Город же лишился нескольких портовых строений. Офицеры и гвардейцы Гарды остались у пылающей таверны; лишенные командования, отправленные на корабль пьяницы узнали лишь: наших бьют! Бросившись на помощь, они встретили беглецов и услышали от них: «Уже все!»

И тогда, срывая швартовы, они разнесли из орудий «Трупа» управление порта, какое-то торговое представительство и два склада.

«Гнилой труп», в свою очередь, разнесли солдаты с фрегатов морской стражи. Утром остов со сломанными мачтами, разбитыми надстройками и выщербленными бортами снова стоял на причале у набережной, превратившись в плавучий лазарет. На нем остались под надежной военной охраной только тяжелораненые. Те, кто мог бегать, сбежали. Их искали по всему острову.

Мевева Тихого, нескольких головорезов из Гарды и несколько десятков других матросов отволокли из таверны прямо в тюремную крепость, где они сидели в кандалах и цепях. Ими уже интересовался палач.

Все это пьяная княжна проспала.

Прекрасным весенним утром ее высочество проснулась с сухим распухшим языком и слипшимися от засохшей блевотины волосами. У нее был забит нос, но она не могла в нем поковырять, так как мешало большое коровье кольцо. О том, чтобы его вытащить, пока не шло и речи.

Глядя в окно на голубое небо, Риди вспомнила неудавшуюся вечернюю забаву и разнос от Раладана. Она думала, думала и думала — а это было не то занятие, к которому она привыкла.

— Натворила я дел, — наконец хрипло сказала она. — Похоже, заслужила.

У нее трещала голова. Во рту чувствовался отвратительный горько-кислый привкус.

Когда пришел Раладан, она уже выглядела более или менее пристойно и чувствовала себя сносно. Во всяком случае, не умирала. Сидя в постели, она бросила на него взгляд побитой собаки. Он сел напротив, на сундук, в котором княжна держала матросские тряпки, и помолчал, прислонившись головой к стене.

— Ну да… знаю, — сказала она. — Тебе ни к чему…

— Заткнись, Рида. Я думаю.

Она замолчала.

— Ночью была война. Небольшая, но для однодневной войны достаточно кровавая. На суше и на море. Потом я тебе все расскажу. Ридарета, почему посланники хотят тебя убить? Знаешь?

Она не поняла.

— Почему… что?

— Я поговорил с твоей командой, половина сидит в кандалах. Слово за слово я узнал, что в последнее время им не везет. Сейчас им врезали как следует солдаты Ахагадена, до этого кто-то другой… Кажется, кто-то тебя искал зимой. В Дране.

— Ну да… — вспомнила она. — Какой-то сумасшедший.

— Сумасшедший, которого не берет железо?

— Наверное, у него был какой-то Предмет. Сейчас их можно купить сколько захочешь. Не знаю, откуда навезли этой дряни.

— Откуда навезли, как раз известно… Куда интереснее — кто. Какой Предмет, Рида? Какой Предмет может превратить человека в движущуюся каменную статую?

— Наверное, какой-то есть.

Раладан, в отличие от дочери, умел пользоваться собственными мозгами. Во всяком случае, делал это без отвращения.

— Нет. Здесь, с нами, много лет жил посланник, за три с половиной года он построил нам крепость и ни о чем другом не говорил, кроме как о Шерни, Полосах, Брошенных Предметах… Похоже, он перечислил все, какие существуют. И забыл лишь о том, который делает неуязвимым?

— Раладан, о чем ты говоришь? Сперва я хочу знать, что за война была этой ночью. Почему мои в кандалах?

— Как ты себя чувствуешь? — вместо ответа поинтересовался он.

— Плохо. А как я еще могу себя чувствовать? Раладан, в чем дело? Я… послушай, ведь ты знаешь, что мне не хватает мозгов, — с обезоруживающей прямотой заявила она. — Скажи мне как есть, в чем дело, а то ведь сама я не догадаюсь.

— Я и так говорю настолько просто, насколько могу. Это ты пытаешься гадать, я же хочу лишь обычного ответа. Как ты себя чувствуешь, Рида? У тебя болит голова, и это неудивительно. С этим все ясно, хорошо. А кроме того? Когда я вошел сюда, ты почувствовала себя хуже?

Она вопросительно уставилась на него и через некоторое время ответила:

— Похоже, да. Но это…

— От страха?

— Угу, — призналась она. — Я, похоже, тебя немного…

— Не говори глупости. Подумай. Я кричу на тебя уже лет семнадцать, а бью лет десять… Ты меня боишься, ну хорошо, но так, как сегодня?

— Нет, — проговорила она. — Я… хочу убежать. Или… или броситься на тебя, но ты знаешь как. Так… от страха, предупредить. Чтобы ты ничего мне не сделал, ничего плохого.

— Я кое-что тебе покажу, — сказал он. — Но я не знаю, что случится. То нечто, которое в тебе сидит… ты можешь в случае чего его удержать?

— Рубин? Если бы не могла, то вокруг бы все горело и никого в поле моего зрения не осталось бы в живых. — Она слегка преувеличила, но не так уж сильно. — Что ты мне хочешь показать?

— Собственно, не тебе, только ей.

— Ей? То есть Рубину, Риолате?

— Да, Рида. Смотри.

Раладан достал из-за пазухи переливающийся шарообразный предмет размером с детский кулачок и показал на раскрытой ладони.

Единственный зрачок сидящей на постели девушки вспыхнул ярко-красным… и погас.

— Уходи, Раладан, — медленно и отчетливо произнесла Ридарета, сидя совершенно неподвижно, словно перед змеей, которую может побудить к нападению даже дрогнувшее веко. — Я разнесу эту комнату или себя… Я удержалась… но только на мгновение. Больше не могу…

Раладан, не раздумывая, бросился к двери.

Комната за его спиной взорвалась. Риолата, королева Рубинов, почти коснулась Шара Ферена — свернутого Светлого Пятна. Из подобных Пятен был выкован меч, который в течение тысячелетий выдерживал удары двух отвергнутых Полос Шерни.

По всей комнате валялись обугленные дымящиеся обломки мебели, тлела постель на провалившейся кровати. Обожженная Ридарета с обгоревшей косой сидела, прислонившись головой к стене. Раладан опустился на пол в том месте, где только что стоял большой сундук, и смотрел, как сходит румянец с лица сидящей перед ним женщины. Самые худшие, смертельные для любого раны заживали на ней без следа за два дня. Легкие ожоги исчезали просто на глазах. Волосы за неделю могли отрасти на локоть или полтора.

— Ты цела?

— Да… Но говори громче, я плохо слышу. Сейчас пройдет.

— Мне это прислали.

— Прислали?..

— Пришел какой-то человек. На вид помощник торговца… слуга или кто-то вроде того. Он просил передать ее высочеству заказанную игрушку из жемчуга. Невольница не знала, что это, но была уверена, что не жемчуг. Она пришла ко мне и спросила, можно ли это тебе отнести. Таменат сто раз рассказывал мне про Шар Ферена, а я постоянно его обо всем расспрашивал. И потому знал, что могу тебе его показать, но ты не можешь к нему прикоснуться.

— Могу.

— И прикоснулась бы. Эту «игрушку» положили в янтарную коробочку, завернули в бархатную тряпочку… Кто-то очень старался, чтобы она попала тебе прямо в руки.

— Ну да, а тогда — она или я. Собственно, она или Риолата… но это все равно… — с усилием добавила Риди.

Он молча кивнул и потребовал:

— Расскажи мне обо всем. Может, уже пора? Я блуждаю вслепую, а должен знать о тебе столько же, сколько и ты сама. Шернь, Полосы, Пятна… Все что-то об этом слышали, но ничего не понимают. Никто не знает, что такое, собственно, Рубины, Шары Ферена… Знаешь, кто знает? Только посланники. Ибо нас двоих я не считаю; мы — это другое дело. Теперь подумай. В Дране тебя ищет на твоем собственном корабле некто с необычайными способностями. В Ахелии ты получаешь стоящий кучу золота подарок, который взорвется, как целый склад пороха, стоит тебе только взять его в руки… Во всем великом Шерере — сколько людей знает, что так случится? Ты думаешь, Рида?

— Не думаю, — буркнула она, но он не расслышал и продолжал расспрашивать:

— Ну так скажи — кто за этим стоит? Ибо я, похоже, знаю. Только не нахожу причин. Что такого ты сделала посланникам?

Он поднял взгляд. Она кашлянула кровью и медленно сползла вдоль стены, опустившись на бок. Он встал с пола. И все-таки с ней не все было в порядке.

— Ты сказала, что с тобой ничего не случилось.

— Я ничего не чувствовала, потому так и подумала… Но у меня порваны внутренности, я до сих пор не слышу на одно ухо… и сейчас у меня все болит, даже смотреть больно. У меня идет кровь… ну, там, ниже. Оставь меня до вечера, а потом поговорим. — Она снова кашлянула, вместе с кровью выплюнув на подбородок какой-то клочок.

Раладан кивнул. Он должен был уже привыкнуть… но нет. Не привык.

Однако он умел сохранять спокойствие.

— Тебе что-нибудь прислать? Или кого-нибудь?

— Да, побольше воды… Теплой.

Таменат лгал или о чем-то не знал — ибо он не говорил, что может произойти нечто подобное. Раладан вышел с чувством, что, показав Шар Рубину, повел себя как законченный глупец.

Какие-то люди просили о встрече с князем, и Раладан дал первую в своей жизни официальную аудиенцию. В зал ввели несколько горожан — делегацию жителей Ахелии, пострадавших во время ночной заварушки, во главе с хозяином таверны, на покрытом синяками лице которого отражалось неподдельное отчаяние. Выслушав жалобы, Раладан, с трудом сдерживая вздох, отправил несчастных в ратушу.

— Там назначат урядника, который пойдет с вами и оценит ущерб, потом снова придете сюда за возмещением. Пять золотых выплатить на месте из моей кассы, — велел он писарю, показывая на трактирщика, который пострадал больше всех. — Сверх возмещения за полученные синяки.

Горожане ушли, с явным облегчением и радостью благодаря князя. После смерти княгини никто не знал, как обернется дело, но все осталось по-старому.

Алида никогда не оставляла без удовлетворения справедливые претензии. Было ясно, что притеснения и несправедливость быстро приведут маленькое княжество в упадок. Без опоры на ремесла, рыболовство, торговлю, без рабочих рук в порту и на рудниках Агары не могли сохранить независимость; если бы жители начали отсюда разбегаться, от порта на безлюдном острове не было бы никакой пользы. К счастью, благодаря установленным княгиней Алидой порядкам агарцы знали, что даже княжна Ридарета не все может себе позволить, но в любом случае всегда можно потребовать справедливости. Раладан поступил так же, как поступила бы его покойная жена, поскольку безгранично доверял ее здравомыслию. Он был рад, что на этот раз обошлось без случайных трупов — подобный ущерб труднее всего было бы возместить. На одном из фрегатов погибли трое солдат, но солдаты — это совсем другое дело. Им платили за военную службу и связанный с нею риск.

Решив официальные вопросы, правитель острова отправился в порт, желая взглянуть на последствия ночной орудийной пальбы. Ему доложили о том, как обстоят дела, но он верил лишь собственным глазам.

Княгиню Алиду видели в обществе редко и издалека — лучше всего ее знали жены моряков, в начале осени выходившие на высокий утес, ожидая скорого возвращения кораблей. Княгиня тоже была женой моряка… Княжну Ридарету, напротив, знали все, Раладана же — многие. Он порой любил заглянуть в таверну, поговорить с матросами, проследить, как идут дела в порту. Спокойный, рассудительный, не бросавший слов на ветер, он вовсе не был похож на лучшего лоцмана-шкипера Шерера, знавшего все проливы, мели и подводные скалы, а уж на пирата тем более.

Отвечая на приветствия прохожих, Раладан добрался до порта, протолкался через рынок, получив, несмотря на протесты, булку от торговца хлебом и жареную рыбину от торговца рыбой — оба даже слышать не хотели о плате. Закусывая рыбу булкой и не обращая внимания на толкавших его прохожих, Раладан посмотрел на склад с сорванной крышей, потом на разрушенную стену портового управления, покачал головой и пошел дальше. Как обычно, сведения оказались слегка преувеличенными; князь-моряк ничего другого и не ожидал, поскольку знал как количество орудий на «Гнилом трупе», так и их возможности. Чтобы полностью развалить здание, требовалось немало выстрелов — или везения.

Но парусник его дочери выглядел воистину удручающе.

Новые фрегаты агарской эскадры строились в расчете на значительно более тяжелое вооружение, чем прежде. Три плавучие батареи Раладана несли на борту самые мощные и тяжелые орудия из всех, что когда-либо видели на морях Шерера. Три залпа со всего борта — поскольку Раладан сомневался, что орудия заряжали и стреляли больше одного раза, — не повредили корпус, но от кормовой надстройки осталась лишь небольшая часть, упали все три мачты, перебитый руль болтался на одной петле. Большая толпа возилась с сетью разорванных и перепутанных канатов, рубила мачты и реи, пытаясь освободить доступ к набережной, поскольку весь мусор плавал на поверхности воды или торчал из нее, зацепившись за покалеченный корпус. С помощью импровизированного крана на берег вытаскивали кусок сломанной мачты. Послышались крики — кто-то обнаружил опутанное канатами тело матроса, который упал в воду и утонул, отчаянно барахтаясь среди остатков порванного такелажа.

Раладан почувствовал, что сыт этим по горло. Он на многое закрывал глаза, но все полчища пиратов вместе взятые, все пьяницы и скандалисты, все головорезы из Ахелии не наносили Агарам столько ущерба, как банда его дочери. Десять лет назад мирные жители Агар согласились с основанием на их островах пиратского княжества, поскольку у них просто не было другого выхода. Постепенно все более или менее устоялось: пиратские команды владели портом, вокруг которого выросли многочисленные новые таверны и бордели, в городе матросы сорили деньгами, иногда немного шумели, но, по сути, признали жителей Ахелии «своими», и драки случались не чаще, чем в любом другом портовом городе. Однако команда «Гнилого трупа» относилась к столице Агар как к захваченной после долгой осады крепости, а все в ней находящееся считала законной добычей. Уже не в первый раз городская стража при поддержке войска прибывала в Ахелию на помощь, спасая насилуемых в собственных домах женщин, вырывая из лап пьяных детин истязаемых ради забавы мужчин, отбирая награбленное имущество. Теперь они подожгли таверну — а то был далеко не первый пожар, устроенный парнями Прекрасной Риди, — и стреляли из пушек по зданиям. Что дальше? Наловят на улицах невольников, запихнут в трюм и поплывут продавать? Завладеют новым оружием, убивая спящих в казармах солдат? А может, захватят стоящий в порту корабль и создадут эскадру, поскольку на «Трупе» они уже с трудом помещались? Численность команды постоянно росла за счет очередных вытащенных из петли негодяев. Пираты? Пираты не возникали ниоткуда, ими становились обычные моряки, которых ни во что не ставили на торговых кораблях, кормили протухшим мясом, заставляли спать под дырявыми прогнившими одеялами и били палками за любую провинность. Иногда они сбегали, порой бунтовала вся команда. И они прибивались к морским разбойникам, поскольку не умели ничего другого, кроме как ходить на парусниках, — не имея возможности заниматься этим законно, они занимались тем же самым вопреки закону. Но на «Гнилом трупе» вряд ли был хоть один такой «пират по воле случая». Одни лишь мерзавцы, убийцы, поджигатели… И шлюхи, с которыми страшно было пойти, поскольку за ними тянулась мрачная слава воровок и наемных убийц. Перерезанное горло — слишком дорогая цена за одну ночь с такой девицей. Что там говорить об украденном кошельке…

Гнев снова охватил Раладана. Он позвал к себе десятника, командовавшего стражей на паруснике.

— Перо, чернила… в общем, письменные приборы, — приказал он. — И кого-нибудь, кто умеет писать.

— Так точно, господин! — ответил десятник, который прекрасно знал Раладана, поскольку всем солдатам, в отличие от обычных прохожих с улиц Ахелии, доводилось видеть князя вблизи, хотя бы во время несения службы в крепости.

С трудом пробравшись в люк, Раладан спустился под палубу — под которой, как он помнил, было множество раненых. В носовом кубрике воняло как в мясной лавке — обычный запах лазарета после боя. С потолка свисало несколько фонарей. Вид был ничем не лучше запаха, а от стонов и хрипов могли разболеться уши. Несмотря на жесткое сердце, старый пират умел сочувствовать несчастной моряцкой доле. Но не в этот раз.

— Дворец всегда платил за ваши забавы, возмещая понесенный ущерб, и вы могли делать все, чего ваша душа пожелает, — сказал он. — Кроме одного — стрельбы из орудий по своим. Это были ваш город, ваш порт и ваше убежище. Были, но больше не будут. Здесь действуют определенные законы, и они касаются всех. Вечером вас повесят.

Стоны стали громче, раздались вопли и крики о пощаде. Несмотря на боль и потерю крови, матросы все же узнали своего правителя — и объявленный им приговор поверг всех в ужас. Раладан вообще не умел шутить и никогда не бросал слов на ветер. Если бы пришел кто-то другой и начал пугать их виселицей, он услышал бы в ответ лишь ругательства, издевательства и угрозы.

Оставив скулящих матросов, Раладан вернулся на палубу и нашел десятника, которого сопровождал какой-то урядник из портовой комендатуры.

— Пиши, — велел он. — «Всех членов команды „Гнилого трупа“ незамедлительно казнить на главной рыночной площади города». Дай сюда, подпишу. А ты отправь это коменданту Ахагадену. И вели передать, что я хочу еще до вечера видеть перед ратушей сто виселиц. Естественно, с соответствующим грузом.

Возившиеся с остатками такелажа люди прервали работу — казалось, будто сам корпус разбитого корабля завывает, умоляя о снисхождении.

Глухой и бесчувственный Раладан вернулся во дворец. Чаша терпения переполнилась; его даже не волновало, как отнесется к его решению Ридарета.

А княжна тем временем уже немного опомнилась. По комнате металась перепуганная невольница, которая сперва помогала госпоже умыться и прийти в себя, а теперь пыталась навести хоть какой-то порядок. Звенели осколки разбитых зеркал, падавшие в деревянное ведро.

Риди, вид у которой без повязки на выбитом глазу был просто ужасен, лежала в постели, накрытая остатками обгоревшего одеяла, и дрожала от холода так, что отчетливы был слышен стук зубов. Все совершаемые ею «чудеса», вызывавшие у зрителей восхищение или страх, обходились ей недешево. Приходилось расплачиваться провалами в памяти, приступами озноба, иногда длительным оцепенением, а чаще всего невообразимой болью. Сидящее внутри ее таинственное нечто, хотя и давало жизненную силу, имело свои прихоти: порой оно требовало именно боли, вероятно, являвшейся для него чем-то вроде пищи. Бороться с ним не имело никакого смысла. После многих лет общения с Рубином Ридарета уже знала, какого сражения ей наверняка не выиграть, а в каком она может рассчитывать на успех. И потому она покорно истязала собственное тело всевозможными способами, получая от боли, которой требовала Риолата, как страдания, так и наслаждение. Но сейчас это была самая обычная боль — Рубин ею не питался и не давал ничего взамен. Боль прошла, уступив место усталости и ощущению холода. Так могло продолжаться до полуночи или даже до утра.

Однако к холодным как лед ладоням и ступням постепенно возвращалась способность чувствовать, вскоре перестали стучать зубы. Постепенно проходила и бившая ее дрожь.

— Мое платье… то, зеленое, вышитое розами… — сказала она.

— Ваше высочество сама мне вчера его отдала, — ответила невольница.

— Да? Ну, значит, сегодня я его забираю. Принеси обратно.

Невольница молча вышла и какое-то время спустя вернулась.

— Что это? — спросила княжна.

Ей уже не было холодно.

— Я… мне хотелось поскорее его надеть. Я его уже немного переделала, укоротила. Я ниже ростом, чем ваше высочество.

Ридарета лишилась дара речи.

— На пол, — наконец проговорила она. — На колени. Руки на стену.

Невольница расплакалась. Выбравшись из постели, княжна отыскала среди обломков поручень разломанного кресла, взвесила его в руке и начала бить стоящую на коленях девушку куда попало — а сил у нее было почти как у мужчины. Плач и звериный визг смолкли лишь тогда, когда нанесенный сбоку удар сломал челюсть. Отшвырнув окровавленный поручень, Риди пнула лежащую по сломанным ребрам. Под разбитой головой расплывалась красная лужа. Отдышавшись, княжна плюнула на невольницу и вернулась на кровать, опершись спиной о стену и обхватив руками колени. Сдула назад упавший на здоровый глаз локон; каким-то чудом волосы по бокам и спереди почти не пострадали, сильнее всего обгорела коса. Расплетя ее, невольница подстригла и подровняла волосы, которые теперь падали княжне на плечи. Так было удобнее, но короткие волосы Риди не нравились. Снова поднявшись с кровати, она нашла в ведре большой осколок зеркала и вернулась на место.

Кто-то постучал в дверь.