Благодаря Жанне совершенно переменился круг общения Виктора: она и до того знала многих эмигрантов «третьей волны», а удостоверение корреспондента радио «Свобода» открывало перед ней почти все двери; круг их знакомых составляли писатели, художники, просто интересные и образованные люди, причем теперь уже и из числа старых русских эмигрантов, обычно не очень- то общавшихся с выходцами из СССР. Жанна сумела подружиться с парочкой настоящих аристократов, например, со стариком Скадовским, сыном строителя феодосийского морского порта, с баронессой, старостой русского прихода. Они сняли большую квартиру возле Кудамм и теперь начали устраивать что-то вроде приемов. Это были не просто вечеринки с бесконечной болтовней о судьбах России, так надоевшей Виктору во времена его жизни с Милочкой в кругу энтээсовцев, а настоящие вечера, на которых всегда присутствовал интересный всем «гость номер один». У них в доме пели Вили Токарев из Нью-Йорка и Алексей Хвостенко из Парижа, читали свои стихи Лия Владимирова из Иерусалима и Анри Волохонский из Мюнхена. Анри советовал Жанне перебираться в Мюнхен: «Вас на «Свободе» возьмут на первую же вакансию!» — уверял он и обещал протекцию. Жанна начала подумывать о том, чтобы и вправду перебраться в Баварию. «Мы здесь живем, как в резервации! — сетовала она на замкнутость Западного Берлина. — У меня от этой Стены начинается стенокардия!»

А еще на их вечерах Жанна пела. Боже мой, как пела Жанна! У нее был низкий, бархатный цыганский голос и соответственно подобранный репертуар. Она и на гитаре играла неплохо и пела под нее романсы и русские народные песни. Но лучше всего у нее получались песни Вероники Долиной, пронзительно женские, до краев наполненные чувством.

Как-то они поехали в Мюнхен на Новый год и Рождество. Заснеженная баварская столица после мокрого и промозглого зимнего Берлина их очаровала. «Хочу, хочу жить в этом городе! — улыбаясь ему сквозь летящий снег, твердила Жанна. — Ты только прислушайся, милый, — здесь снег скрипит под ногами!» Да, зима в том году в Баварии стояла совсем русская, с морозами и метелями, от которых Мюнхен превратился в зимнюю сказку. Они часами бродили по Мариенплатц, где был выстроен игрушечный деревянный городок — рождественский базар. Они рассматривали баварские сувениры, пили глинтвейн, грызли засахаренные орехи, ели жареные колбаски с дымком и запивали их изумительным баварским пивом. А еще они покупали совершенно непрактичные, но такие забавные и радостные глазу поделки из дерева. «Есть вещи, которые ничего не говорят уму, но много говорят сердцу!» — было написано на украшенной резными еловыми шишками дубовой дощечке, и Жанна немедленно ею соблазнилась.

— Ну и зачем тебе эта неуклюжая баварская мудрость? — смеялся Виктор.

— Сама не знаю, но она мне очень нужна! — тоже смеясь, отвечала Жанна, прижимая к груди подаренную им дощечку с шишками. — А когда надоест, я ее кому-нибудь подарю!

Боже мой, как легко ему было тогда с Жанной! И в какую же фурию она превратилась, когда совершенно случайно открыла его измену! Ему и сейчас неприятно вспоминать слова, которые она сказала ему, выпроваживая его из дома. Да-да, он, конечно, заслужил все эти резкие слова, и Жанна оскорбляла его только потому, что любила его всем сердцем и ей было больно. Но ведь если бы она тогда не поспешила, сегодня его роман с Региной уже давно отцвел бы и увял сам собой и был бы забыт… И они могли бы сегодня, как той зимой, бродить по заснеженной Мариен- платц, пить глинтвейн и покупать смешные и ненужные сувенирчики… А почему бы и нет? Это идея! С этого он и начнет примирение, он так ей и скажет: «Давай вспомним наше прошлое: я приглашаю тебя на рождественский базар на Мариенплатц!». Бот только где взять деньги? Неудобно же привести ее на базар и предложить расплачиваться за глинтвейн и сосиски с пивом. Были бы у него деньги, он накупил бы ей целый ворох игрушек и говорил бы, вручая одну за другой: «Поиграй в них пока сама, а потом они достанутся нашему сыну!».

Сыну. Почему-то совершенно некстати вспомнился Ванечка, которому он так и не прислал ни одной германской игрушки. Сколько же ему теперь? Ох, страшно и вспомнить! Ну да ладно, только этих воспоминаний ему сейчас не хватало! Вот будут у него деньги, настоящие свободные деньги, он и начнет помогать брошенному в России сыну. Пора бы уже, если честно… Нет, сейчас он об этом думать не станет, всему свое время. Сейчас надо думать о том, как помириться с Жанной.

Так, выходит, это она прислала ему накануне католического Рождества этот мрачный подарок — погребальный венок? Ну что ж, это совершенно в ее духе, она любит символы и крайности, а он любит ее даже за ее мрачные фантазии. Так он Жанне и скажет. Прямо вот сейчас. Виктор приподнялся с кровати, потянулся за телефоном, быстро набрал номер. Жанна к телефону не подходила. Он ждал долго и хотел уже повесить трубку, как вдруг услышал на том конце провода долгожданный и любимый голос.

— Алло?

— Жанна, это я, Виктор. Мне надо с тобой увидеться…

— Нет.

— Но я прошу тебя!

— Нет.

— Я должен поговорить с тобой, Жанна.

— Все разговоры — через адвоката.

— Ты боишься говорить со мной?

— Боюсь? А впрочем, да, боюсь. Для меня это все равно что разговаривать с давно умершим человеком. Ты для меня умер, Виктор.

— И поэтому ты прислала мне венок?

— Какой еще венок? Не понимаю…

— Похоронный венок с надписью «Благодарю за любовь».

Жанна засмеялась и повесила трубку.

Все ясно — это она. Надо встать и для начала выбросить подальше этот злополучный подарок, а потом ехать к ней. Это даже хорошо, что он разобрался с венком: есть с чего начинать разговор, появился повод. А там — а там он поведет этот разговор в нужную ему сторону. Но сначала еще раз позвонить: денег у него хватит на билет только в одну сторону, потому что он должен по дороге выпить чашку нормального кофе, а не эту растворимую гадость — он с отвращением покосился на недопитую чашку.

Он позвонил, и на этот раз Жанна сразу же взяла трубку.

— Да, Виктор, я тебя слушаю!

О, так она ждала его звонка. Уже лучше…

— Жанна, мне очень-очень надо поговорить с тобой. Можно я все-таки приеду?

— Ну хорошо, приезжай. Только сразу, потому что мне скоро надо будет уйти из дома.

— Я еду.

Виктор подхватил венок и вышел из квартиры. В коридоре и на лестнице не было ни души, и он не стал оставлять здесь свою ношу, а прямо с венком зашел в лифт, спустился с ним на первый этаж и оставил его возле двери в подземный гараж: придут уборщики и вынесут его на помойку.

Он вышел на площадь у метро, но не стал спускаться, а зашел в кафе и взял чашку кофе с рогаликом, истратив пять из восьми оставшихся марок. Кофе был чуть-чуть вкуснее, чем тот, что он пил дома, а рогалик он только надкусил, но есть не стал, а, оглянувшись на официантку, завернул его в салфетку и сунул в карман. Сейчас он есть еще не мог, может быть, после…

Он спустился в метро, купил билет (теперь у него осталась последняя марка в кармане) и поехал на Энгельшалкингерштрассе — с двумя пересадками. Доехал, вышел из метро и побрел через падающий влажный снег к дому Жанны. Под ногами хлюпало, и его прохудившиеся еще осенью кроссовки через пять минут промокли насквозь.

Жанна была дома и ждала его.

— Ты чего так долго добирался? Я думала, ты возьмешь такси и сразу примчишься.

— У меня не было денег на такси, я на метро ехал.

— Бедняжка! Что ж твоя миллионерша тебя не обеспечила карманными деньгами на такси?

— Если ты о Регине, то у меня с ней все кончено.

— Да ну? Надо же, какая интересная новость. А она совсем недавно сказала мне, что разводится с мужем и переезжает к тебе в Мюнхен.

— Она так и собиралась сделать, но я удержал ее от этой ошибки.

— Значит, сначала ты бросил меня, а потом и ее… Что, третья появилась? К какому же берегу ты держишь путь на этот раз?

— К старому берегу.

— Уж не к Милочке ли ты решил вернуться? Ну и правильно. Я видела ее вчера в нашем храме. Но не опоздал ли ты? Знаешь, она очень изменилась, какая-то другая стала — похудела, похорошела… То ли больна, то ли влюблена. Впрочем, не мое дело, сам разберешься. А вот у тебя вид точно какой-то гриппозный.

— Простудился.

— Хочешь кофе? Раздевайся и проходи.

— Хочу, спасибо. Но при чем тут Милочка, не понимаю, ведь я к тебе пришел, насовсем…

— Ах ко мне, да еще и насовсем! Еще одна неожиданность… Э, снимай-ка ты свои кроссовки — наследил мне по всей прихожей, и давай сюда, я их на батарею поставлю, пусть подсохнут немного. Ну-ка, надевай вон тапки! Да не эти, вон те, синие, гостевые! А клетчатые не тронь!

— А не все равно, какие?

— Нет, не все равно. Сейчас хозяин этих тапок вернется и станет их искать. Неудобно будет, если он обнаружит их на лапах моего бывшего мужа.

— А где же… хозяин этих неприкосновенных тапочек?

— В парке бегает. Он у меня большой энтузиаст этого дела.

— Кто он?

— А почему тебя это интересует? Ну проходи же на кухню, тебе надо согреться! По-моему, ты в хлам простужен.

Они прошли на кухню, Жанна принялась готовить ему кофе, а он сидел и смотрел на свои ноги в синих «гостевых» домашних туфлях.

— Жанна, а я ведь решил вернуться к тебе…

— Приятно слышать. Впрочем, ты уже это говорил. Но знаешь, бывает так, что человек захотел вернуться на старое место — а место-то и занято! Забавно, правда?

— Жанна, я не верю, что ты так скоро могла меня забыть! Ведь ты же сама совсем недавно выспрашивала у Регины о наших с нею планах — и как это прикажешь связать?

— И очень даже просто, миленький ты мой! Я хотела узнать, какие у тебя намерения насчет нашего брака: самой мне подавать на развод или ждать, пока ты сам подашь. Любовница твоя сказала, что намерена разводиться с мужем, а ты вдруг решил с ней порвать!

— Уже порвал.

— Ну и правильно. У нее кошачья мораль и куриные мозги. А если еще отнять у нее миллионы ее мужа, так и вообще ничего не останется.

— Ничего и не осталось… кроме миллионов. Я понял, что не люблю ее и жить с ней не смогу. Я хочу, чтобы у нас с тобой все опять стало по- прежнему.

— По-прежнему? Да Господь с тобой, Витя! Я, конечно, женщина грешная и даже многогрешная: многих любила. Да и меня любили многие. Что ты хочешь — богема! — Она вздохнула. — Но вот одно могу сказать тебе точно, Виктор: и я никогда никому из любимых не лгала, и мне тоже никто не лгал. Знаешь, так обидно было вляпаться на старости лет в такой пошленький адюльтерчик с враньем и двойной жизнью. Бр-р-р… Поэтому давай на будущее договоримся: я ни одному твоему слову больше не верю, а ты на меня за это не обижаешься. И будет у нас с тобой полное взаимопонимание. Идет?

Виктор растерялся и снова уставился на свои ноги. Они уже согрелись в синих вельветовых тапочках.

— В таком случае… — Тут бы ему надо уйти, но уходить не хотелось. — Жанна! Дай мне что-нибудь перекусить! Я со вчерашнего дня еще ничего не ел.

— А это пожалуйста. Яичницу с беконом будешь?

— Буду.

Жанна тут же принялась за яичницу. Глядя на ее хлопоты, Виктор оживился.

— Я хочу тебе все объяснить, Жанна, я уверен, что ты меня поймешь!

— А я и так все понимаю, Витенька. Эмиграция сама по себе штука вполне себе шизофреническая, ее и так-то не каждый способен выдержать. Живя с энтээсовской идеалисткой Милочкой, ты понимал, что тебе ничего кроме «Посева» не светит, — а какой из тебя сеятель! Ты ведь у нас не сеятель, ты потребитель. Встретил меня, узнал о более интересной и обеспеченной жизни эмигрантов в Западном Берлине и решил перебраться в Берлин. Остался ненадолго один — встретил Регину и решил, что это вот будет и того лучше. Ты как оса: перелетаешь с одного фрукта на другой, все ищешь, который посочнее да послаще. Что, скажешь, не так? Мне стоило только увидеть Регину, как я тут же все про тебя поняла.

— Так ты считаешь, что мы с тобой не можем начать все сначала?

— Я что, похожа на дуру?

Виктор помолчал. Он не знал, что можно сказать в такой вот ситуации, никаких мыслей в голове не было. От растерянности он покатил по старой проверенной дорожке.

— Знаешь, Жанна, а вот я хотел бы забыть тебя, но еще больше я хотел бы не помнить тебя.

— Что-то я тебя не понимаю, Витенька, а это еще что за абракадабра? Или тут какой-то подтекст мудреный подразумевается? Нет уж, ты уж мне нормальным языком разъясни, будь добр, что ты толком сказать хочешь.

А Виктор вдруг в растерянности понял, что он и сам не понимает ни текста, ни подтекста произнесенной фразы: он просто привык произносить ее в похожих ситуациях, когда надо было расстаться с женщиной красиво, и обычно эти слова производили нужное впечатление. Но вот Жанна смотрит на него своими ясными серо-синими глазами, и он чувствует, что под видом многозначительного признания сказал какую-то совершенную бессмыслицу. Беда с этими умными женщинами.

— Я хотел сказать… Жанна, а ты яичницу не пережаришь?

— Вот так-то лучше, — сказала Жанна и тут же подала ему яичницу прямо на сковороде, как он любил. — Ешь давай, сердцеед несчастный!

Он стал есть. Горячая яичница пошла. Стало тепло и даже как-то полегчало на душе.

— У тебя что, совсем нет денег? — спросила Жанна.

Он помотал головой.

— Я могу дать тебе в долг.

— Черт! — сказал Виктор, подымая на нее глаза. — Ну почему, почему мне всегда попадаются женщины, которых я не стою!

— Да нет, Витенька, вот тут ты ошибаешься, и ошибаешься сильно. Женщины у тебя одна другой все хуже и хуже. Ты сползаешь, Виктор. Стареешь, наверное. Я видела портрет твоей первой жены, которую ты бросил с ребенком в России: какая же она была красавица — глазам больно! Куда до нее простушке Милочке или мне.

— Но ты же куда красивее Милы!

— Да, наверное. Но зато по сути, как человек я гораздо хуже Милочки. Она чистый и порядочный человек, идеалистка, патриотка, а я… Я занята одной собой и всегда такой была. У Милочки высокие идеалы и бескорыстная любовь к людям, а у меня одно только самоутверждение. Нет, ей я уступаю без ропота. Но зато твоя Регина в сравнении со мной уже полное падение. Притащи ты ее и вправду в Мюнхен, так на радио, к примеру, ее навряд ли и в канцелярию работать взяли бы. А для работы официанткой она старовата, неумна и нерасторопна.

— Ну и ядовитый же у тебя язычок, Жанна! — не удержался Виктор, доедая яичницу.

— Да, змеиный, — кивнула Жанна. — Потому мои комментарии нравятся слушателям, такой уж у нас слушатель. Ну и начальству. В этом месяце я опять на первом месте по рейтингу.

— Поздравляю.

— Спасибо. Еще кофе?

— Если можно. И знаешь, если тебе не трудно, сделай мне пару бутербродов с собой. Можно?

— Это можно.

Жанна принялась готовить ему бутерброды.

— А что это за мужик у тебя появился?

— Да уж мужик… Это ты угадал.

— Немец?

— Нет.

— Богат?

— Понятия не имею! Но цветы дарит почти каждый день и на рестораны не скупится, так что какие-то деньги у него, видимо, имеются.

— А как его зовут?

— Не скажу, чтобы ты не сглазил.

— Шутишь?

— Ну, считай, просто не хочу марать наши с ним отношения.