Мерзкие твари. Правильно вас в «Африку» упекли. Неизвестно, чем провинились перед Анклавами, но место для вас, гниды, самое подходящее.

А теперь они еще пытаются выбраться из этого дерьма на горбу у Куцева. Виктор бросил короткий злобный взгляд на бывшего заключенного, а потом широко замахнулся мачете, вонзив острый клинок в воздушный корень мангры. Штрайх шарахнулся на полшага назад. Трусливая обезьяна. Главное – не переборщить, а то еще застрелит ненароком от испуга.

Последним в их странной команде шел Моралес. Куцев так и не понял, кем он был в «Африке». Но совершенно точно – не заключенным. Странный тип. Странный и опасный. От него так и веяло немой угрозой. И эта его манера смотреть словно бы сквозь собеседника безумно раздражала. Впечатление, что он постоянно пребывал в глубоком раздумье, не обращая внимания ни на что вокруг. Но это впечатление было обманчивым: Виктор не раз замечал, что Моралес реагирует на любые раздражители, причем скорость его реакции поражала.

Удар, еще удар. Сразу два витых воздушных корня с треском переломились, Куцев шагнул вперед и под ногами появилось твердое. Наконец закончилось это болото! Но заросли как будто не становились реже.

– Это дерьмо долго еще будет продолжаться? – спросил Куцев у Мартина, когда все выбрались на твердую землю. Крайс, похоже, кое-что знал о подобных зарослях.

– Не знаю. Зависит от количества влаги. Здесь почва твердая, значит, река довольно далеко. Если пойдем в правильную сторону – скоро выйдем из мангры.

– Знать бы, где эта правильная сторона.

Толстый Али сел прямо на землю и, морщась, облизывал растертые в кровь ладони. Отдуваясь, на островок суши вышел Мустафа. За ним тянулись влажные черные следы. Замечательные походные ботинки капитана были безнадежно испорчены, в них хлюпало. Следом выбрался седовласый Гамми и двое бандитов. Один с «дыроделом», другой с «дрелью» в руках. Оружие оба взяли из арсенала моряков.

Последним появился Моралес. Ему все было нипочем. Можно подумать, что он не шел вместе со всеми через непролазные заросли, а гулял по парку. Только испачканные черным армейские ботинки и низ брюк говорили об обратном. На лице главаря все также присутствовало выражение полного безразличия к окружающему.

Моралес выбрался на берег, отряхнул с брюк и обуви налипшие комья ила и отошел в дальний угол небольшой опушки, на которой все расположились. Он оперся спиной на корни и прикрыл веки.

На шее у него болтались две «дрели», взятые про запас. Куцев отметил, что «дыродел» главаря торчал сзади из-за пояса. Он не нес его в руке. Излишняя самоуверенность?

Что-то подсказывало Виктору, что сейчас все изменится. Он не мог объяснить, почему так думал, не знал причин, но его подсознание настаивало, что сейчас самое время быть начеку, а не расслабленно отдыхать.

Как оказалось, Моралес тоже придерживался подобного мнения, а его расслабленность – не более чем отвлекающий маневр.

В какой-то момент, минуты через две, после того как из болота вышел главарь, Садех и Штрайх коротко переглянулись.

От Куцева не ускользнул этот вороватый взгляд, хоть он и не собирался вести наблюдение за своими конвоирами. Все произошло само собой, мозг, уставший от нахлынувших за последние двое суток событий, от недосыпа и голода, казалось, автоматически вычленял важные события.

Виктор поднялся и сделал несколько шагов в сторону Моралеса, словно бы намереваясь продолжить рубить заросли. Зачем он это сделал в тот момент, он не знал. Тело само решало, как поступить.

– Знаешь, босс, – начал Садех, поднимаясь.

Но Моралес не дал ему договорить. Он почти и не шевелился, казалось, даже глаз не открыл. Он только произнес: «Знаю». – И в его руке, словно по мановению волшебной палочки, вдруг появился «дыродел». Грохнул выстрел. Штрайх, как бы невзначай направивший ствол своей «дрели» в сторону главаря, всхлипнул и повалился на землю. Изо рта у него пошла кровавая пена. Садех, обомлев от стремительности событий, изумленно смотрел на пистолет в своей руке, так и не направив его на Моралеса. Ему выпало прожить на полсекунды больше Штрайха.

И в этот момент на арену вышел Куцев. Когда Моралес начал стрелять, он стоял в метре от главаря. С мачете в руках. При всей своей прыткости, Моралесу никак не удалось бы поразить сразу три мишени, находящиеся в разных местах.

Виктор взмахнул своим весьма грозным оружием. Он не задумывался, куда бить, тело выбрало наиболее подходящую мишень – широкое лезвие летело на вытянутую вперед руку, крепко сжимающую вороной «дыродел», который неумолимо поворачивался черной дырой ствола в сторону Куцева. Мачете опускался острием вниз, но в последний момент Виктор передумал и успел повернуть оружие боком. Лезвие плашмя ударило по руке, лязгнул металл о металл, и «дыродел» отлетел в сторону.

Пролетев чуть больше метра, пистолет застыл у ног капитана. Мустафа не спеша нагнулся и поднял оружие.

– А теперь, Моралес, мы будем играть по нашим правилам, – сказал он, направив ствол в сторону главаря. Теперь уже бывшего: свою шайку он уничтожил собственноручно.

Моралес поднял голову, потирая ушибленную кисть, и взглянул прямо на Хопкинс-Джани. Стрелять из висящих на шее «дрелей» он как будто и не собирался.

– Я не против, – сказал он.

Куцев отметил про себя, что Гамми во время короткого боя продолжал спокойно сидеть, никак не реагируя на происходящее. Ему, похоже, было все равно.

– Кто вы, Моралес? – спросил Виктор, забирая у него автоматы. Оба на предохранителе.

– Надзиратель. В прошлом. Потом на протяжении двух лет я был… королем «Африки». Боссом.

– Но почему вы не убили нас? Еще там, на острове?

Почему он убил своих головорезов ясно – банда задумала низвергнуть своего «короля».

– Застрелите этого гада, капитан, – прошипел Мартин, прижимая простреленную Моралесом руку к груди. У него были свои счеты с надзирателем.

На лице бывшего надзирателя наконец появилось проявление эмоций. Он был удивлен.

– А разве вы преступили закон? – спросил он.

14. Задолго до происшествия на Станции. Анклав Рио

Хоакин был единственным ребенком в семье.

Его отец, Хосе Моралес, работал на химическом заводе «Лас Корес Вивас». Не самая чистая работа. И не самая высокооплачиваемая.

Хосе было уже далеко за сорок, когда родился Хоакин. Изабелла, его жена, истово молилась Деве Марии, прося ребенка. В Рио сохранилось несколько католических храмов, отказавшихся вступить в лоно Католического Вуду после указа папы и проповедовавших истинную, неопороченную африканскими колдунами религию. Один из этих храмов и стал для Изабеллы источником искренней и сильной веры.

Химическое производство сделало свое дело – вожделенная беременность не наступала, и виной тому был Хосе. Так сказали врачи. Еще они сказали, что надежда есть, но она слишком мала, чтобы всерьез оценивать шансы. Понимая, что доходы семьи Моралесов невелики и экстракорпоральное оплодотворение не по карману этой паре, врач, хитро подмигнув молодой симпатичной пациентке, порекомендовал поискать здорового донора.

С тех пор набожная Изабелла не ходила к врачам. Медицина стала для нее прибежищем греха и порока.

Надеждам Моралесов суждено было сбыться лишь семнадцать лет спустя.

Хоакина воспитывали в строгости и почтении к канонам старой веры. Десять заповедей стали для него основополагающими принципами жизни.

Анклав Рио, растянувшийся на несколько десятков километров вдоль береговой линии Атлантического океана и уходящий высоко в нависающие над водой горы, оставался, по обыкновению, местом пестрым. Целые поселения, столетия назад получившие название фавеллы, не исчезали, несмотря на непрекращающуюся борьбу властей города Рио-де-Жанейро, а впоследствии – местного филиала Службы Безопасности Анклавов. Россыпи наползающих друг на друга трущоб росли на склонах гор, словно грибы после дождя. Строительство корпоративных небоскребов в этих местах не велось по причине большой крутизны склонов, территории оставались пустыми, а значит – лакомым куском для тех, кто не хотел тратиться на нормальное жилье, кто не желал работать и не признавал никаких правил. Сюда не совались даже безы – фавеллы были настоящим лабиринтом смерти для тех, кто решил бросить вызов сложившимся в них устоям.

Когда жители фавелл слишком уж наглели, досаждая корпоративным территориям, СБА поготавливало рейды хорошо организованных армий. Фактически, безы зачищали территорию – особо буйных просто расстреливали на улицах; главарей и провокаторов, тех, кто отсиживался по норам, отлавливали и отправляли в «Африку». Остальные – простые «мирные» жители – потихоньку рассасывались из зоны боевых действий, расселяясь в окрестных трущобах.

Но все усилия безов шли прахом – если никто из застройщиков не брался возвести в зачищенном районе нормальные цивилизованные строения, а чаще всего так и бывало, спустя пару месяцев территория снова наполнялась сбродом, собирающимся из всех районов Рио.

Именно в таком месте и вырос Хоакин. В фавелле, где каждый в той или иной мере мог считаться преступником, трудно было жить в соответствии с заповедями, которые юный Моралес впитал с молоком матери. Мальчик рос нелюдимым, он не играл на улице, не общался со сверстниками – Изабелла благоразумно рассудила, что уличные компании не самая подходящая сфера общения для ее сына.

Моралесы надеялись, что Хоакин сможет выбиться в люди, поступить в университет и, может быть, даже стать капером. Хосе копил деньги, отказывая себе во всем и тратя последнее здоровье на вредном производстве, где работал зачастую в две смены. Но Хоакин, к сожалению своих родителей, не блистал умом. Изабелла лелеяла мечту об образовании, но в глубине души понимала, что денег на учебу в университете не хватит, а на корпоративную стипендию рассчитывать не приходится. Но ей удалось сделать невозможное – она уберегла сына от улицы, где к пяти годам каждый становился вором.

Хоакин ходил в хорошую школу. Если, конечно, можно назвать какую-нибудь из школ в фавеллах хорошей. Он был бедно, но всегда опрятно одет, он не жил впроголодь. Он, но не его семья. Когда тебе девять лет, мир кажется интересным и разноцветным. Все возможности для тебя открыты. Хоакин не замечал, каких усилий стоит родителям сделать его детство именно таким. Не замечал до одного случая, изменившего всю его жизнь.

В тот день в Голо показывали «Марсианских крыс» – новый интерактивный фильм. Фантастика, настоящий шедевр современного виртуального кинематографа. Билеты стоили недешево, а для доходов Хосе – так и вовсе заоблачную сумму. Но старший Моралес знал, как хотел Хоакин посмотреть этот фильм.

Из-за природного недоверия системе, свойственной бедным людям, Хосе хранил большую часть сбережений в наличности. Поэтому деньги на билет были выданы именно ею – новенькими, приятно пахнущими краской, хрустящими банкнотами.

Хоакин не дошел до Голо всего два квартала. Два гребаных квартала, как он будет повторять много раз впоследствии. Но иногда в нашей жизни все меняется и из-за куда меньшей дистанции, чем два квартала растрескавшегося асфальта фавеллы в Анклаве Рио.

Их было шестеро. Почти ровесники, старше на год-два. Для них он был, что красная тряпка для быка – чистый, одет аккуратно, на лице улыбка. Он был не такой, как эти мальчишки, он не был озлоблен на мир, который вполне достоин того, чтобы его ненавидеть. Хоакин был обычным девятилетним ребенком, который мог бы жить внизу, на корпоративных территориях. Шоры, надетые Изабеллой на неиспорченный детский разум, сделали свое дело.

– Эй, полудурок, – услышал Хоакин, бодро шагая в направлении Голо. До кинотеатра оставались те самые два квартала.

Юный Моралес умел постоять за себя – никакие шоры не могли бы уберечь от обычных детских ссор. В школе частенько приходилось драться, но он никогда не ввязывался в драку, если можно было избежать этого. Заповеди требовали подставить другую щеку. И он это делал, снося обиды и оскорбления. Он только защищался – иначе было не выжить.

Поэтому, когда до его ушей донеслись окрики уличной шпаны, Хоакин, хоть и с испорченным уже настроением, продолжил шагать дальше, делая вид, что не замечает нападков хулиганов. Но пройти ему не дали.

Они сбили его с ног, главарь – коренастый черный парень с искореженной рубцом верхней губой и перебитым носом – склонился над ним и, схватив его за ворот рубашки, прошепелявил:

– Ты в Голо идесь? Билет покупать? У тебя есть дензята, ведь так?

Хоакин понял, что на «Марсианских крыс» он не попадет. Десять заповедей списком пронеслись в голове. И насчет не убий, и по поводу щек. Но ведь там ясно говорилось – не укради! А его хотят обворовать. Вот эта мерзкая черная обезьяна хочет отобрать у него деньги, деньги его отца, который работал от рассвета до заката, подыхая от испарений той дряни, которую производила «Лас Корес Вивас».

Он резким движением боднул хулигана, разбив в кровь и так уже не единожды сломанный нос. Черный, размазывая руками льющуюся красноватую жижу, дернулся назад. Но второй удар ногой в пах настиг заводилу и тот, завывая от боли, повалился на землю.

Хоакин не хотел драки, он не желал мериться силой с этой шайкой. Тем более что силы явно не равны. Но убежать ему не дали. Он не успел и встать, когда пятерка подопечных раненого черного накинулась, колотя бедного Хоакина ногами. Не сдаваться помогала вера – вера в собственную правоту. Он не сделал ничего плохого, никого не тронул, это они, шайка подонков, напали. Удары сыпались сплошным потоком. Рубашка, разорванная и грязная, залита кровью, брюки порвались.

Досталось и нападающим – Хоакин отбивался, кусался, царапался. В него словно вселились бесы. Или это были ангелы гнева Господня?

К моменту, когда к месту схватки прибежал Хосе, которого позвали соседские мальчишки, заметившие плачевное положение Хоакина, трое из шести нападавших выбыли из хватки, получив тяжелые травмы от неистовствующей жертвы. Но и Хоакин был плох – его лицо, разбитое и окровавленное, невозможно узнать, сломано несколько пальцев и ребер, левая рука слушалась плохо: вывих или перелом.

Хосе набросился на шпану, быстро раскидав малолеток. Несмотря на численное превосходство, силы в сравнении со взрослым мужчиной были неравны.

Хоакин попытался подняться, но не смог. Глаза его бешено вращались, он ничего не понимал и был на грани обморока. Рыдая, Хосе поднял сына, намереваясь отнести его в больницу.

Но попасть в руки медиков Хоакину было не суждено. Минут через десять прибежали черенки. Заступиться за обиженных младших. Настоящие отморозки.

Битвы не было, одуревший от утренней дозы синдина предводитель черенков застрелил Хосе сразу. Без лишних разговоров. Хоакина они не тронули – то ли решили, что он и так не жилец, то ли вообще не заметили.

Но юный Моралес выжил. Мать отдала его монахам Католического монастыря. Там Хоакина выходили. С тех пор он стал нелюдим, с лица не сходило мрачное выражение, словно застывшая маска, приклеившаяся к нему навечно.

Он закончил школу. Не с отличием, но – закончил. Мать хотела, чтобы он поступил в училище, стал человеком. Но Хоакин неожиданно ослушался.

Еще в старших классах он влился в одну из уличных банд. Этот мрачный и хладнокровный молчун, каким сделался Хоакин, прославился в междоусобных войнах, которые вели банды. Он расправлялся с конкурентами с неимоверной жестокостью.

Ему стали доверять, он приобрел авторитет. Но делал это, как выяснилось позже, лишь с одной целью.

Хоакин нашел поставщика синдина. Мелкого, как раз под стать их шайке. Убедил главаря, что такое дело им по зубам – что сложного в том, чтобы толкать наркоту шпане из района? Поставщик казался не особенно надежным, поэтому идти за товаром Хоакин уговорил всех – в случае, если наркоторговцы заартачатся, численный перевес должен быть на стороне банды.

Он все просчитал. И количество людей, и их расположение, и скорость, с которой они смогут понять, что происходит.

Хоакин убил всех – и поставщиков, и своих. Собственно, своими он их не считал. Своих у Хоакина не было. Он был один против всего мира. И в этот раз в схватке победил он. Зло должно быть наказано – вот что стало главной целью его жизни.

Безов он вызвал сам. И дождался их, охраняя кейс, забитый ампулами с синдином. Несколько недель он провел в тюрьме филиала СБА. Его проверяли и перепроверяли. А потом вызвали к какому-то начальству, выслушали его историю и… предложили поступить в Университет на спецфакультет.

Так он стал офицером СБА. Так он стал надзирателем в «Африке». Так он смог карать зло ежедневно.

15. Территория племени Хаммар

Ритмичный бой барабанов звучал над саванной, ветер разносил дым десятков костров. Хаммар готовились к празднику. Кулфу объявил, что пришел час выказать последние почести умершим предкам и отправить их на другой берег к Сыну Солнца Тому. Мяса убитых на охоте буйволов должно хватить.

В саванне, недалеко от границ поселения племени, выросли невысокие пирамидки из камней. Дома духов. Чтобы закончить церемонию, осталось положить последний камень. Тот, что хранит в себе душу умершего. Но прежде необходимо выполнить ритуал, о котором расскажет Кулфу.

Келле нездоровилось с самого утра. Барабаны раздражали, отдаваясь вспышками боли внутри головы, едкий дым костров разъедал глаза и заставлял чихать. Все тело налилось какой-то непонятной тяжестью, шевелиться было трудно.

Люди хотели помочь Келле. Он тоже отправился в саванну, чтобы построить пирамиду – дом Афы. Но силы покинули его. Каждый камень, который ему удавалось найти в траве, казалось, весил несколько тонн. Келле удавалось пронести его самое большее пару метров, после чего ему приходилось присаживаться, чтобы отдышаться.

Маза рассказали всем, что произошло на охоте. Они восхищались Келле и – боялись его. Никто из маза так и не понял, отчего вдруг некая непонятная сила заставила их тела двигаться, направила их туда, куда было нужно. Им не приходилось думать или что-то решать, за них это сделали духи, пришедшие по зову Келле. Маза помнили, как их ноги стали быстрыми, будто лапы гепарда, а руки сильными, словно стадо слонов.

У Хаммар было мясо, были буйволы, даже одна молочная корова. Но они боялись духов, настроение которых очень переменчиво: сегодня они помогли на охоте, а завтра могут от обиды или еще по какой непонятной прихоти привести все племя к гибели. И вестником коварных духов оказался Келле.

Хаммар понимали, что, выказав уважение к юноше, которому благоволили духи, они могут надеяться на расположение предков. Но теперь они боялись Келле.

– Нам необходимо разделись мясо одного буйвола на части, чтобы каждому досталось по куску, – говорил Кулфу.

Сегодня колдун облачился в праздничное одеяние: голову украшала огненная грива густо намазанных охрой дредов, на шее висело ожерелье из зубов льва, плечи накрывала накидка из шкуры гепарда, на запястьях – золотые браслеты. Вещи из прошлого – сейчас Хаммар не смогли бы добыть ни одного из компонентов наряда. Разве что охру, но и ее еще нужно было найти. Хаммар стали слабыми, а мир вокруг них – диким. Племя умирало, это понимали все.

– Сожгите мясо на погребальном костре, а золу развейте по ветру в саванне. Накормите камень предка, успокойте голод духа и положите камень в жилище духов. Если Сын Солнца будет милостив к нам – духи найдут дорогу на другой берег реки, – продолжал вещать колдун.

Люди внимали каждому его слову, боясь что-то перепутать. Если духи останутся с живыми – беды не избежать. Разгневанные предки могут уничтожить все племя, могут наслать болезни, наводнение или засуху. Хаммар, выросшие в мире, где люди летали в космос и управляли самолетами силой мысли, искренне верили в духов. Они знали, что саванна населена этими невидимыми существами, что все живое подчиняется неслышным указаниям предков, что сама природа существует по воле Сына Солнца Тому, которому служат духи.

Они верили в это, они знали. А значит – так оно и было. Во всяком случае, в этой части мира.

«Прикажи им, останови безумие», – шептал назойливый голос внутри головы. Келле озирался, пытаясь найти того, кто это говорил, но вокруг была только трава да ветер, наполненный дымом погребальных костров.

– Мы должны проводить духов, – пробормотал Келле. Он старался уговорить самого себя. Выполнить обряд необходимо, он это понимал, но что-то внутри противилось.

«Пусть он прекратит!» – Голос внутри не просил. Он требовал. И он… Возможно, Келле лишь показалось, но голос, звучащий у него в голове, паниковал.

– Кто ты? – прошептал Келле, сдавливая голову ладонями. В висках пульсировала боль, перед глазами плыли темные круги. Едкий дым врывался в легкие, раздирая их изнутри.

Кожа под руками была горячей, гораздо теплее нагретого на солнце камня. Казалось, еще мгновение, и пот, что редкими капельками спускался по лбу, зашипит и обратится в пар. Юноша прикусил дрожащую нижнюю губу.

«Останови его, Келле, сынок».

Афа?

«Сейчас нет пути для нас. Останови церемонию!»

Отец?

Келле прислушивался к тихому голосу, которого словно бы и не было. Трава, шуршащая на ветру, стрекотание цикад, потрескивание земли под ногами – все эти звуки сливались воедино и обретали силу и смысл. Саванна говорила с ним. Духи хотели, чтобы их кто-нибудь услышал, они жаждали достучаться до оставшихся здесь, в реальности, до живых. Слышал их только Келле.

Но как же Кулфу? Он призван говорить с духами, он несет их волю племени. Что значат его слова, что значит церемония, которую он затеял? Обман?

«Обман! Кулфу не говорил с нами. Никогда. Ни сейчас, ни раньше!»

«Отец?» – Келле с ужасом понял, что не может вспомнить, как звучал голос отца, когда тот был жив. Поэтому он никак не мог узнать его теперь, когда Афа обратился в духа саванны.

«Да», – был ответ. Но саванна шептала и тысячами других голосов. Все духи их племени, все Хаммар, что не дошли до этих благословенных мест, были здесь. И говорили с Келле.