в сторону опушки.

– Стой, девчонка! Под ноги смотри – тут всё перепахано! – Макс бросается следом.

– Ну всё… – добежав до опушки, она останавливается и тяжело дышит. Лицо раскраснелось. Коротко подстриженная, с сияющими глазами, в лёгких льняных шароварах и рубахе, она похожа на мальчишку-сорванца. Что для забавы прячется и убегает от взрослых, но всё равно рад, когда его находят или ловят.

– Она сказала, чтобы я отошла на двадцать шагов…

– Подожди, подожди… Вот деловая! Дряхлому дедушке нужно перекурить, отдышаться, собраться с мыслями…

– Да-да-да! Собирайтесь, детки, в кучку – дядя Макс сейчас пошутит!

– Вот неуёмная!

– Так собрались уже – чего тянуть-то!

– Чего-чего… – Макс садится на траву и достаёт сигареты. – Собрались. Только вот куда?..

– Видимо, предполагается какая-то штука, как тогда с шаром.

– Да мало ли, что ТОГДА! Учитывая, тем более, что оно вовсе не тогда, а скорее там, или, я бы даже сказал: как… А мы здесь! Как провалимся куда-нибудь за кадр… А у нас собаки не кормлены, папа старенький на плечах, «сын двоечник, за кооперативную квартиру не уплачено»[19]…

– Папа старенький… Бе-бе-бе! Кто бы говорил! Ты что, боишься?

– Принцесса! Я тебя умоляю! Мне безумно интересно! Только я не понимаю – почему открыть «таблетку» должен я, а не ты?

– А мне кажется, я догадалась…

– Может, поделишься?

– Думаю, она… в смысле, та я, хочет посмотреть, какой ты… Ну, со мной здесь… Или что-то вроде того. Это женское.

– Да?

– Думаю, что так.

– Женское, говоришь… Она же ведь – это ты… только без меня… странно. Не знаю, как об этом думать. К такому трудно подготовиться… – Макс щелчком выбрасывает недокуренную сигарету. – Ну, если только посмотреть…

– Давай уже, хватит рассуждать. Я пошла.

Он хочет ещё что-то сказать, но машет рукой и садится на корточки. Лика, отойдя вдоль опушки на предписанное расстояние, останавливается, задирает вверх голову, раскидывает в стороны руки и смотрит в небо. Такое прозрачное-прозрачное, такое голубое-

голубое

По инструкции, данной в письме, следовало повернуть верхнюю часть диска относительно нижней против часовой стрелки на четверть оборота.

С двадцати шагов не видно, что делает Макс, но я сразу понимаю, что он открыл. Воздух вокруг него вдруг затрепетал и как бы заполнился лёгкой дымкой в радиусе приблизительно метров восьми-девяти, почти подбираясь к краю леса.

Вместо зелёного луга внутри образовавшегося тумана смутно проступает вид ровной каменной площадки – уступа большого утёса. На площадке две фигуры. Одна – огромная. Наверное, в три человеческих роста. Вторая – обычная. Силясь разглядеть, я непроизвольно подаюсь вперёд. Картина становится немного яснее. Уже можно понять, что большая фигура – это птица, сидящая на краю уступа. Похожая на орла, но совершенно невероятных размеров. Вторая фигура – человеческая. Женская. Она стоит спиной, чуть облокотившись на огромное крыло. Её длинные волосы развеваются, хотя на лугу в этот миг застыл недвижимый густой послеполуденный зной…

Разглядывая странные тени, я на несколько секунд отвлекаюсь от Макса. В это время он поднимается и делает пару шагов навстречу призракам.

Мне кажется, что из полупрозрачного тумана, как сквозь вату, доносятся какие-то звуки. Женщина-призрак медленно поворачивается. Макс поднимает руку в приветственном жесте…

Стараясь хоть что-то разобрать, я непроизвольно делаю шаг вперёд.

– …да уж, время-то идёт.

– Никуда оно не идёт, Владимир Максимович. А если и идёт, то во всех направлениях сразу. Сообразно только и исключительно силам притяжения-отталкивания внутри закона сохранения, как и любое вещество.

– Вещество… Хм… Сколько ни пробовал – никак не удаётся примерить этот кафтанчик на себя.

– Ментальность вторична. Анализом и сопоставлениями тут ничего не добиться. Узнать что-то по-настоящему можно, только пережив. Условное время – иллюзия, сохраняемая людьми ради психического здоровья. Но жизнь не может воздействовать на условности и манипулировать ими – и наоборот. Настоящее же время, как и любое вещество, не проходит и не исчезает. Оно претерпевает изменения.

– Так претерпевание не философская категория?

– Отнюдь. И вообще, философскими категориями люди назвали для себя лишь наиболее важные поводы для размышлений. Так, чтобы не запамятовать. Не более того.

– Так что же случилось?

– Случилось? Хм… Неправильное определение. Происходит. И происходило всегда. С одной стороны – люди являлись носителями иллюзии времени, как событийного ряда. Какой-то самолюбивый мерзавец придумал это в незапамятные времена с явной целью приправить вкус власти новыми ароматами. С другой стороны и изначально – внутренняя энергия человека настолько сильна, что создаёт вокруг носителя незримое индукционное поле, говоря знакомым тебе языком.

– Двадцать шагов?

– Ты всегда отличался сообразительностью, Макс. Да. В плане эффективности – это двадцать шагов.

Благодаря этому полю реальное вещество времени притягивается и концентрируется вокруг источника энергии, то есть человека. До момента полного одурманивания иллюзией условного времени это происходило осознанно и избирательно. Человек был с миром заодно. Другой стороны медали просто не существовало. Естественный ход вещей был синонимом жизни. Не было необходимости в зеркалах. Ибо отражение одновременно являлось прототипом. «Грань» обозначала ещё одну возможность, а не границу. И вообще, все эти -ицы, -измы и прочии -ции – блуждающие огоньки иллюзий. Заплутав в лукавой простоте чужой воли, подкинувшей им линейную модель развития – как не напрягаясь оставаться в живых, – люди растеряли способность естественной избирательности и единого с миром дыхания. Но не стали слабее. Индуцированное поле их внутренней энергии всё так же продолжало притягивать частицы времени. Но хаотично и без меры. До тех пор пока каждый человек не стал представлять из себя плотный кокон из вещества времени. В центре которого безмятежно спал он сам, пребывая в иллюзии условного хода вещей.

В мире же – по закону сохранения вещества – вещество времени меняло свои свойства. Для простоты можно сказать: разрежалось. И с какого-то момента жизнь во всём многообразии своих воплощений разгуливала вокруг людей по планете. Но лишь немногим по тем или иным причинам удавалось разглядеть за туманом оболочки кокона собственного времени – запомни этот термин, – что же на самом деле происходит. И лишь единицам из этих немногих удавалось избавиться от кокона, погасив, а точнее, перенаправив в себе источник индукции, бесконтрольно притягивающий и уплотняющий вокруг них частицы времени. И избавившись, они тут же отправлялись в путешествие. Ибо вновь начинали слышать зов. Человек созвучен естественному ходу вещей. СОЗВУЧЕН, понимаешь? И глупо – ввиду всего вышеизложенного – было бы говорить о каких-то незамысловатых «перемещениях во времени». Возвращение к истокам вещества требовало готовности к преодолению трудностей и даже опасностей пути. Но всеохватывающая новизна зовёт нас. И она же пугает. Но от страха границ избавляет не факт их пересечения. Страх сам – иллюзия…

Ох, люди, люди!

Все эти «сны в руку», «дежавю», «предощущения»… Конечно, время существует «здесь и сейчас».

Тут иначе просто не выскажешься. Но кто! Кто, позвольте спросить, рекомендовал зачислить его в «измерения»?! В некую условную сетку, призванную лишь увеличивать энтропию сравнительных характеристик в человеческом мозгу? Как можно пользоваться условностями в реальном мире? Да никак! А веществом – можно и нужно.

Зачем помещать в ускоритель щепку берёзового полена? Ускоритель – точнее, результаты, которые он показывает, – это поэзия! Остриё понимания. Точнее – попытка понимания вещей, которые нам только ещё предстоит пережить. Всё хорошо само по себе. Ускоритель – для мифотворчества. Полено – для печи.

В реальном мире нет никаких «философских категорий». Есть только вещество. Вещество, вещество и вещество!

Неужели не понятно, что, заперев пар, а позже и горючую смесь, в ограниченном пространстве с цилиндром и червячным приводом, мы окольным образом манипулировали веществом?

Но кто вспоминает об этом, паркуя свои лимузины перед фешенебельными отелями? Или когда откапывает джип с помощью лебёдки, домкрата и лопаты из солончака на очередном этапе ралли? Да разве что только какой-нибудь чудаковатый поэт от механики. Всегда находятся те, кто, зная о правилах, живёт по собственному усмотрению. И это вовсе не означает перерождения в «антисоциальную личность». Скорее это создаёт предпосылки к обнаружению тайных троп жизни. Якобы тайных. Потому что любая тайна состоит в основном из нашего опасения ступить в незнакомое место. И все жалкие потуги сводятся лишь к разговорам о «стремлении». Вместо реализации естественного желания. А мир хитёр. Заметь, Макс, не лукав, а хитёр. И вместе с открытием тайн делает существу прививку «челентанизма» – непреодолимую тягу к розыгрышу. Это внутреннее свойство не имеет ничего общего с высокомерием. Тем и подкупает. И даёт в руки «фокуснику» козыри манипуляций. От Аристотеля до Гурджиева, от Архимеда до Эйнштейна, от Платона до… – стоп, этого вы ещё не можете знать. Но не важно. Вот она, эволюция трюка!

Но манипуляция веществом влечёт за собой манипуляцию сознанием, а не наоборот. Или не так, как думаешь? Неужели это принципиально? Импульс, заставляющий вещество совершать манипуляции с самим собой, – это и есть то качество, что люди готовы приписать кому угодно – некоему Творцу, например, – но только не себе.

Но использовать мысли нельзя. Пока они не вещество. Нельзя использовать время, пока оно не вещество. Назовите всё, что не можете понять, «мистическим атомом» вселенной, если дань самолюбию невозможно не выплачивать. Или «универсальной частицей». Подмените пустоту условных «измерений» дровяной печью реального вещества.

Даже если где-то в чёрной дыре тяжёлого плотного времени всё застынет, замёрзнет на миллиарды условных лет, втянет в себя, сбалансирует… Значит, где-то рядом или в другом месте что-то взорвётся, ослепит яркой вспышкой быстродействия, распространится. И между этими «где-то» и «где-то» возникнет граница сред. Но не как непреодолимый барьер, а сама по себе – как новая форма. Дальше как обычно: взаимопроникновение – будет множить формы без числа, стремление к покою – воевать с инерционными процессами, «змея укусит свой хвост», «хвост завиляет собакой», собака выспится на стогу сена – и вся эта видимая бессмыслица служит одному единому принципу – вещество таким образом хранит память об узнавании себя. Спросишь, для чего? Да чтобы использовать. Таково свойство жизни. Таков её способ хранить информацию о самой себе. Так что использовать, использовать и использовать! Вот что стоит за кадром «жажды познания». Будем честны. Большего от нас и не требуется. А меньшее – невозможно. Нечестность – фигуральное понятие. А в реальности нет места «способам описания». Есть место только самим способам!

Как ещё можно понять, что время «будущего», время «прошлого» и «настоящего» – суть одно! Почему кирпичи для постройки гаража, купленные тобой вчера, которые попадут в кладку сегодня и которые будут верой и правдой служить завтра, для тебя – суть одно. А время этих кирпичей – разное?

Оно не разное. Оно – одно! Одно, ибо это время этих кирпичей! Они состоят из него тоже. А не только из глины, песка, воды, красителей… Из чего там, чёрт возьми, ещё состоят кирпичи?!

А что есть твоё время? Мысли о нём? О чём?.. Об изменении условных координат? Или о веществе времени, из которого сделаны кирпичи твоего гаража?!

К чёрту мысли! Когда есть вещество, всё, что может сделать с ним любое осознающее себя существо – это воспользоваться. Сунуть его в печь. Не горит?.. Плыть в нём. Никак?.. На ощупь его… Кайлом! Нащупал границу? Да нет же! Всего лишь то, что тебе ещё предстоит пережить.

Вещество бесконечно. Но формы-то его имеют пределы и очертания. Как бы мы иначе могли ими пользоваться?

Если время кирпичей – это только их время, то, может, время человека – это только его собственное время?

Понять это, выключить «катушку» – и вещество разлетится, как пыльца. Спросишь, куда?.. В этой вселенной что, некуда пристроиться малой толике вещества?! А если потом опять включить «катушку» – «пыльца» опять соберётся? Это ведь вряд ли будет та же пыльца. А если вообще больше не включать?.. Понимаешь, о чём я?

– Ты смогла?

– Что, выключить катушку? Да. Не сразу, но смогла. И отправилась в путешествие.

– Куда?

– Туда, где я, как мне казалось, упустила что-то важное. Туда, о чём было принято говорить «ушло навсегда». Надо признать, это было нелегко…

– Что?

– Понять, что изменить ничего нельзя.

– Тогда как же…

– Не перебивай. Ты внимательно слушаешь, но невнимательно чувствуешь. ИЗМЕНИТЬ ничего нельзя. Но можно ТВОРИТЬ! Богами не рождаются. Богами становятся. В тот момент, когда акт творения открывается любому существу не «осознанной необходимостью общественной пользы», да простят меня апологеты марксизма, а неудержимым желанием пойти туда, не знаю куда, и мо-ожет быть – принести с собой то, не знаю что… А у меня был хороший стимул – я видела твою смерть. И как раз совершенно не знала, куда с этим идти. А от мыслей, что я могла оттуда принести, и вовсе в дрожь бросало…

Разве ж я понимала тогда, что творец не в ответе за свои деяния. Его деяния в ответе за него. Такая вот обратная сторона метаморфоз… н-да. В рамках религиозных догматов – Бог пообещал всем спасение. Погорячился. Но в горячности его есть и известная доля хитрости. Прежде чем прийти к кому-то на помощь и спасти, он сам должен быть СПАСЁН своими творениями. Трудно даже представить, что бы я сейчас представляла из себя, не будь вы такими, какие вы есть – чистыми, смелыми, любящими, великодушными… Так что не я спасла, создав. А вы спасли создателя. И он теперь свободен. Метаморфоза вещества закончена. Цикл завершён – и цикл открыт. Таков ход вещей. Что тут ещё скажешь…

И, кстати, когда я поняла, что у меня получилось, грешным делом, подумала, а не взяться ли за дело в производственных масштабах? Подучить пару-тройку «адептов», раскурочить время там, сям… Может, и в консерватории что-нибудь само поправится. Но потом поняла – не хочу. Просто не хочу. Как тот журнал за полтинник в помощь детям Германии. Сотворив вас, я воссоздала и себя. Точнее, завершила… как фундамент. А когда фундамент закончен, остаётся только строить на нём дом. Но каждый – сам творец своего дома. Что толку, если всё поле будет заставлено фундаментами, даже с самыми благими намерениями – ипотечными?! Смешно, да?..

Прости за сумбур. Знаешь, многие представляют себе творца эдакой всезнающей самодовольной сущностью, позволяющей себе что заблагорассудится свысока – в прямом и переносном смысле. Мало кому приходит в голову, что, общаясь со своими творениями, он делает это либо из любопытства… Либо опасаясь за своё собственное здоровье, если можно так выразиться…

Всё это так забавно, как бокал молодого игристого в минуту радости, и так печально, как рюмка старого портвейна среди густой звёздной ночи… И оба этих чувства подобны. Вино жизни – оно и есть вино жизни…

– Сколько же вам… тебе сейчас лет? То есть, – Макс замялся – я хотел спросить, откуда ты? Точнее…

– Я поняла. Не смущайтесь, Владимир Максимович. Глупо чувствовать неловкость, интересуясь у дамы условным промежуточным возрастом её бессмертной души. Особенно если детство и юность тела последней не прошли для вас незамеченными… Я уж и забыла совсем, что это значит. Ужас как забавно! – она смеётся. – Когда началось моё путешествие, дай бог памяти, в 2046 году, биологически-условного времени моему телу было семьдесят семь лет. Это было так много дел назад, что уже и не важно совсем.

– Лика, ты выглядишь, как тридцатилетняя молодая женщина…

– Ах, увольте, мой дорогой. Вселенная сама заботится о красоте своих созданий, когда ты с ней накоротке, догадываешься, о чём я?

– Предполагаю… Так вы… ты хочешь сказать, что бессмертие – вещь достижимая?

– Зная, о чём ты спрашиваешь, скажу: нет. Тело обязательно износится и умрёт. Хотя проживёт по условным меркам достаточно долго. Может, пятьсот лет. А может, тысячу. Но кто считает эти дурацкие года? Разве что выжившие из ума раввины! Дела важнее времени. Их непрерывная цепь, их плотность, если хочешь, важнее любых оценок… Да и с философской точки зрения бессмертие не может существовать. В этом мире вообще не может быть «бес» или «без», как ни напиши. Только «с». Отрицание – непозволительная роскошь. Так что смерть есть. Вопрос только, ЧТО она есть… Умирает дерево – его пилят на дрова, дрова сгорают в камине загородного дома прекрасной пары как-то осенним прохладным вечером – пока хозяева пьют вино, греются у огня, болтают, занимаются любовью… Золу рассыпают под розовыми кустами. Следующим летом юный сорванец – их сын, – нарезав красивый букет, спешит в большой город на свидание и дарит его очаровательной леди. Вечером, у себя дома, перед сном юная барышня вдыхает этот потрясающий аромат любви и неги и засыпает. Ей снится сон: страна, в которой они все живут, разорена войной и бедствиями. Юный кавалер – погиб. Дом его родителей – пепелище… Она в ужасе просыпается. Но лишь еле уловимый запах роз напоминает о том, что мир был таким, каким она его помнит. А сейчас она одна. И приторный запах золы щекочет ноздри. Её кавалер погиб, дом его родителей – пепелище… Она умирает и видит сон: на следующий день после первого свидания они гуляют в парке. Бабье лето, но ещё жарко. Они пьют холодный лимонад, смеются, болтают. А потом едут за город – знакомиться с родителями. По дороге они встречают дровосека, везущего в их дом дрова для печи и камина, – вечера нынче прохладные… Вопрос: было ли это то же самое дерево?.. Смерть порождает смерть, продолжая жизнь. Жизнь порождает жизнь, отдавая дань смерти. Так где же граница и есть ли она вообще, скажи мне? Ты ведь уже знаешь ответ на этот вопрос, правда? Вспомни, что ты почувствовал, когда читал моё письмо?

– Всё, что угодно, кроме страха. Может, действительно, некоторую забавность…

– Нет. Не это главное. Ты же поверил! Что заставило тебя поверить?

– Ты…

– Нет, Макс, не я. Она.

– Не могу отделаться от странного, даже, наверное, слегка пугающего чувства – я вижу сейчас перед собой свою… жену. Но только вижу. Пусть волосы другие… одежда, это странное существо рядом с тобой… Дело не в этом. Я вижу, но не чувствую!

– Это логично. Я не твоя жена, Макс.

– Разве такое возможно?!

– Ты так и не понял. Я – совсем другая. Твоя жена, ещё не будучи ею по законам формальных рамок приличия, познав последнее откровение жизни, осталась здесь. Не без моей помощи, конечно.

Но это не парадокс, как принято считать. Просто один из вариантов хода вещей. Ты никогда не задумывался, что слово «вещь», которое мы употребляем, не задумываясь, ежедневно по нескольку раз, и «вещество», что используем значительно реже, – однокоренные?.. Это риторический вопрос.

Вмешавшись в ход вещей по причинам, которые теперь даже я склонна называть безумными, я выступила – не подозревая тогда об этом – в роли творца. Воздействовав на вещество времени, я открыла новые пути жизни и воспользовалась ими. Я могла лишь предполагать последствия. Именно поэтому склонна теперь иронично относиться к собственным действиям. Ведь это была дурость чистейшей воды. Видимо, я отыгрывалась за все недопережитые страхи и превозмогания, и ещё… я очень хотела изменить мир. В одном конкретном месте. Уже потом я поняла, что, начитавшись в детстве всякой научной и прочей фантастики, втайне рассчитывала на реализацию какого-нибудь из популярных «парадоксов». Что-нибудь вроде «петли времени» или перераспределения событий будущего при избирательном воздействии на причины в прошлом… Но вместо этого я сотворила новый мир. Даже два! И насколько бы трудно тебе ни было понять это, но ты видишь перед собой ОДНО существо. А сзади, в двадцати шагах, у опушки, прислушивается к нашему разговору совсем ДРУГОЕ. Мы похожи. Может быть, даже подобны. Это как «близкие люди». Близкие ритмом, восприятием, моторикой… Но разные.

– Хорошо, я могу допустить разделение вещества, даже гипотетически универсального… Но душа?!

– Вот мания всё персонифицировать! Клетка делится. Есть ли искра божья во второй клетке? «Бунт земли» и «Разум клеток»[20]! Классика. Всё было… Было, было и было… И есть! Клетка – РОЖДАЕТ клетку. Душа – душу… Что есть душа? Эманация. А что есть эманация? Заэманировали мозг уже этой метафоричностью до предела! Есть только вещество. И неисчислимые свойства его. Некоторые кажутся обыденными, некоторые чудесными. А некоторые – божественными. В область же «божественного» мы просто склонны задвигать всё настолько непостижимое – читай: для людей неосязаемое – и якобы недоступное, что ответ очевиден. Мы делаем это по той же причине, что когда-то заставила нас принять иллюзию условного времени за истину – чтобы облегчить себе жизнь. Смиряемся, прикидываясь победителями. И только не говори мне об известных догматах: «душу даёт Творец». Я сама теперь Творец. Посмотри на меня – ты говоришь со мной. А теперь оглянись и посмотри на неё – её ты любишь. Хочешь сказать, кто-то из нас бездушен? Не смеши мои престарелые кости, Макс! Если что-то не можешь понять – постигай. Это значительно упрощает дело. И заодно упорядочивает все неувязки, связанные с Творцом, вообще богами, их сыновьями и прочим религиозным бытом бытия…

Прислушиваясь к разговору, я чуть ли не воочию наблюдаю, как новый узор выкладывается у меня в голове под воздействием её слов. Место гипотетических представлений занимают прямые ощущения. И эти ощущения говорят о какой-то новой связи. О непостижимой разумом степени родства. Родства такой глубины и силы, что пресловутая ответственность, долг или ещё что-нибудь смешное из атрибутики «отношений» выглядят на этом фоне, как детальки детского конструктора на строительной площадке космодрома. Я, как будто впервые, чую, чем пахнут звёзды. С истоков Млечного Пути звёздный ветер доносит до меня юный аромат сверхновых, пряную тяжесть красных гигантов и голубоватые брызги белых карликов… Сердце и мысли непроизвольно тянутся навстречу этому космическому бризу, и я делаю ещё один шаг навстречу…