— С чего это вас вдруг на политику потянуло, инспектор?

— Разве не бывает политического самоубийства в знак протеста?

— Отвратительнейший способ привлечь к себе внимание! Это верный признак истероидной психопатии — себя не пожалею, но заставлю всех считаться с собой! Но мы-то имеем дело явно не с политическим самоубийством, а с бытовым, и скорее всего, на личной почве. Для некоторых слабых духом натур самоубийство — единственный доступный способ отомстить обидчику.

— А что вы скажете об этом, графиня? — Инспектор достал из портфеля еще один пакет и вытянул из него белый вязаный платок.

— Ну-ка? — Апраксина внимательно осмотрела платок, помяла его в руках, зачем-то понюхала, затем вытянула одну нить и оторвала от нее кончик. — Дайте мне вашу зажигалку, инспектор!

— Пожалуйста!

Апраксина поднесла пламя к обрывку нити, понюхала обгорелый кончик и сказала:

— Настоящий оренбургский платок, не чета тем сувенирам, которые продают в России иностранным туристам. Это не современное производство: теперь не прядут на шелковой основе, а пускают нейлоновую нить. Любопытно, как она его стирала? Платок слегка пожелтел от времени, но не сел и не утратил узора. Жаль, что нельзя ее расспросить… Ну что ж, возвращаю вам вещественные доказательства, инспектор, и еще раз отказываюсь от участия в этом деле. Я совершенно уверена, что вы обойдетесь без меня. Через соответствующие организации вы установите личность Неизвестной и выясните обстоятельства ее жизни, приведшие к самоубийству. А может быть, появится и косвенный или даже прямой виновник ее гибели — тот, кто ее к самоубийству подтолкнул. Желаю успеха!

— Вы отказываетесь помочь полиции в этом деле?

— Не вижу никакой необходимости влезать в него с самого начала. Но позже, если вдруг возникнут какие-то трудности «на русскую тему», я всегда буду готова вас принять и побеседовать, дать совет, может быть. Звоните мне в любое время: вы знаете, что я люблю с вами поговорить, инспектор!

— Взаимно, графиня. Ну что ж, не смею настаивать…

Апраксина встала, аккуратно сложила платок и положила его в коричневый пакет.

— Прошу прощенья, графиня, это пакет для обруча.

— Извините, инспектор. — Апраксина послушно извлекла платок обратно из пакета, и тут что-то со звоном упало на пол. Оба наклонились и увидели на полу маленький крестик на цепочке: видно, он зацепился за оренбургский платок, когда графиня его вынимала из пакета.

— Что это? — воскликнула она.

— Ах, чуть не забыл! Еще одно украшение, бывшее на покойной, — сказал инспектор, поднимая и передавая Апраксиной крестик.

— Это не украшение, инспектор. Это нательный крестильный крест, такие не носят напоказ. Значит, она была верующая. Погибшая христианская душа…

Графиня Апраксина снова села за стол, подперла голову ладонью левой руки, а правой принялась раскачивать перед собой крестик на простенькой серебряной цепочке. На ее задумчивое лицо легла тень, тонкие брови сдвинулись к высокой переносице породистого носа.

— Сядьте, инспектор! Я передумала — я берусь за это дело, — вдруг сказала она и принялась складывать в пакет вещественные доказательства.

— Я очень, очень рад, дорогая графиня! А можно спросить, почему вы вдруг передумали и решили взяться за это дело?

— Охотно вам отвечу. У меня появились сомнения, что это самоубийство. Возможно, что мы имеем дело с доведением до самоубийства — а это получается уже совсем другая картина. В этом случае мы, правда, вряд ли сумеем оправдать Неизвестную в глазах Церкви, но зато сможем хотя бы наказать виновника того, что она будет похоронена без отпевания. Но я не исключаю, что это вообще не самоубийство, а убийство, замаскированное под самоубийство. В этом случае наш христианский долг найти убийцу, чтобы убитая могла быть похоронена по полному православному обряду, чтобы в Церкви служились по ней панихиды, чтобы ее поминали на литургии. Это очень, очень важно для ее души. Вот душе Неизвестной я и хочу помочь.

— Спаси вас Бог за эти слова, дорогая моя графиня!

— Спасибо, инспектор. Итак, что там у вас запланировано дальше?

— Я собираюсь вызвать на беседу Аду фон Кёнигзедлер, пока это единственная ниточка.

— Когда?

— Я уже послал ей приглашение на 10 часов завтрашнего дня.

— Отлично! Я приеду к вам заранее и буду скромно сидеть в вашем кабинете в качестве секретарши — в углу, за компьютером.

— А я буду время от времени смотреть на свой монитор и читать ваши подсказки, — с энтузиазмом подхватил чрезвычайно довольный Миллер.

— Иногда они оказывались полезными, не так ли, инспектор?

— Не скромничайте, графиня! В «русских делах» вы незаменимы!

— Повторяйте это почаще: вы же знаете, как мы, старушки, любим лесть.

— Да какой из меня льстец, графиня! Просто у меня от сердца отлегло, когда вы согласились участвовать в этом деле.

— Комплимент был на веревочке: только я растаяла — а вы уже тянете его обратно!

— У меня всегда найдется для вас новый, — галантно ответил Миллер, поднимаясь. — Итак, завтра в девять?

— О’кей, — сказала графиня.

Глава 3

— Пришла дама и утверждает, что вы ее ждете, — доложил по телефону дежурный.

«О, мой Бог! — подумал Миллер, взглянув на часы. — Уже без четверти десять, а графини все нет. Наверняка это фон Кёнигзедлер спешит покончить с неприятным делом. Принять ее сразу или попросить подождать в приемной?».

Он вышел в приемную, раздумывая на ходу, как поступить с визитершей, но решить ничего не успел: дверь, ведущая в приемную из коридора, резко распахнулась и вошла высокая дама в развевающемся на ходу шелковом черном плаще и зеленой шляпе с широкими полями. Под полями сверкали большие переливчатые очки, длинные черные волосы свисали по бокам лица, наполовину закрывая резко нарумяненные щеки. Рот был накрашен ярко и выразительно — то есть обведен почти черным контуром. На плече у вошедшей висела совершенно немыслимая сумка: как только инспектор ее увидел, он на минуту позабыл обо всех своих заботах и ему захотелось протереть глаза. Сумка была из ярко-зеленой кожи, большая, квадратная, а спереди на нее была нашита меховая аппликация головы пантеры в натуральную величину — с узкими зелеными глазами и с высунутым из пасти красным языком-застежкой. В некотором ошеломлении инспектор завороженно глядел на раскачивающуюся звериную голову. Затем он встряхнулся и проговорил приветливо:

— Госпожа фон Кёнигзедлер, вам придется немного обождать здесь, в приемной. Я жду мою секретаршу, она что-то опаздывает.

— Неправда! — хрипловатым резким голосом заявила странная дама. — Ваша секретарша никогда не опаздывает!

Бросив эти странные слова, она обошла стоявшего в ошеломлении инспектора и направилась прямо в раскрытую дверь его кабинета.

— Э, позвольте! — начал инспектор. — Я попросил бы вас… Почему вы так бесцеремонно?

— Терпеть не могу церемоний! — бросила на ходу таинственная дама. — Входите и закрывайте дверь, инспектор! Я очень торопилась, но не предусмотрела, что эти каблучища меня подведут! Ох, как я рада, что Ада фон Кёнигзедлер меня не опередила! Теперь хоть разуться можно, — сказала Апраксина уже своим голосом и, сбросив туфли на высоченных каблуках, затолкала их под компьютерный столик, а потом уселась за него, со вздохом наслаждения вытягивая ноги. — И как только молодые носят эту травматическую обувь?

Шляпу она тоже сняла и повесила на спинку стула, а наводящую трепет сумку поставила перед собой на стол — мордой к двери.

Инспектор захохотал, но тут же спохватился и прикрыл рот рукой, оглянувшись на дверь.

— Ваши превращения всегда потрясают меня, графиня, — заявил он, идя к своему столу и все еще посмеиваясь. — Хотите кофе?

— С удовольствием. Я бы приготовила его сама, как положено секретарше, но, честное слово, я даже лишнего шага сделать в этих туфлях не могу.

— Сидите, сидите! Дежурный позвонит, когда явится посетительница.

— Ах да, верно! В таком случае я могу приготовить кофе босиком — я ведь ваша секретарша как-никак! — Апраксина подошла к столику с маленькой кофеваркой и принялась хозяйничать возле нее: в кабинете Миллера она чувствовала себя как дома. — А маскарад этот я затеяла по двум причинам: во-первых, я не хочу, чтобы при следующей нашей встрече Ада фон Кёнигзедлер меня узнала, а во-вторых, я вовсе не желаю, чтобы в будущем она разговаривала со мной как с вашей секретаршей. У старых женщин, знаете ли, своя гордость!

— Ах, так! — усмехнулся Миллер. — Между прочим, вы сегодня выглядите как минимум лет на двадцать пять моложе, чем обычно. То есть, я не хотел сказать, что вы вообще выглядите старой, но…

— Не смущайтесь, инспектор! Вы же знаете, я своих лет не скрываю: только дурочки не умеют наслаждаться всеми преимуществами каждого своего возраста. Ваш кофе, инспектор! — Она подала ему чашку и стала наливать другую для себя. — Здоровая и беззаботная молодость отнюдь не редкость, а вот здоровая и радостная старость — это дар Божий и награда за вольные или невольные ограничения юности.

— Журнал для домохозяек заплатил бы за этот афоризм хорошие деньги…

— Инспектор!

— Да нет, я не хотел вас обидеть, дорогая графиня. Просто мне вспомнился афоризм, который Роза Блюменталь, хозяйка отеля «У Розы», вычитала в таком журнале.

— И что же она там вычитала?

— «Мертвые уходят своим путем, а жизнь продолжает идти своим».

— Фу, гадость какая!

— Скверный кофе?

— Нет, не кофе — афоризм вашей Розы Блюменталь.

— Нашей с вами Розы Блюменталь: я уверен, что вам уже не терпится с нею познакомиться.

— Не горю желанием, однако придется.

Апраксина стоя допила кофе, поставила пустую чашу возле кофеварки и прошла за свой столик. И как раз вовремя — раздался звонок внутреннего телефона и дежурный сообщил, что в кабинет Миллера направляется Ада фон Кёнигзедлер.

Посетительница вошла, представилась и спокойно уселась в предложенное Миллером кресло. Апраксина отметила строгую элегантность ее синего костюма и серых туфель, сумочки и перчаток — все было явно куплено в ансамбле и стоило недешево. Выглядела она не столько молодо, сколько моложаво. Косметика, прическа — все было в полном порядке, вот только лицо самую чуточку напряжено, что от графини не укрылось.

— Ну вот, госпожа фон Кёнигзедлер, — сказал инспектор, добродушно улыбаясь, — могу вас обрадовать: мы нашли вашу машину.

— О, в самом деле? Я вам так благодарна, инспектор Миллер! И где же она была? Машина в порядке, я надеюсь? А похитителей вы тоже нашли?

— К сожалению, похитители скрылись, бросив вашу «ауди» неподалеку от австрийской границы. Видимо, они не рискнули пересекать границу в машине с чужим номером, опасаясь, что вы уже успели сообщить в полицию. Машина в полном порядке, и вы скоро сможете ее забрать.

— Великолепно! — с искренним облегчением сказала Ада фон Кёнигзедлер.

— Но прежде небольшая формальность. Я должен задать вам несколько вопросов.

— О, пожалуйста!

— Фрау Бауман, зафиксируйте нашу беседу, пожалуйста!

— Слушаюсь, инспектор! — Апраксина положила руки на клавиатуру компьютера.

Миллер задал сначала несколько приличествующих ситуации вопросов: где и когда была куплена машина, есть ли у госпожи фон Кёнигзедлер место в гараже или она всегда оставляет свой автомобиль на улице перед домом? Часто ли она забывает ключ в машине и всегда ли запирает дверцу? Не видела ли она в день угона подозрительных лиц неподалеку от машины?

Ада фон Кёнигзедлер на все вопросы ответила обстоятельно и толково, а на последний заявила:

— В доме, где я живу, абсолютно все жильцы — подозрительные личности.

— Как такое может быть? — удивился инспектор.

— Видите ли, я временно проживаю в однокомнатной меблированной квартирке в доме, где около тысячи таких же квартир и больше тысячи временных жильцов. Почти все они иностранцы-эмигранты.

— Простите, но вы…?

— Да, я не немка, я — русская. Но я не эмигрантка, поскольку, еще живя в СССР, вышла замуж за германского подданного. У меня немецкое гражданство.

— Могу я поинтересоваться, госпожа фон Кёнигзедлер, кто у вас муж? Он живет вместе с вами?

— Мой бывший муж архитектор Клаус фон Кёнигзедлер, и он, конечно же, живет не в меблирашках, а в собственном доме. Но сейчас мы с ним находимся в процессе развода. Потому-то я и вынуждена жить в этом ужасном доме на улице Эйнштейна.

— Муж выделяет вам достаточные средства на жизнь? Простите, что я задаю этот вопрос, но похитители могли интересоваться не только машиной: вполне возможно, что они рассчитывали найти в салоне машины какие-то дорогие вещи, вызнав, что вы человек состоятельный.

— Состоятельный человек — это мой муж. У меня нет ничего, кроме огромного минуса в банке, и на жизнь я зарабатываю собственным трудом — работаю машинисткой. — При этих словах Ада фон Кёнигзедлер покосилась на сидевшую в углу Апраксину, но, наткнувшись взглядом на жуткую голову пантеры, тотчас отсела глаза. — Навряд ли моя скромная особа могла заинтересовать настоящих грабителей. Я уверена, инспектор, что угонщики — это мальчишки из нашего же дома, турки или итальянцы, которым просто захотелось покатать своих девчонок. Не стоит за ними гоняться! Конечно, если моя машина действительно в порядке.

— Она в полном порядке, уверяю вас! А угонщиков мы, конечно, специально искать не станем, но они еще вполне могут обнаружиться случайно, по какому-нибудь другому делу. Кстати, а где вы служите?

— В одном частном машинописном бюро.

— Могу я на всякий случай узнать его адрес?

— Пожалуйста, Эттингенштрассе, 26.

Апраксина за своим столиком вдруг громко чихнула.

— Будьте здоровы, госпожа Бауман, — рассеянно сказал инспектор и поглядел на экран. Там стояло: «Скажите, что через час она может получить свою машину. Не раньше, чем через час!». — Ну что ж, у меня больше нет к вам вопросов, госпожа фон Кёнигзедлер. Вы можете быть свободны. Через час подойдите в автоинспекцию вот по этому адресу: к тому времени я оформлю все документы, отправлю распоряжение по факсу, и вам выдадут ваш автомобиль.

— Мне для этого нужны какие-нибудь документы?

— Захватите с собой паспорт и права.

— Но права-то как раз и остались в машине! — Ада фон Кёнигзедлер заметно побледнела, отчего пятна румянца на ее щеках стали выглядеть неестественно.

Апраксина опять чихнула. «Отдайте ей права» — прочел инспектор на экране.

— Гм. Ах, простите, чуть не забыл! Хорошо, что мы с вами об этом заговорили: ваши права были в машине, в отделении для перчаток. — Инспектор встал, подошел к железному шкафу, открыл наборный замок и, немного покопавшись внутри, вернулся к столу с правами. — Пожалуйста, госпожа фон Кёнигзедлер!

Ада Кёнигзедлер взяла свои права, сердечно поблагодарила инспектора Миллера, попрощалась и ушла.

— Ну, ваши впечатления? — спросил Миллер.

— Интересная дамочка. Вы заметили, что она запомнила вашу фамилию, написанную на табличке у двери, несмотря на то, что явно очень хотела поскорее отделаться от этого вызова?

— Да, заметил и оценил: люди всегда ценят, когда к ним обращаются по имени.

— По крайней мере, так утверждает великий учитель лицемерия Карнеги. Она хотела произвести на вас хорошее впечатление.

— Весьма польщен, — буркнул инспектор.