– Давно ли ты его видел? Где ты служишь? Зачем ты здесь?

Добрынин ответил с быстротою:

– Ищу чина и места, больше по милости, нежели по заслугам. Видел две недели тому назад, зовусь Добрынин, нахожусь в сомнении.

– А, санки, – вспомнил генерал-адъютант. – Пиво твое, как же-с, ко мне было даже переслано.

И тут вошел Каховский.

И, увидя просителя уже разговаривающим с генерал-адъютантом, сказал:

– Как же, как же, к десяти часам?

И в этот момент в комнату вошел человек малороссийский, с большой головой, с бледно-серым лицом в веснушках. На голове был тупей, наподобие распущенного паруса или крыльев ветряной мельницы. Косичка была спрятана в кошелек темно-вишневого цвета. Кафтан был тоже темно-вишневый, с золотыми петлями. И под левым плечом шапо-ба.

Человек вошел и заговорил быстро по-французски.

«Так вот какие они, парижане!» – подумал Добрынин, вспоминая епископа.

Но Вязмитинов спросил гостя по-русски:

– Как вам показался Могилев, господин Полянский?

В канцелярию губернатора Добрынин был впущен без обряда стояния в передней.

Губернатор молча взглянул на Добрынина.

Полковник Каховский дал знать, чтобы Гавриил Иванович вышел.

Смотр кончился.

В канцелярии спросил Добрынина молодой губернский секретарь:

– Где же те предложения провинциальной канцелярии, о которых вы сказали господину Каховскому, что они написаны Алеевцевым о произведении вас секретарем?

– Вот здесь, на столе, под сукном, – ответил Добрынин, приподнимая красное сукно.

Бумага еще лежала на месте.

Через час вышел Каховский и сказал:

– Поздравляю вас губернским секретарем.

– Кому это сказано? – спрашивали друг друга в канцелярии.

– Это мне! – сказал Добрынин.

– Э, брат, видно, тебе не наше горе.

Уже не обер-офицером был Добрынин, а штаб-офицером.

Тут подошел к нему господин Каховский и сказал:

– А того мопса, секретаря Теплынина, который имел глупую дерзость вычистить ваше имя в списке, приказано поместить на канцелярийское место в ваше распоряжение. Вы ему шкурку потрите.

Если бы не шпага, пал бы Добрынин в ноги господину Каховскому, но шпага опять уперлась в землю, и тут вышел Полянский легкой своей парижской походкой и сказал по-русски:

– Этот новый губернский секретарь имеет даже манеры благородные.

«Спасибо тебе, шпага!»

Господин Каховский же посмотрел на Добрынина с ласковостью и сказал:

– Благодарите господ Вязмитиновых.

Но труден путь к звездам.

«А Алеевцев, – правда, не он представил, не он написал, – а если он отметит, или переведет, или отставит?»

По могилевским улицам бежал новый губернский секретарь. Вот и деревянные пилястры дома Алеевцевского, и вот дверь.

Служка мысленно произнес:

«О великий Данилка, сын слепого и мгновенно проходящего случая, о верный страж у врат великого письмоводителя, о могущий цербер, сжалься!»

Затем сказал громко:

– Слушай, я прислан с запиской от полковника Василия Васильевича Каховского. Вот от него записка, записка очень важная, каких еще не бывало от начала всех секретарских ворот и сторожей Данилок.

А просунул Добрынин в щель не записку, а ассигнацию двадцатипятирублевую.

И дверь тихо открылась.

И тут в эту же дверь боком полез советник камерной экспедиции Петр Ильич Сурмин.

Но в Сурмина уперся крепкий Данилкин локоть. И голос Данилки произнес:

– А вас, сударь, не велено пускать.

Но Сурмин отвечал с находчивостью:

– Ты, Данилка, не знаешь, что ты назначен уже сторожем к нам в наместническое правление, и я тебя там закатаю.

И рука Данилкина опустилась.

За сенями, за коридором, сидел пьяный, но не слишком, Алеевцев, в мундире, но без штанов.

– Очень рад, – сказал он, – что вы сами, Гавриил Иванович, о себе порасторопничали. И правильно вы сделали, что ко мне зашли, потому что я вас запишу не семнадцатого мая, как вы пришли, а тридцатого апреля, потому что в мае месяце кончилась власть губернатора давать чины и вы без меня были бы как бы не произведены.

И тут на стол сама поползла еще одна пятидесятирублевая бумажка.

Так разговаривая, просматривал Алеевцев губернаторские дела и вдруг, может быть, и для форсу, разодрал одно из губернаторских предложений.

Алеевцев поднял свои голубые и пьяные глаза и сказал:

– Тут спорное дело между камерной экспедицией и губернатором, и лучше приберечь Михаила Васильевича. А вы сейчас возьмите предложение в Рогачевскую провинциальную канцелярию и скажите там, чтобы написана была резолюция: «Представить рапортом в камерную экспедицию о вычете с вас в казну за чин». Вот и будет вид, что бумажка залежалась в регистрации и производство правильное. А я вас определю не в камерную экспедицию, а в казенную палату, к людям новым, к самому парижанину Полянскому.

Добрынин был рад радостью почти испуганной. Но назавтра приключилось происшествие.

Пришла бумага от Вязмитинова, что изумляется, для чего не едет Добрынин обратно к должности. Дело было соленое, потому что именем Вязмитинова Добрынин уже злоупотреблял.

Пришлось ехать в Рогачев. Тут оказалось, что Вязмитинов не очень рад новым позументам Добрынина.

Пришлось опять немножко пожать из себя масло. Сумма, которая была здесь заплачена, неизвестна.

Но тут пришла еще бумага от Алеевцева, чтобы прислан был находящийся при комиссарской канцелярии господин Добрынин как служащий казенной палаты.

Выехал Добрынин ночью и всю дорогу смотрел на звезды.

О парижанине, господине Полянском

Город был Могилев немалый. Был там господин Гамалея, правитель канцелярии, известный масон, но история его не уложится в этой книге; были там губернатором сперва граф Чернышев, а потом господин Пассек, а епископом Георгий Конисский.

Про Конисского будет еще говорено, поговорим о Пассеке.

Пассек был из тех лейб-гвардейцев, которые в смутный день возвели Екатерину на престол российский.

Был Пассек собою, как гвардеец истинный, высок. Имя ему Петр Богданович.

В заговоре считался одним из первых. Его пытались арестовать, и с того ареста начался переворот. За переворот получил он гвардии капитана, и двадцать четыре тысячи рублей, и село под Москвой, и мызу в Ревеле, а через год еще четыре тысячи рублей и по тысяче рублей ежегодно.

Был он потом губернатором Могилевского наместничества, а с 1771 года – генерал-губернатором Белоруссии, наместо графа Чернышева.

При нем-то и расцвел господин Полянский.

Полянский, дворянин казанский из средних, служил в Сибири, отличался исправностью, а в 1771 году, живя в Швейцарии в целях лучшего образования, подружился с Вольтером.

Он был из русских, влюбленных в парижскую Триумфальную арку.

Любил его сам Вольтер и писал о нем письма пресветлой Екатерине:

«…В пустыне моей теперь находится ваш подданный, г. Полянский, уроженец Казанского вашего царства. Не могу я его довольно выхвалить за его вежливость, благоразумие и признательность к милостям вашего императорского величества».

Во втором письме, от третьего декабря:

«…Г-н Полянский делает мне иногда честь своими посещениями. Он приводит нас в восхищение делаемым им описанием о великолепии двора вашего, о вашей снисходительности, о непрерывных ваших трудах и о множестве великих дел ваших, кои вы, так сказать, шутя производите. Словом: он приводит меня в отчаяние, что мне от роду без малого девяносто лет и что я потому не мог быть очевидным всего того свидетелем. Г. Полянский имеет чрезмерное желание увидеть Италию, где он мог бы более научиться служить вашему императорскому величеству, нежели в соседстве к Швейцарии и к Женеве. Он сколько очень умный, столько и очень добрый человек, коего сердце с истинным усердием привержено к вашему величеству».

На сие императрица отписала:

«…Господину Полянскому, принятому вами под ваше защищение, приказала я доставить деньги, потребные для его путешествия в Италию, и думаю, что он их в самый сей час получил».

В третьем письме, от одиннадцатого декабря 1772 года, Вольтер писал:

«…Я получил печальное известие, что тот Полянский, который, по воле вашей, путешествовал и которого я столько любил и почитал, возвратившись в Петербург, утонул в Неве. Если это правда, то я чрезмерно сожалею. Частные несчастья всегда будут случаться, но общее благополучие вы устраиваете».

И в четвертом письме, от третьего дня января 1773 года:

«…Г-н Полянский уведомляет меня, что он не утонул, как мне о том сказывали, но что он, напротив, в тихом пристанище и что ваше величество пожаловали его секретарем академии».

Вот кто был Полянский.

Не потонул господин Полянский, но были у него разные приключения.

Было у него в Москве любовное приключение, и увез он в карете чужую, господина Демидова, жену, и от погони полицейских отбивался шпагой, и за это, а также за дерзкие ответы был приговорен сенатом к тому, чтобы отрубили господину Полянскому предерзостную правую руку.

Но Екатерина-императрица была еще в то время женщина зауряд-молодая, подобно тому как в Могилеве были все чиновники зауряд-чиновниками, и показалось всемилостивейшей императрице делом это веселым и рыцарством, и Полянского она простила.

Граф Чернышев Полянского выпросил к себе в наместническое правление, уверяя государыню, что сам он, граф, в молодости был так же предприимчив.

Уже постарело наместничество, и износились ливреи швейцаров, и потускнели медные булавы на малиновых перевязях, а Полянский все цвел и при Чернышеве и при Пассеке.

Пассек интересовался только лошадьми, любовницей и сыном побочным.

Полянский же был честолюбив.

Знание языков и литературы, и танцев, и карт, и скорая мысль, и счастливая память делали Полянского в губернии как бы диктатором.

Он сажал дерзких и глупых дворян в караульное, неисправных секретарей и служителей ссылал туда же, а с мещанами слов не терял, а просто приказывал повиноваться в безмолвии.

Многие пытались сцепляться с Полянским в спор, но он всегда выходил победителем.

И был он в губернии самый большой человек, хотя и роста имел два аршина два вершка, считая вместе с каблуками.

Проезд государыни Екатерины – она же солнце – в 1779 году был годом для Могилева замечательным. Через город в мае месяце проехала, – чтобы здесь на галеры сесть и дальше следовать уже Днепром до самого Херсона, осматривать заведения вновь приобретенных губерний – в мае проследовала через Могилев божественная Екатерина и с ней под именем графа Фалькенштейна император австрийский и римский Иосиф Второй. Он ехал инкогнито и прибыл в Могилев за день до императрицы.

Росту он был среднего, лица немецкого, то есть более темно-красноватого, нежели белого.

Ходил он в зеленом гарнизонном мундире и не привлек бы к себе внимания, если бы губернатор Пассек не поклонился ему слишком низко.

Вечером в саду могилевского архиерея губернатор разговаривал с графом Потемкиным.

Добрынин ходил по городскому валу, с которого в саду все было видно.

Император был больше всего похож на столяра или переплетчика. Потемкин, человек роста крупного, крепкого сложения, но немного отолстелый, был одноглаз, но это, казалось, не портило его лица. Он стоял, разговаривая с императором; оба были без шляп; шляпу Потемкина, усеянную драгоценными камнями и на взгляд тяжелую, держал адъютант.

Император свою шляпу держал сам и разговаривал с Потемкиным заинтересованно.

Потемкин зевал, грыз ногти и, казалось, скучал.