День следующий прошел в беготне. Приятели познакомились с людьми замечательными.

Например, узнали они таможенного кассира Киселевского, бывшего камердинера севского воеводы.

Теперь он уже получил вольность и шпагу.

Узнали они также некоего человека во фраке серо-светлого камлота.

Человек этот оказался князем Горчаковым, и служил он вместе с бывшим камердинером и давал советы – поступить не по таможенным делам, а по прокурорским.

Старик Хамкин встретил приятелей холодно и показывал пакеты, на его имя присланные.

На пакетах действительно было написано: «Его благородию г-ну Хамкину».

Князь Горчаков принял Добрынина и Луцевина без чинов. Обед был в четыре кушанья.

За обедом сидели хозяин с любовницей Парашей, женщиной ветреной и не грубого свойства.

После обеда княжий слуга Никашка играл на гуслях, а Параша пела, и тут Добрынин показал все свое дарование и архиерейскую науку и пел и по слуху и по ноте.

После обеда Луцевин лег спать.

Но Добрынин, как человек практикованный, вином не был свален и пошел гулять в сосновый лес у города, прошелся по берегам Друци и Днепра.

Речной ветер обдул хмель.

В шесть часов Добрынин, ясный, как стеклышко, был у Вязмитинова.

Вязмитинов, человек уже пожилой, в костюме степенном, принял Добрынина и благосклонно сказал:

– Люди нам надобны, мы край русскими, так сказать, заселяем. Но места при мне нет никакого, кроме одного сторублевого. Если нужен вам более чин, чем жалованье, я обещаю это место вам попросить.

«Первым счастьем не бракуй», – подумал Добрынин и ответил с поклоном, столь низким, сколько позволяет человеческое сложение:

– Известно вашему высокоблагородию, что человек без чина в России почти что человек без души. Если будет ваша ко мне милость, я другого места не ищу.

– Ну ладно, напиши просьбу по форме.

– Позвольте, ваше благородие, после просьбы съездить в Могилев.

– Что тебе там делать?

– Познание губернского города необходимо при службе, да и приятеля мне нужно проводить.

– А что ты об нем суетишься? Слыхивал я, что он при молодости уже занимался ябедническими делами.

– Я этого не слышал, однако, может быть, и правда, а может быть, это и недоброжелательство. Он еще не устарел, и время научит его, как с людьми жить на земле.

Так говорил Добрынин, помня монастырское правило: «Не предавай с поспешностью».

– Все может быть, – сказал Вязмитинов. – Но поезжай в Могилев да привези мне оттуда ведро или два вишен, у нас их в этом году нет.

В десять часов утра просьба была подана, и воевода ее принял и, прочитав, сказал:

– Очень хорошо. Нам добрые люди надобны.

А в прошении было прописано Добрыниным почти по нечаянности, что происходит он из малороссийских дворян.

И опять пошли, побежали пестрые от теней новопосаженных березок белорусские дороги.

Запестрели сквозь белые березовые стволы белорусские поля.

В Могилеве обеды были дороги.

Город переполнен различного рода имущими службу молодыми людьми.

За обедом решили две вещи.

Первый пункт: выпить польского меда понемногу.

Мед этот сразу лишил приятелей ног, но не ясности головы.

Также решено было: Луцевину вступить на службу и при открытии наместничества искать местов не низких и не упускать случая в приобретении чинов, так как по здешним местам они люди ценные.

Луцевину на другой день повезло.

Назвал он вице-губернатора Воронина его превосходительством, и тот вспомнил родственников Луцевина и сразу на службу принял.

И разговора о дворянстве Луцевина так и не поднялось.

Кафедральный собор, на елизаветинские деньги построенный, был велик, бел и пуст.

Несмотря на праздничный день, была полна зато губернская канцелярия, она кишела множеством приказных и новопожалованных в обер-офицеры.

Новые позументы и пуговицы сияли.

Люди хохотали, шатались, как на рынке, посыпали пудреные волосы из песочниц и резвились всячески.

Луцевин поступил в эту ораву сразу и продвигался впоследствии с успехом, о чем, может быть, и будет упомянуто.

С некоторой грустью уезжал еще не пожалованный чином Добрынин из веселого Могилева.

Он не забыл купить два ведра вишен, насыпал их в бочонок.

Вот опять Рогачев, и крутая синагогальная крыша, и евреи в длинных сюртуках и белых чулках. Вот опять и речка, скучно впадающая в Днепр.

Вязмитинов принял Добрынина сперва с интересом.

– Ну-ка, покажи вишни, – сказал он.

Бочонок был представлен.

– Друг, – сказал Вязмитинов, – скупой, но умный, переложил бы вишни вишневым листом, и они бы в дороге не побились. Мудрый залил бы вишни французской водкой, а она продается в Могилеве по четыре рубля ведро. Неосторожный и нерадивый же привез вишни битые. Грустно мне, но тебе с чином придется подождать.

Служба, стихи и санки…

Вязмитинов, в чин Добрынина не произведя, уехал в Рыльск к отцу гостить.

Остался Гавриил один в канцелярии; канцелярия была в избе, хозяин которой был переименован уже в канцелярского служителя.

В темной каморке, где стоял стол канцелярский, бегали еще не переименованные черные тараканы.

Замазавши и заклеивши все щели, особенно вокруг косяков, и забелив их, стал работать в этом приюте правосудия Добрынин не очень радостно.

В канцелярии был сундук, в сундуке – дела, не внесенные в опись.

Делать, в сущности говоря, было нечего. А у князя Горчакова Параша хорошо пела, гусляр играл, и первый раз в жизни Добрынин пел для себя, правда, за чужое, даровое вино.

Сюда часто приходил господин Шпынев, ученик славного Ломоносова. Он был человек необычной образованности.

И сам Добрынин различал ямбы от хореев, знал, что такое рифма долгая, богатая.

И только неполное знание мифологии удерживало его от сочинительства.

Но тут помогал приятелям славный мифологический словарь.

Шпынев же писал стихи без мифологии.

Здесь сочинялись стихи сатирические на разного рода людей в городе.

Например, на господина Хамкина было написано стихотворение:

Хозяин здесь живет пространныя гортани,Во храме божьем, что ревет, без всякой дани.

Господин Хамкин на эти стихи рассердился и считал их негодными.

Косился на приятелей и воевода Малеев.

Предложено было Добрынину являться в общую канцелярию, зауряд со всеми, и, может быть, совсем бы погиб господин Добрынин, – потому что именовали уже его господином, – если бы он не читал книгу, называемую «Светская школа, или отеческое наставление сыну об обхождении в свете».

Книжка была интересная. Подарил ее Добрынину Шпынев.

А Горчаков с обидностью, когда увидел Парашку, на Добрынина глядящую, в книге этой ногтем отметил речь Аристипа:

«Ты сам знаешь, что шляхетство человеку высокие мысли дает и ни до каких подлых дел его не допускает. А все первые дела камерной службы и в глазах у дворян презренны. Всем высшим надобно кланяться, а перед знатными купцами ползать, а притом бы к знатным людям ход иметь, у которых камерные служители через лакеев, женщин и через людей боярских вкрадываются, а дворянству все сие подло, мерзостно и противно».

И далее:

«Кто в камерный чин из бедности, да и подлого рода пойдет, то во всякие, а особенно пользу приносящие, дела без стыда и боязливости вступает, зная то, что ему хуже и беднее быть невозможно».

Прослушав эти слова, Добрынин вынул из кармана случайно унесенную от епископа своего табакерку, поиграл ею в рассеянности и произнес бледным голосом:

– Да, просвещение…

Придя домой, Добрынин сел писать стихи и писал до утра, а утром увидал с изумлением, что стихи написаны им не на Горчакова, а на Шпынева.

Стихи эти были забыты им как бы случайно на столе в канцелярии общей.

Прокурор прочел их без рассеянности.

А вечером Добрынин был уже приглашен в компанию первых чиновников города, и дан ему был вхожий стакан, и тут он стихи прочел, и все много смеялись.

А стихи эти были следующие:

Что чадна голова, глаза, лицо окисли,Что брюхо на ноги, чело на нос обвисли,В смердячей хижине гнилой свой труп скрывает,С похмелья весь дрожит, свирепо ртом зевает,То славный муж Шпынев, что всем чертит стихи,Не зря на свой порок и пьяные грехи.

С тех пор участь Добрынина поправилась, он был даже уволен от обязательного сидения в канцелярии, но позволение это употреблял с умеренностью.

К князю Добрынин продолжал ходить, но принимали его уже с умеренностью и холодностью.

По первому зимнему пути вернулся из отпуска и благодетель Вязмитинов.

Вернувшись, позвал он к себе Добрынина и сказал:

– Много ли у тебя в Севске денег оставлено?

– С тысячу рублей. Но получить их одним разом трудно, потому что розданы они под проценты.

– Привез бы ты их сюда, здесь дадут тройные проценты. Я тебе это устрою.

Добрынин сообразил, что, значит, проценты будут четверные, и сказал:

– Лучше мне было в Севске показаться с новым чином.

И на двадцать шестом году жизни своей был объявлен в приказе Добрынин коллежским регистратором и смог вдеть наконец шпагу в карман своего кафтана.

Даже Рогачев как будто изменил весь свой вид.

А и чин-то был весь – провинциальный протоколист.

Получил Добрынин приказание заехать из Севска в Рыльск, к родственникам Вязмитинова, и твердо дал себе слово все поручения выполнить.

И вот опять Севск и река Сева под голубым льдом. И вот обе части города – и городская и Замарицкая, – а вон и река Марица. Зимой она кажется оврагом.

Вот дымится паром мучная мельница на плотине.

– Здравствуй, Севск! А раньше я тебя и не видел.

Питейных домов десять. Гостиный ряд, лавок сорок три, церкви три городские. А вот Троицкий девичий монастырь о четырех башнях, и в нем две каменных церкви и семнадцать монахинь.