Такие исследователи, как кибернетики, получили право пренебрегать тем, что есть собственно факт, который один только и лежит в основе истории. Они позволяют себе сделать так называемый «черный ящик», когда исследуется то, что было непосредственно перед событием и сразу же после оного. Так можем поступить и мы, исследуя вопрос: был ли О. Пеньковский шпионом Англии и Америки или же он всего лишь пешка в большой и сложной игре ведущих спецслужб мира? Появилось много материалов, в том числе и аргументированного плана, о том, что О. Пеньковский мог стать и «двойным» агентом, с одобрения Лубянки[129]. Лишь после стало достоверным то, что изначально было заметно очень немногим, «…чьи-то настойчивые руки начали раскачивать ближайшего сотоварища Никиты — генерала Серова. (…). Серов в „органах“ всем дал понять, что он не хвост собачий, что над ним никого нет, кроме Никиты. Серов вел себя так, что многие до сих пор думают, что он был сватом Хрущева. И вот на такого „кадра“ некоторые старатели из военной контрразведки через министра внутренних дел Дудорова начали „постукивать“ с настойчивостью дятла.

Тук-тук: а Серов-то подручный Берии. Тук-тук: а отец Серова служил урядником в Вологодской тюрьме, охранял большевиков (и Сталина, между прочим). Тук-тук: а сам-то Серов вывез из Европы бриллиантовую корону бельгийского королевского дома и закопал на собственной даче. Тук-тук: а Серов покровительствовал шпиону Пеньковскому, а жена Серова летала в Лондон в сопровождении этого ублюдка…»[130]. Кресло закачалось…

А что, собственно, изменилось после «дела Пеньковского»? После его ареста были сняты со своих постов его дядя, командующий Белорусским ВО ген.-п-к В.А. Пеньковский, его тесть, начальник Политуправления Московского ВО ген. Гапанович, один из его покровителей Главный маршал артиллерии С.С. Варенцов. Герой Советского Союза И. Серов Указом Президиума Верховного Совета от 12 марта 1963 г. был лишен этого звания «за потерю политической бдительности и недостойное поведение»; тогда же воинское звание Серова было снижено до ген.-м-ра, он был разжалован в помощники командующего Туркестанским ВО по учебным заведениям, затем переведен на такую же должность в Приволжский ВО, а 1 сентября 65-го и вовсе уволен из Вооруженных Сил СССР по болезни. Любопытно, как на последний факт отреагировал Н. Миронов, по воспоминаниям Ф.Д. Бобкова: «…я со своим товарищем А.Н. Зубовым был во МХАТе на каком-то торжественном вечере. И вдруг к нам подбежал сияющий Миронов.

— Хочу вас поздравить, — сказал он. — Серов снят с должности начальника Главного разведывательного управления и отправлен в Куйбышев.

Радость настолько переполняла его, что ему хотелось немедленно хоть с кем-нибудь поделиться. Нам с Зубовым стало не по себе. Чудесный мхатовский вечер был безнадежно испорчен радостью карьериста: на нас снова пахнуло мерзким чиновничьим интриганством»[131]. Ну, по части мерзости, карьеризма и интриганства Ф.Д. Бобков превосходит абсолютно любого в стране, а здесь — просто у человека хорошее настроение от политической удачи. И нам здесь важен факт восприятия самого Н. Миронова, о котором, кстати, больше никто слова худого не сказал. Именно он пытался войти в неформальные контакты и активно воздействовать на генералов КГБ. Так, например, об этом вспоминает его предшественник на посту начальника У КГБ по Л и ЛО С.С. Бельченко, который был в 1959 г. уволен по болезни, а прожил до 2002 г.: «…Миронов пытался меня ввести в круг Л.И. Брежнева. Предложил мне пойти на какой-то вечер, по сути дела, пьянку высокопоставленных партийных чиновников. Я отказался, на что он сильно обиделся»[132]. По свидетельству члена Политбюро ЦК Г.И. Воронова, в группе заговорщиков был очень умный человек — Н.Р. Миронов. Он и Маршал Советского Союза С.С. Бирюзов играли в этом деле большую роль[133].

Но вот первые шаги «на нужном направлении» сделаны, между участниками заговора появились признаки доверия и уже можно быть более откровенным: «И вот Л.И. Брежнев выясняет у В.Е. Семичастного возможность физического устранения „первого“.

— Что вы имеете в виду, Леонид Ильич? — спрашивает пораженный глава госбезопасности.

— Ну, там, что-нибудь такое-эдакое…

— Яд, например, или пуля?..

— Да не мне вас учить, Владимир Ефимович…

— А как вы представляете себе все это? Кто будет организовывать и исполнять? Лично я понятия не имею, как за подобное дело взяться. Значит, надо кому-то поручить. Причем, наверное, не одному человеку. Вы можете дать гарантию, что тайна, которой владеют столько людей, останется тайной?

Брежнев явно разочарован.

— А я-то думал, что одной из важнейших задач вашей службы и является обеспечение тайны…

— Да, но такая тайна рано или поздно перестает быть таковой. В каком виде мы будем выглядеть в глазах наших потомков?

Полагая, что ему удалось отговорить своего собеседника от такой рискованной авантюры, Семичастный направляется к выходу, но Брежнев останавливает его:

— Неужто так и нельзя ничего сделать?.. Вот, например, Н. собирается с официальным визитом в Швецию. Может быть, арестовать его, когда будет оттуда возвращаться, где-то на подходе к Москве?

Семичастный категорически запротестовал:

— Мы не заговорщики, и надо решать этот вопрос законным путем»[134]. Из этого видна не кровожадность Л.И. Брежнева — вспомним, что после отставки самому Н.С. Хрущеву уже ничего не угрожало — а все же некое отсутствие изощренности: другой бы и сам подсыпал какого-нибудь яду, а этот пытается все сделать так, как будто только что прочел какой-нибудь детектив и теперь делает все по этой беллетристике.

И все же пошли по пути сговоренности членов Президиума ЦК. Н.С. Хрущев уезжает в отпуск. Идет опрос последних влиятельных товарищей, после получения предварительного согласия идет их доработка: Л.И. Брежнев едет в машине с лицом «обрабатываемым» и Ю.В. Андроповым, тот передает ему какие-то документы, и довольный Леонид Ильич машет головой: «Теперь-то он у нас не отмажется!» (Факт примечательный. Главное: никто из разыгрываемых не попросил показать эти документы — может быть, это вообще подделка, а может быть, что-то и серьезное, и откуда они в таком случае именно у Ю.В. Андропова?)

Перед прилетом Н.С. Хрущева из отпуска по приказу В.Е. Семичастного 9-е управление (охрана высшего руководства страны и объектов) КГБ было переведено на казарменное положение[135].

В.Е. Семичастный, начальник 9-го управления А. Чекалин и секретарь Президиума Верховного Совета СССР М.Г. Георгадзе встречали первое лицо из отпуска, взяв на себя, таким образом, всю неловкость, и одновременно показали, что они на стороне заговорщиков. Также по прилете Н.С. Хрущева была заменена вся его личная охрана. Как сообщается, ее начальник п-к Литовченко не оказал никакого противодействия.

В.Е. Семичастный собирал Пленум. Все не было однозначно, и все же сохранялось два лагеря. Как он сам вспоминает, ему шли со всех сторон «…звонки: „Слушай, что ты сидишь, там Хрущева снимают! Надо спасать идти!..“ Другой звонит: „Слушай, там Хрущев уже победил! Надо идти спасать Политбюро!“ А потом, уже на второй день, с Брежневым созвонился и говорю: „…я уже не смогу в следующую ночь членов ЦК удержать, потому что они начинают бурлить и могут пойти к вам спасать кого-то — или вас, или Хрущева…“ И в 6 часов — Пленум»[136].

Из штатских Председатель КГБ СССР получил погоны сразу генерал-полковника. Из кандидатов в члены ЦК (получил это звание по статусу 2-го секретаря ЦК КП Азербайджана) он, по предложению Л.И. Брежнева, на ближайшем пленуме был переведен в члены ЦК КПСС. А вообще «в ту зиму сотни чекистов получили различные поощрения, в том числе ордена и медали»[137]. Ну что ж, так везде бывает, а не только при коммунистах. Когда этому моменту советской истории дают оценку, то с высоты прожитых лет часто сравнивают Н.С. Хрущева и М.С. Горбачева. И подчеркивают: в 1964 г. вот-де нашлись достаточно мужественные люди, которые сместили Н.С. Хрущева, а в годы перестройки — нет. Такие непонятливые не берут в рассуждения одного: тогда, в 64-м, КГБ восстал против первого секретаря, а вот уже начиная с 1985-го картина, противоположная…

Глава 3

Отсутствующие тормоза: на пути к пропасти без страховки

В разведке никогда не строить работы таким образом, чтобы направлять атаку в лоб.

Разведка должна действовать обходом.

Иначе будут провалы, и тяжелые провалы.

Иосиф Сталин

Профессия шпиона прекрасна, когда он работает сам по себе.

Оноре де Бальзак

Советский политический механизм был по-своему уникальным, но далеко не безупречным. В нем не было некоторых весьма важных деталей в такой наиответственнейшей сфере, как безопасность. И эти детали не повредили, не пропали, их не было изначально. Даже на чертеже. Автомобиль под названием «СССР» приближался к пропасти. Надо спасаться! Водитель ищет педаль тормоза, а ее нет, потом и все пассажиры начинают искать ее по всему салону, а автомобиль тем временем все приближается и приближается к пропасти… Особенно это проявилось наглядно в кульминационной ситуации времен существования Союза — при перестройке.

Мы только сегодня по-настоящему приступаем к изучению подсистемы безопасности СССР. Мы видели, что она была довольно объемной и пронизывала собой всю советскую систему. Но то, что она была большой, это не значит, что она была удовлетворительной. Естественно, что она была управляема, а раз так, то и разрушить ее со стороны субъекта управления представлялось возможным. Автор меньше всего склонен заявлять, что если бы были еще какие-то структуры, и они бы успешно функционировали, то тогда и СССР и социалистическое направление развития остались бы. Все это не так. Контрфактный анализ не есть наше детище. Но мы понимаем, что если исследовать проблему не с исторического подхода, а с функционально-структурного, то мы будем правы в своих рекомендациях, особенно с учетом экстраполяции ее на будущее. Я только рискну предположить, что для активного противодействия давлению Запада по всем, что называется, азимутам нужна была и соответствующая этому политическая оборона. Не глухая, конечно же, а достаточно гибкая и активная. Итак, такой анализ показывает, что СССР недоставало некоторых постоянно действующих институтов.

Не было органа, например, который бы координировал все структуры, участвующие в информационно-психологической войне. Исходя из партийно-государственных традиций КПСС-СССР это могла бы быть постоянная Комиссия под председательством второго (по идеологии) секретаря ЦК КПСС. Он должен был объединять усилия на идеологическом фронте, как внешнем, так и внутреннем. Членами такой комиссии по должности могли бы быть: Заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС, Начальник ГПУ CA и ВМФ, один из замзавов Отдела административных органов ЦК КПСС (именно по этой Функциональной линии), Председатель Гостелерадио СССР, Председатель Госкино СССР (либо соответствующие заместители последних двух), главный редактор «Красной звезды», Заведующий военным отделом газеты «Правда», руководитель Службы Иновещания, начальник Службы глушения Министерства связи СССР, ряд других руководителей. При такой комиссии должна была существовать и рабочая группа из специалистов, которые бы работали на постоянной основе и привлекали людей со стороны для отдельных операций. Секретарем комиссии и/или руководителем группы должен был быть специальный помощник секретаря ЦК. Тогда мог быть какой-то толк, тогда можно было бы требовать какой-то отдачи. В реальности же близкая по сути Комиссия Политбюро по пропаганде и контрпропаганде за границу под председательством A.A. Громыко создана весьма поздно: ее первое заседание прошло 25 марта 1984 г.[138].

Какие еще институты должны были быть? Сам факт явления, названного «финансово-экономическая война» (первое упоминание об этом в советской прессе[139]), убедительно показывает, что должен был быть и орган, специально созданный для противодействия в этой сфере. Назовем его Комиссия и аппарат при одном из Заместителей Председателя Совета Министров. Туда могли бы входить Министр финансов СССР (либо один из его заместителей, либо начальник первого управления, распределявшего средства в «оборонке»), Заместитель Председателя Центробанка, начальник Управления «Т» ПГУ КГБ СССР, начальник 6-го Управления КГБ СССР, начальник службы безопасности Госплана СССР, заместитель министра внешней торговли. Здесь должны были бы исполняться функции советского варианта КОКОМа, при этом как минимум следовало отслеживать информацию не только обо всех государствах и транснациональных компаниях, как самостоятельных игроках, но даже и об авантюристах мирового масштаба типа небезызвестного Дж. Сороса; в связи с проектами типа нефте- и газопроводов на Запад следовало бы по системе индикаторов вычислять меру интеграции в чуждые системы и зависимости от них СССР и стран народной демократии. Постоянным координатором мог бы быть один из помощников такого Зампредсовмина.

Возможно, что для исполнения мероприятий по недопущению проникновения в СССР негатива с Запада следовало завести координационный орган в составе Начальника ПВ КГБ СССР, Отдела виз и регистраций (ОВИР) МВД СССР, Председателя Государственного Таможенного Комитета, представителей от ВГУ КГБ СССР и МИДа СССР. Вместо этого в годы перестройки была ликвидирована Выездная комиссия ЦК, регулировавшая выезд чиновников за границу. А там и того больше, в 1988 г., например, было принято Закрытое постановление Секретариата ЦК КПСС о разрешении номенклатурным работникам делать покупки до 10 000 долларов без объяснения источника валюты.

Следует помнить, что СССР был только частью более общей системы социализма, и следовало в этих органах иметь постоянных представителей от стран-союзниц. Как минимум их статус должен быть хотя бы в качестве наблюдателей.

После войны США смогли пойти по пути создания целого созвездия своих спецслужб, добавив к этому разведкоподобные (intelligence-type) аналитические структуры (иногда их еще могут назвать quasi-CIA (квази-ЦРУ) или мини-КГБ, встречаются на этот счет и другие выражения, скажем, в разговоре можно употребить хитрые конторы). Их зарождение, видимо, можно отнести к традиции Англии маскироваться под структуры с неясным статусом, и о которой долгое время говорили: это — страна, у которой много разведчиков, но нет разведки.

СССР же пошел путем сверхцентрализации своей разведки, то пытаясь монополизировать ее в Комитете Информации, то раздумывая на рубеже 1952–1953 гг. над созданием Главного Разведывательного Управления, а следовало бы создать еще специализированных академических институтов, насытить другие институты многообразием и не препятствовать созданию хозрасчетных организаций. Как много позже пояснял об этом A.A. Зиновьев, человек, далекий от спецслужб, но тонко вникший в данную проблему на уровне своего «фактора понимания»: «Я раньше думал, что все-таки КГБ мощная организация. Оказавшись на Западе, я увидел, что огромное количество его агентов очевидные халтурщики. Дали бы мне пять талантливых ребят, да я бы с ними сделал больше, чем пятьдесят тысяч советских агентов. Они делом не занимались, не видели того, что нужно было видеть»[140]. Увы! А еще и ах!..

Теперь то, что касается общей координации штабов нетрадиционных, или как их еще называют, новых войн. Во многом координирующую (наряду с контролирующей) роль исполнял Отдел административных органов ЦК КПСС. Однако он при этом был намного беднее в структурно-функциональном плане, чем тот же Совет Безопасности США. Это следовало устранить, обогатив его структуру и наполнив ее специально подготовленными людьми, сделав ее более восприимчивой к новому, перейти к функциональному подходу, придав возможности концептуальной сетки и насытить другой информацией.

Не было и индикации процессов внутри страны. Таковой могла быть система мониторинга по национальному вопросу: Достаточно было выявить процесс оттока лиц некоренной национальности из той или иной союзной республики, как сразу становилось ясно, что именно в ней идет нагнетание антирусских страстей, и должны быть сделаны выводы: убрать первого секретаря и отдать под пристальное рассмотрение спецслужб. Следовало бы понимать то, что «Россия традиционно наиболее уязвима изнутри. Этому направлению национальной безопасности во всех его аспектах она должна уделять предельное внимание»[141].

Спецслужбы: сопоставительный анализ показывает…

Ниже мы еще рассмотрим вопрос о том, что у нас не было достаточного количества ученых, которые бы профессионально занимались со стороны общества контролем над безопасностью. Удалось бы им выполнить такую роль, как выявление предательства в центральном аппарате КГБ СССР, или нет, дело весьма гадательное, но включение специалистов по оргпроектированию, например, могло бы дать эффект давления на то, чтобы в обязательном порядке включить в КГБ те структурные единицы, которые были и есть в ЦРУ США, но нет в СССР (в специальной литературе не избежали бы пристального внимания и другие спецслужбы мира, но мы остановимся только на главной американской разведке). Итак, сделаем сопоставительный анализ, чего именно в советской разведке не было такого, что было в ЦРУ (см. книгу Рэма Красильникова «Призраки с улицы Чайковского»[142]. Уже одна только верхняя строка указывает нам, что Директор ЦРУ США совмещает свою должность с постом Директора Центральной Разведки. То есть разведывательное сообщество столь велико, что требуется один координатор и рабочий орган при нем. В позднем СССР было только четыре разведки: политическая — ПГУ КГБ СССР, военная — ГРУ Генштаба Вооруженных Сил СССР, разведка погранвойск, разведотдел ТГУ с функцией внешней контрразведки по линии Объединенной Разведки НАТО, РУМО США, других разведок главного и вероятного противников. Пятая существовала в самостоятельном Наркомате — Министерстве ВМФ, она ушла под ГРУ. Во второй строчке выделяется один из пяти директоратов — Информационно-аналитический директорат со своими управлениями и отделами: Управление анализа информации по советскому блоку, Управление анализа информации по европейским странам, Управление анализа информации по Ближнему Востоку и Южной Азии, Управление анализа информации по Восточной Азии, Управление анализа информации по странам Африки и Латинской Америки, Управление текущей продукции и обеспечения аналитической работы, Управления научных исследований и исследований в области вооружений, управление глобальных проблем, Управление информационных ресурсов, Управление анализа информации об иностранных лидерах, отдел обеспечения руководства и аналитической работы, отдел подготовки заданий и оценок, отдел по контролю за вооружением.

Советская разведывательная аналитика гораздо беднее. Это подтверждают слова одного из руководителей этого направления КГБ ген.-л-нта, д-ра истор. наук Н.С. Леонова, относящиеся к 1991 г.: «Аналитическое управление Комитета госбезопасности было самым молодым подразделением КГБ, оно существовало всего несколько месяцев и являло собой типичную „новостройку“. (…) Управления как такового пока не существовало. Был лишь скелет его, да и то построенный наполовину. Работники были собраны из других подразделений, они сильно отличались между собой по уровню подготовки, опыту работы, даже по возрасту. По существу, это была пока еще учебная команда, но на раскачку времени не оставалось.

Знакомство с информационным хозяйством Комитета госбезопасности вскрыло давно знакомую картину: заскорузлое местничество, слабый профессионализм и желание каждого крупного оперативного начальника „раздувать ноздри“, то есть создавать видимость, что именно он-то и держит Бога за бороду. (…) Мы начали планировать практически с азов создание более или менее современного информационно-аналитического управления в КГБ, опираясь на вполне добротный, оправдавший себя опыт такого подразделения в разведке. Сотрудники управления приняли меня хорошо, с доверием. Да и у меня не было ощущения новичка, выброшенного без скафандра за борт космического корабля, фронт работы со всеми изъянами виделся четко.

Сложнее было вписаться в среду высшего звена начальства, чувствовать его скрытое недружелюбие к „прытким“ выходцам из разведки, которым предстояло забрать всю информслужбу в одни руки. Я успокаивал себя тем, что коллеги все равно скоро поймут неизбежность централизации информационного дела, его профессионализации. Наши первые шаги были обнадеживающими. Мы стали предлагать готовить совместные документы другим управлениям, и они охотно шли на это. Так, постепенно, путем двух-трехсторонних наработок, мы и пришли бы через годик к требуемому результату. А пока надо было проявить гибкость, такт и убеждать людей в нашей правоте умением лучше вести аналитическую работу»[143]. Здесь не указана главная проблема: то, с чем КГБ СССР столкнулся в 1991 г., в США более-менее было утрясено еще до создания ЦРУ. Р. Клайн, начинавший свою карьеру во время войны на службе аналитиком в УСС, вспоминает об этой стороне дела разведки: «…Большая часть работы разведчика однообразна — он сортирует всякие данные, так и сяк их обмозговывает и суммирует, прежде чем рассортировать по нужным папкам.

Но я бы не назвал эту работу скучной: суметь отделить зерно от плевел, важные факты от информационного шума — великое дело, дающее немалое душевное удовлетворение. Чаще всего герои разведки неизвестны широкой публике. Но их награда в удовлетворении, испытываемом, когда удается собрать воедино разрозненные элементы значимой информации и ознакомить с ней руководство страны. (…)

Сбор информации о международных делах — поистине проклятие, ибо работе этой никогда не видно ни конца, ни краю. Напротив, с каждым новым шагом открываются все новые и новые возможности, перспективы, а кроме того, никогда нет уверенности, что вы передали достаточное количество информации, и те, от кого зависит политика страны, в свою очередь, в самом деле сумели извлечь из нее всю возможную пользу. Эта работа требует тебя всего, без остатка, не давая ни расслабиться, ни вздохнуть с облегчением. (…)

Нудная, кропотливая работа по выявлению полезной информации посредством анализа различного рода материалов может оказаться крайне полезной на поле битвы. Я благодарен судьбе за то, что мне удалось изучить многосложный процесс сбора информации с азов и узнать на собственном опыте, каких трудов он стоит, какой искусности требует каждая стадия этого процесса, прежде чем он завершится рапортом высшему руководству страны»[144]; «…ЦРУ никогда не удавалось принести большую пользу стране, чем принесла ее аналитическая работа»[145], — заключает он.

В Директорате планирования ЦРУ было Управление по связи с законодательными органами и отдел истории ЦРУ (в СССР же была кафедра истории отечественных органов безопасности ВКШ), Совет по рассмотрению публикаций о ЦРУ (CIA Publications Review Board — мы еще вспомним о нем). Кроме того, существует некий Центр ЦРУ по изучению разведывательной деятельности[146]. Очевидно, его функция — выявление методов в любой стране и во все времена.

Но что ЦРУ? ЦРУ, как известно, это большая, зачастую неповоротливая и, что самое главное, малопродвинутая организация. Туда берут с улицы, то есть кого попало. Но на Западе есть организации куда как тоньше. Туда приглашают, туда выбирают, там свои кадры выращивают. Это — внегосударственные разведки. Частные, независимые оперативники. Они малоизвестны. Их знание нарабатывается веками. Но, как и с любым другим периферийным, оно разбросано и несконцентрированно. Хотя и кое-какие крохи есть и в тех книжках[147], что мы внимательно прочли, чтобы написать настоящую. Тема эта, конечно же, стоит того, чтобы как-нибудь отразить этот феномен в специальном издании «Негосударственные структуры Запада», тем более что никто другой из авторов-спецслужбистоведов не в состоянии это сделать.

Если же выйти за рамки ЦРУ США, то можно указать на качественную работу его побратима в лице АНБ — аналог нашего 16-го управления КГБ, занимавшегося перехватом и дешифровкой разного рода сообщений по всем каналам и видам связи; так вот только теперь выясняется, что советские специалисты не имели хороших компьютеров, и признают: «Мы и мечтать не смели о том, чтобы, как американцы, отправлять каждый перехват на компьютерный анализ. Я помню эти длинные ряды шкафов, набитых пыльными папками с подшитыми, но не расшифрованными материалами. По сути, мы работали на шкаф»[148].

Внимательный анализ явлений «холодной войны» показывает, что в борьбе западных спецслужб против СССР были применены качественно новые виды противоборства, основанные на новых методиках. Их автором явились мозговые центры Америки и других стран Запада. Все это заставляло сделать определенные выводы и пристальнее присмотреться к ним, с тем чтобы создать качественно новый тип организаций разведывательных служб, а именно таких, в чьем фокусе внимания должны находиться сами мозговые центры, аналитики, в них работающие, и та информация, которую они производят; входить туда должны были бы штучные специалисты высочайшего класса в области разведки, науки и компьютерного дела. К настоящему времени известно только то, что занимался этим в КГБ старший преподаватель Высших Курсов КГБ СССР п-к Б.Л. Прозоров, написавший четыре монографии по американским «мозговым центрам». Наша такая организация могла бы быть безупречна с точки зрения передовой науки. Агентура, работающая на эту организацию, должна заниматься поиском методик, с которыми работают государственные органы стран Запада, а также компьютерные программы. Что-то близкое было в Англии, где был создан Директорат научной разведки (Directorate of Scientific Intelligence)[149]. Сама такая информационная разведка должна дать рекомендации, как составить в СССР подобные структуры, и какой информацией они должны быть насыщены, чтобы и в сфере тезауруса у СССР и его восточноевропейских партнеров имелся паритет. При этом для полноценной разведки должно быть характерно не только пассивное изучение чужих возможностей, но и действия подрывного характера.

На Западе существует множество подходов и школ по национальной безопасности, из этого не следует автоматически, что будет выбрана и использоваться лучшая, но… А вот в послевоенном СССР существовала только идеологическая монополия ЦК КПСС. Упрощалась задача для врага. И стоило только перекрыть один канал, как… Подробности, как говорится, в газетах.

И тут самое время перейти к тому, как это было у нас.

Советская прослойка: чистый проигрыш

В СССР не сложилась четкая система оповещения об угрозах на уровне госаппарата, и главное, она была недостаточно продублирована в обществе. Хотя нельзя утверждать, что это веяние никак не коснулось Советского Союза, или такого не было вообще. Что-то было изначально, что-то было только свое, советское, но чего-то не было или было настолько слабым, в полуатрофированном состоянии, что не имело настоящего авторитета и не приносило той отдачи, которая была у Главного Противника. Можно твердо сказать, что именно в силу того, что все было партийно-государственным, то и сущность функции безопасности была целиком в компетенции Лубянки, а функция самостоятельной защиты общества не рассматривалась… Само понятие бдительности было стерто, и вся система была зациклена на том, что главная опасность исходит только в явной ракетно-ядерной форме…

Между тем ранние годы существования Советской власти в этом отношении сильно отличались. В Комакадемии, например, была такая Секция по изучению проблем войны. И хотя многое в пропаганде было кликушеским, разоблачительным, но сам характер противоречий не позволял кому-то расслабляться, и это отражалось в прессе, в реалиях и в помощи своей разведке буквально во всех сферах, в пространственном отношении — впервые в мировой истории — по всему миру. Везде был филиал Коминтерна, а тесные контакты осуществлялись с НКВД…

В 1937 г. была издана недурная даже по меркам наших дней книга: «Шпионаж и разведка капиталистических государств»[150]. Сюда вошло несколько статей. Выходила еще книжка подобного содержания: сборник статей «Шпионам и изменникам родины нет и не будет пощады»[151]. В книге были обобщения, они дополняли подробные отчеты о процессах над врагами народа. Перед войной двумя изданиями была выпущена книга бывшего начальника разведывательного бюро австрийской армии М. Ронге[152]. Во время войны книги издавались реже, но наша доля увеличилась в разы: каждый год выходило буквально по десятку наименований — требовалось держать бдительность на высочайшем уровне!

Довольно часто вопросы разведки, шпионажа и контрразведки отражались в выступлениях И.В. Сталина, как в открытой печати, так и на закрытых заседаниях. Теперь хорошо известны его слова, как раз раскрывающие суть всего того вопроса, который мы здесь обсуждаем: «Разведка — святое, идеальное для нас дело. (…) Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец»[153]. Сказано это было в декабре 1952 г. на закрытом совещании, поэтому эти слова И.В. Сталина знали очень немногие. Но ленинские-то слова: «Каждый коммунист должен быть хорошим чекистом»[154] — их-то прочесть мог каждый!

То есть этот информационный поток был, но вот потом он уменьшился и видоизменился. Ценилась только способность внятно, но при этом в рамках современных идеологических установок, изложить о происках вражеских агентов, заклеймить подлых диссидентов, об их вылазках в тылу монолитно сплоченных партии и народа, и о поддержке снизу различных внешнеполитических ходов Советского руководства. Значительными и общедоступными были книги с героико-приключенческим подходом.

В книгах научного характера много писали о противниках из США и других стран Запада. Излагали, иногда весьма подробно, ху из мистер «Икс», где и на кого он работает, что он написал и к какой категории «ястребов» или «голубей» относится, но никогда не была написана хоть строчка о том, кто мистер «Икс» по своему интеллектуальному уровню — неопасный дурак, который исполняет роль балласта, или же, строго наоборот, продвинутый в своей области, и оттого страшен.

Учитывая же общую картину общественного мнения, где доминировало только одно — построение коммунизма, которому Вряд ли могут помешать внешние враги, то и это убаюкивало. A.A. Зиновьев рассказал, как эти все предупреждения на эту тему воспринимались: «В годы „холодной войны“ я и многие мои единомышленники с предубеждением относились к книгам по идеологическим диверсиям, психологической войне, которые издавались в СССР, считая их пропагандой тоталитарного режима. А теперь я читаю их и вижу: все, что там было написано о планах и устремлениях Запада в отношении СССР, — верно!»[155].

Между тем работа советских военных и/или спецслужбистских пропагандистов носила не только всеохватывающий характер, но и избирательно-целенаправленный. С советской творческой элитой разговаривали на равных, ее стремились вовлечь, но не для серьезной помощи, а только для пропагандистских кампаний. «До эмиграции на Запад в октябре 1978 года я был в СССР довольно известным кинодраматургом. Пишу об этом не из хвастовства, а чтобы читатель понял, что в СССР автор этих строк входил в обойму профессиональной кинематографической элиты, которая подчас имеет доступ в те сферы, куда не вхож простой советский человек, и доступ к той информации, которая не проникает на страницы советской прессы. Например, для узкого круга советских кинематографистов Комитет по делам кинематографии при Совете Министров СССР регулярно проводил закрытые семинары и конференции, на которых, помимо запрещенных в СССР буржуазных кинофильмов типа „Последнее танго в Париже“ или „Восемь с половиной“, советские кинорежиссеры и сценаристы могут познакомиться с ведущими государственными деятелями Советского Союза. Делается это для того, чтобы держать советскую киноэлиту в курсе реальных событий в мире и стране: скажем, лектор Международного отдела ЦК КПСС товарищ Свердлов (брат первого советского президента) довольно откровенно рассказывает о целях советской политики на Ближнем Востоке, в Афганистане и в других частях света. (…)

В марте 1978 года на очередном таком семинаре (под Москвой, в прекрасном Доме творчества Союза кинематографистов „Болшево“, где я провел лучшие годы своей жизни) выступал перед нами председатель Политического управления не то Павлюк, не то Павлюченко — я уже забыл его фамилию и должность, помню только, что весьма значительная фигура — не то второй, не то третий заместитель начальника Политуправления. Зато я хорошо запомнил его выступление. Он уговаривал кинематографистов создать серию фильмов о Советской Армии — танкистах, ракетчиках и т. д. Особенно — о молодых офицерах и военных инженерах. Дело в том, что в последние годы советская молодежь очень неохотно идет в офицерские училища, и еще неохотней талантливая техническая интеллигенция хочет заниматься изобретениями в области военной техники»[156]. Но здесь речь идет только о разовом мероприятии.

А КГБ стремился поставить дело на прочную основу постоянного сотрудничества: «…в Союзе советских писателей создается специальная секция — военно-патриотическая, ее курирует ведомство, возглавляемое Андроповым. КГБ (совместно с советской милицией — так солиднее) назначает особые денежные премии за лучший очерк, репортаж, рассказ, повесть, роман о чекистах, конечно же, бесстрашных, мужественных и обязательно чутких, внимательных, заботливых. И жаждущая наград, премий и денег услужливая пишущая братия, от именитых и известных до начинающих писателей, бросилась выполнять андроповский заказ»[157]. Таких авторов, видимо, из чувства зависти, на Западе стремятся называть «наемными писателями»[158]. Библиотека Конгресса США как-то насчитала в 1964–1972 гг. выпуск более 2400 наименований хвалебных книг и статей о ЧК[159].

Но все это сложилось в систему. Приходили и уходили генсеки и Председатели КГБ, ныне оцениваемые как весьма и весьма противоположные по своему знаку фигуры, менялись взаимоотношения общества и спецслужб, а реально действующая прослойка так и не появлялась… Ныне это объясняют тем, что «до последнего времени исследователи мало уделяли внимания философско-методологическим проблемам безопасности как определенного социального явления. Это было следствием ряда причин: безопасность была монопольной сферой высшего политического руководства, весьма закрытой. Обращение к проблемам безопасности было просто опасно. Вследствие этих и Других причин, слабо разработано само понятие „безопасность“»[160].

О том, каковы были взаимоотношения между советской прослойкой с одной стороны и жрецами-идеологами и спецслужбистами с другой в деталях, можно судить из злоключений наиболее заметной фигуры — доктора исторических наук, профессора H.H. Яковлева[161]. Но и сами контрразведчики, которые занимались острыми проблемами на хорошей основе, не избегали проблем. Как сейчас вспоминает преподаватель Высших Курсов военной контрразведки (г. Новосибирск) к-н I ранга КГБ В.П. Наталенко: «Трезво оценивая происходящие в стране процессы, я понимал, какая беда надвигается на всех нас. К такому пониманию я стал приходить в процессе своего диссертационного исследования, которым занимался с 1977 г. как соискатель сначала по теме: „Противоречия социалистического общества, пути и средства их разрешения“, а затем по теме „Качественные характеристики советских людей, необходимые для дальнейшего совершенствования социализма“. Смена тем была вызвана, мягко говоря, неоднозначным отношением официальной науки к противоречиям в социалистическом обществе.

В исследовании были проанализированы события в Чехословакии конца 60-х и в Польше начала 80-х гг., опубликованный издательством „Прогресс“ „Глобальный прогноз до 2000 года“, подготовленный президенту США в 1980 г., известный план бывшего директора ЦРУ Аллена Даллеса по уничтожению „самого непокорного на земле народа“, меморандум антикоммунистов 1975 г. о необходимости осуществления ползучей контрреволюции в СССР и ряд других документов и материалов.

Своими размышлениями делился на кафедре и с сослуживцами, в частности, выступая перед преподавательским составом по поручению начальника политотдела И.А. Левина в октябре 1981 г. Тогда с трудом воспринимались сделанные мной выводы о возможности падения промышленного и сельскохозяйственного производства в нашей стране, об искусственном придержании на складах продуктов питания и других товаров повседневного спроса для осложнения политической и оперативной обстановки, о предстоящей дискредитации армии и КГБ, о перерождении большого числа партийных руководителей, о возможном проникновении во власть скрытых противников социализма, о его деформации, об обострении межнациональных отношений, о том, что для многих может встать вопрос о выживании и даже о жизни и смерти»[162].

Кто-то делал все, чтобы в СССР не появилась могучая кучка, о которой упреждающе говорилось: «…И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит…» Сама коммунистическая монотеистическая система, опошляющая все, что относится к серьезной общественной науке, «съела» этих ученых, а потом и самое себя. Мы еще об этом скажем.

Научное обоснование системы государственной безопасности проводилось в период с середины 1930-х и до начала 1990-х гг. в основном в закрытых научных и учебных заведениях органов КГБ, Министерства обороны, МВД. Весомый вклад в исследование проблем внесли Ю.И. Авдеев, Ю.Е. Булыгин, С.В. Воеводин, Д.А. Григорян, П.С. Дмитриев, В.Б. Долгополов, В.П. Ерошкин, М.П. Карпушин, Ю.А. Каршунов и др.[163]. То есть вот те немногие, кому было доверено участие в таком проекте. Но абсолютное большинство их работ носило закрытый характер, и они никак не могли повлиять на бдительность в обществе.

Но наряду с теми, кто занимался закрытой наукой, была и другая очень ценная категория. Это были пенсионеры — выходцы из спецслужб. Когда такая тема объявляется совершенно забытой, но при этом для саморекламы говорить надо и чтобы это было только очень хорошее, то попасть хоть какая-то информация может только изнутри этой системы. Многое из этой области исходило от людей, непосредственно служивших в аппарате.

Кто еще входит в эту когорту, кроме чекистов-пенсионеров? Большой отряд, который получил название «международники», занимался разоблачением западных и прежде всего американских спецслужб, методами работы внешнеполитического аппарата США и их союзников. Но и тут надо сказать о том, что во всем том огромном потоке информации, где описывался Запад (основной массив был посвящен двум темам: как плохо живется там простым людям, и особенно безработным, и как Запад угрожает нам своим ракетно-ядерным оружием!), это был маленький ручеек, который надо было заметить, обратить на него внимание и, вычленив, заниматься им и развивать его. И опять же существенным минусом наших книг и статей про американские спецслужбы и их методы работы явилась рефлексия на то, что было написано «там». Они не призывали использовать в своей работе то, что понаоткрывали американские институты или продуктивно разрабатывать свое. Существовала громадная недоработанности в этой сфере.

В ГДР был писатель-исследователь Ю. Мадер, немалая часть книг которого переведена на русский. Но он занимался в основном историческим прошлым. Л.A. Безыменский много писал о тайнах Второй мировой войны (причем большинство — о германских), о зарождении «холодной войны». Г.А. Жуков — наиболее щедро вознагражденный из всех, ему присвоили звание Героя Социалистического Труда в 1978 г. (к 70-летию), он был кандидатом в члены ЦК, депутатом Верховного Совета и лауреатом Ленинской премии (1960 г., за книжку о поездке Н.С. Хрущева в Америку). Написал и без проблем опубликовал множество книг на эту тему (надо сказать, что среди них есть и очень толковые) и постоянно комментировал события на телевидении. С 1962 г. — заместитель, а в 1982–1987 гг. — Председатель Советского Комитета защиты мира. С 1987 г. он был политическим обозревателем газеты «Правда», и такой чин, как я где-то читал, соответствовал званию генерала.

Наши специалисты были сведены в институты и др. учреждения, которые подчинялись какому-то руководству, а в Америке было больше свободы в этом отношении. Западные первичные материалы, с которыми только и можно было работать, шли в спецхран, откуда их можно было достать только через допуск. Советские военные аналитики писали о внешней опасности: о Пентагоне, ВПК США и других западных стран, американских военных базах, которые окружают Советский блок, о радио «Свобода». Всякая продуктивная критика КГБ и других спецслужб исключалась. И в самиздате об этом тоже не было ни слова. Не было информационной культуры в таком тонком деле, как рассекречивание документов, чуть что «нельзя» и все тут. Существовало много других структур, но об их деятельности — молчок! Писалось не о системе, а только об отдельных акциях некоторых успехах и провалах советской разведки, поимках шпионов. И то только после того, как об этом узнавал весь мир.

Если бы в этой области подвизались тысячи писателей, журналистов, ученых, политических и общественных деятелей, то прямо можно сказать, что перестройка могла и не состояться. Потому как их прямой долг (и возможности!) позволяли спросить: а не угрожает ли нам перестройка катастрофой, не снижают ли даже небольшие перемены устойчивость управления, не достигло ли внешнее влияние своего опасного уровня, и не зреет ли на Лубянке измена? Попробуйте провести на Западе что то похожее на нашу перестройку — такого наговорят… Там каждый начинающий политик первым делом заявляет, что он чувствует, как его стране угрожают, и только он может ее спасти, а у нас до сих пор электорату кандидаты в депутаты (мэры, губернаторы, президенты) говорят только о том, что он и только он позаботится, чтобы у них в тарелке всегда был суп… А население послушно камлает, покачивая головой: да, только он и хочет, чтобы в тарелке что-то было, а то, что единственная угроза заключается в том, что скоро этой головы не будет, в расчет не берут… Нет той особой спецслужбистской субкультуры, которая позволяла бы выделять приоритет безопасности.

Весьма значительная доля международников — А. Г. и Г.А. Арбатовы, А.Е. Бовин, Р.Г. Богданов, Ф.М. Бурлацкий Г.И. Герасимов, В.В. Журкин, Н.В. Загладин, A.A. Кокошин. В.П. Лукин, Е.М. Примаков, А.Н. Яковлев — просто-напросто в какой-то момент либо сами перешли на сторону Америки, либо стали интеллектуально обслуживать явных врагов Советского Союза внутри страны. Интересен, конечно же, вопрос, почему они изменили? И ответ я нахожу не в том, что некая патология предательства есть в них, но и потому, что, получая сведения из первых рук, из закрытых спецхранов и минуя их, имея доступ к свежей развединформации, они подвергались психологическому воздействию со стороны Запада, они убедились в его интеллектуальной мощи как никто другой…

Глава 4

Операция «Патронаж»

Мощь Комитета и бесконтрольность перед партией и обществом породили чудовищные опыты над отдельными людьми. Прежде чем сломить все государство в целом, государственная безопасность попортила не одну судьбу его граждан. Примеры этого значат, что всепроникающий аппарат КГБ мог действовать на самый низкий уровень социальной системы: на отдельного человека. Не так уж много в стране людей, кто готов рассказать об этом со всей силой и откровенностью. Валерий Легостаев, уже, к глубокому сожалению, поплатившийся за это своей жизнью, был одним из немногих… Слово ему. «Мне самому еще до прихода в аппарат ЦК довелось столкнуться с методами порождения руками КГБ врагов Советской власти. Произошло это вот при каких обстоятельствах. В начале 70-х, после окончания аспирантуры МГУ, я преподавал несколько лет философию в одном из технических вузов недалеко от Москвы. Специфика этого учебного заведения заключалась в том, что, начиная с третьего курса, студенты получали допуск к сведениям, составлявшим государственную тайну. Разумеется, не бог весть какую. Как представителя гуманитарных дисциплин меня быстренько избрали заместителем секретаря парткома, и таким образом я получил возможность познакомиться с некоторыми теневыми моментами институтской жизни.

Это было время, когда в стране и вокруг нее кипели политические страсти в связи с проблемой „еврейской эмиграции“ и попытками Советского правительства заставить отъезжающих на ПМЖ оплатить полученное ими в СССР бесплатно высшее образование. Позже мне стало известно, что Брежнев против этой меры возражал, настаивал на проведении в эмиграционных вопросах спокойной разумной политики, не допускающей дискриминации граждан по национальному признаку. Однако ведомство Андропова придерживалось на этот счет иной точки зрения, каковую на свой страх и риск воплощало в жизнь. На уровне моего института гебистский подход проявлялся в том, что по линии 1-го, т. е. секретного, отдела осуществлялись абсолютно незаконные меры, препятствующие поступлению в вуз абитуриентов, которых чиновники отдела идентифицировали как евреев. Ни ректорат, ни партком института не имели к этим делам никакого отношения, хотя, разумеется, знали о них. Однако никому и в голову не могла запасть идея войти в конфликт с местными людьми Андропова. Вуз давал образование по ряду перспективных специальностей, поэтому от соискателей-евреев заявлений со всей страны поступало довольно много.

Главная фильтрация осуществлялась, понятное дело, на приемных экзаменах. Специально подобранным для этой цели преподавателям поручалось провалить тех, на кого указал спецотдел. Они честно валили, но далеко не всегда сделать это было легко. Ребята из числа „нежелательных“ в большинстве случаев были очень хорошо подготовлены. Поэтому случалось, что преподаватель после экзамена честно признавался чиновнику ГБ: такого-то я завалить не могу, он знает предмет лучше меня.

В этом исключительном случае абитуриент становился студентом, но в течение первых двух лет обучения его не мытьем, так катаньем все равно исключали. Смотреть на таких ребят во время их пребывания в институте было по-настоящему тяжело. Явно несправедливые „неуды“ и другие неудачи сыпались на них со всех сторон. Они изо всех сил старались удержаться на плаву, но у них не было шансов.

Иногда во время вступительных экзаменов попадались помеченные гебистами абитуриенты, обладавшие не только замечательной учебной подготовкой, но и достойными бойцовскими качествами. Такие обращались за правдой в апелляционную комиссию, разбиравшую конфликтные ситуации.

С работой этой комиссии, в составе которой я представлял партком, у меня связано одно яркое воспоминание. „Нежелательный“ абитуриент родом из Киева, невысокий крепыш, внутренне туго взведенный, готовый к схватке, обратился в комиссию с возражениями против „неуда“, полученного им за письменную работу по математике. По документам был он из рабочей семьи. Мать — маляр, отец — станочник на оборонном заводе. Между молодым человеком и преподавателем, поставившим ему „неуд“, завязался вязкий спор, исход которого всем членам комиссии был известен заранее и потому интереса не вызывал. Преподаватель неохотно соглашался, что абитуриент действительно получил правильные ответы экзаменационных задач, но использованный им при этом метод был неправильным, за что ему и поставили „неуд“. Юноша возражал, упрямился, чертил на бумаге математические формулы, разговор переходил в стадию раздраженного бессмысленного препирательства. Всем стало скучно. И тут этот замечательный парень сказал нечто. Он сказал следующее: ну хорошо, если я не прав, то почему абитуриент такой-то, списавший мою работу слово в слово, получил за нее „отлично“? Вот те на! Все сделали свои уши столбиком. Послали в секретариат за названной работой. Сличили. Списано, словно под копирку. И в конце рукой того же преподавателя начерчено твердое „отл.“. Пьяный он был, что ли, когда проверял? Присутствующие опустили глаза и внутренне отмежевались от засветившегося так глупо экзаменатора. Лицо того пошло багровыми пятнами, но он продолжал настаивать на своем, скороговоркой сравнивал в двух работах какие-то скобочки, запятые. Юный киевлянин слушал молча, скрестив, как Монте-Кристо, руки на груди. Потом небрежно оттолкнул лежавшие перед ним на столе бумажные листки, исписанные формулами, и сказал так: „Ладно. Мы все понимаем, о чем здесь на самом деле идет речь“. Встал и, не попрощавшись, вышел из аудитории. Мы все, свидетели этой сцены, не решались взглянуть друг другу в глаза. Было невыносимо стыдно. Вот тогда я догадался, что впервые присутствовал непосредственно при акте рождения из лона гебистского чиновничества очередного до глубины души врага Советской власти. Выйдя из аудитории, потерпевший крушение абитуриент оказался на развилке двух дорог. Одна — вела туда, где человек замыкается в себе, из года в год травит свою душу желчью внутреннего неприятия несправедливой к нему окружающей действительности. Другая — вела к решению покинуть собственную страну и перебраться на ПМЖ туда, где мерещился шанс на равное с другими соперничество за место под солнцем. В 70-е годы второй путь выбирали многие. Вполне допускаю, что это и было подлинной целью антиеврейских интриг чиновников андроповского ГБ»[164]. Вот так шло формирование массы людей, незаслуженно обиженных Советской властью. Но это работа внизу на массовом уровне.

А если на стратегическом, то главное не в этом. Диссиденты сами по себе — в отрыве от общества, это одно. Большинство из них, кстати сказать, именно так себя и позиционировали, как героев-одиночек. Известна их классическая формулировочка на этот счет: «Выпьем же за успех нашего безнадежного дела!» Но диссиденты активно, по специально разработанным планам поддерживаемые извне — со стороны всего Запада, и ЦРУ в частности — это уже другое. Но если их вполне успешно будет «прессовать» КГБ, они превратятся либо в ноль, либо в первое. А вот что получится, если их будут поддерживать не извне — со стороны, а изнутри страны? сверху? а со стороны врага № 1? То-то…

Начальник контрразведки ведь тоже человек, а стало быть, им можно и должно (в какой-то степени!) вертеть. Что позволяет Делать манипуляция, мы можем вспомнить по фильму «Новые приключения неуловимых». Сюжет помнят все. «Наш человек в Одессе» Буба Касторский предупреждает вышедшего на него Даньку Щуся, указывая ему на особняк контрразведки: «Здесь с людьми делают такое, что сказать противно!» Разумеется, он не стремится туда. Но вот Даньку опознают, а заодно и конферансье Бубу забирают два «искусствоведа в черном». Но не на того напали! Еще при задержании Касторский перехватывает инициативу и тащит этих двоих во всегда раскрытые двери. Далее сцена разворачивается в кабинете полковника Леопольда Кудасова. Но вместо сакраментальных вопросов «Когда? Где? Через кого и при каких обстоятельствах?», задаваемых перед мордобоем, тон бесед задает сама жертва: удобно и основательно (шиш вы меня отсюда выгоните!) усевшись в приставленное кресло, он ведет разговор в своем русле: «Родненькие мои, я же всегда к вам стремился! Вы забрасываете меня в нужную вам страну, а я…» И далее следует пространное предложение, как он будет помогать контрразведке. Кудасов обессиленно падает в кресло и несколько раз ревет: «Да помолчите же вы!!!» Пожалуйста, на мгновение хитрый еврей замолкает. Тут приводят на очную ставку избитого Даньку: «Узнаете?» Касторский переспрашивает: «Это что, тоже наш человек?!» Кудасов падает в кресло. Данька говорит, что таких будут вешать на фонарях. Касторский просит избавить его от оскорблений «этого босяка!». На этот раз у Кудасова уже не хватает сил крикнуть «Вон!» Из этого, конечно же (Боже упаси!), не следует, что я кому-то советую вступать в любой контакт с контрразведкой. Да и Бог с ним, с Кудасовым, не о нем, в конце концов, речь! — главное принцип: перехватывай инициативу.

Трудно сказать, как обработаны были наши начальники, но факт остается фактом. Если в закрытом письме ЦК КПСС от 24 декабря 1956 г. «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов» говорилось, что «в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с ним бороться», то потом М.А. Шолохову надо было с трибуны партсъезда взывать к борьбе с антисоветчиной. Если в деятельности В.Е. Семичастного мы находим желание искоренить диссидентство как явление (см. Приложение № 1), то последующее руководство ищет предлог для его защиты и всяческого взращивания.

Слово Ф.Д. Бобкову: «О взвешенности и последовательности подходов КГБ к подобным ситуациям можно судить по такому эпизоду: в начале семидесятых годов в Москве прошло несколько демонстраций различного характера, основными лозунгами участников были: „Свободу религии!“ (требования баптистов) „Свободу выезда евреев за границу!“, „Никакого возврата к сталинизму!“.

Каждый раз в ответ на эти акции принимались меры: пересматривали условия регистрации баптистских общин с целью их смягчения, стремились расширить возможности выезда евреев в Израиль и, конечно, старались убедить людей, что возврата к, сталинским временам никто не допустит.

Андропов рекомендовал в таких случаях проводить очень острожную и гибкую политику. А между тем находилось и немало сторонников жестких репрессивных мер. Например, предлагалось выслать из Москвы подстрекателей массовых выступлений и организаторов митингов.

По этому поводу состоялось совещание у Андропова, на котором присутствовали Генеральный прокурор СССР P.A. Руденко, министр внутренних дел H.A. Щелоков, начальник УКГБ Москвы С.Н. Лялин, два заместителя Председателя КГБ — Г.К. Цинев и С.К. Цвигун и я.

От московских властей выступил Лялин. По поручению первого секретаря МГК КПСС В.В. Гришина он поставил вопрос о выселении подстрекателей демонстраций из столицы. Ему возражали: подобные административные меры противоречат закону. Лялина решительно поддержал Щелоков, он предложил „очистить столицу“, создав для этого штаб из представителей КГБ, МВД и прокуратуры.

— Это снова „тройки“? — осторожно спросил я. Руденко поддержал меня и стал спорить с Щелоковым. Тот настаивал на своем. Цинев и Цвигун молча ерзали на стульях.

Тогда я снова попросил слова и попытался доказать, что это прямое нарушение законодательства.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Андропов.

— Если у Лялина есть доказательства, что эти люди совершили преступление, пусть их судят по закону. Только суд может определить меру ответственности, — ответил я.

Но Лялин и Щелоков не сдавали позиций. Спор продолжался два часа, но мы так и не пришли к какому-то решению. Ю.В. Андропов закрыл совещание, предложил еще раз хорошенько все обдумать.

Нагнав меня в коридоре, Щелоков покровительственно, хотя и не без иронии, бросил:

— А ты молодец, вот так и надо отстаивать свою точку зрения!

Цвигун, вытирая потный лоб, тоже с улыбкой похлопал меня по плечу, как бы в знак одобрения.

Я понимал значение их иронических усмешек. Гришин готов любой ценой заплатить за спокойствие и порядок в столице, а этому „руководителю московских большевиков“ лучше не становиться поперек дороги.

Зато я получил полное удовлетворение, когда мне позвонил Андропов.

— Правильно поставил вопрос, — сказал он. — Выселять никого не будем!

Я хорошо понимал, что в споре по поводу репрессивных мер, как в зеркале, отражается характер взаимоотношений между руководителями государства и очень четко высвечиваются карьеристские устремления тех, кто хочет выхватить каштаны для себя»[165].