— Это все ветер… — наконец сказал он. — Мы оба слишком раздражены… Зря.

Йольмен глубоко вздохнул и потер слезящиеся глаза.

— Да, это правда. Прости.

— И ты меня прости, Йольмен. Мы вместе несем свое бремя и должны друг другу помогать, а не ссориться.

— Твоя совесть…

— Помолчи лучше, поскольку ты сердишься и скажешь что-нибудь неумное. Мои сомнения, может быть, и не столь существенны, как твои, но это не значит, что их у меня нет. Я предпочел бы сейчас заниматься чем-нибудь другим. Честно говоря… чем угодно, только другим.

Оба замолчали, погруженные в собственные мысли.

Старогромбелардское слово «лах'агар», в отношении мудрецов Шерни обычно переводившееся как «посланник», дословно означало «обретенная часть». Среди миллионов разумных существ, или, вернее, среди миллионов людей, поскольку коты Шернь вообще не понимали, находились такие, кто сильнее других ощущал присутствие Полос. Существование Шерни осознавал каждый, так же как и собственное существование, но некоторые, кроме того, постигали ее природу, понимали и чувствовали, на чем основана Шернь. Полосы принимали таких людей, признавая их — символически — своей частью. Бессильные властелины могли творить все то же, что творили Полосы, и даже больше, ибо Шернь была силой мертвой и неразумной, в то время как посланники действовали осознанно. Но уже само намерение использовать силы Шерни вело к тому, что Полосы их отвергали. Парадокс всемогущества посланников заключался в том, что они были всемогущи до тех пор, пока ничего не делали… Шернь придала форму своему миру, связав себя с ним законами всего, и не влияла ни на что, происходившее под ее Полосами. Посланники — обретенная часть Шерни — вынуждены были быть такими же, как она.

Но теперь Шернь рассыпалась или, скорее, превратилась в нечто такое, чем она не была уже много тысячелетий. Ранее лишь присматривавшая за миром, словно садовник за цветами, она стала воином, ибо вела войну с подобной ей, но враждебной силой. Некоторые законы всего перестали работать; посланники могли и даже должны были действовать.

Вопрос только — могли ли?

Армектанский мир, навязанный всем народам в границах Вечной империи, имел весьма разнообразные обличья. Избалованный Дартан, сокровищница империи, пользовался почти полной независимостью — и отплатил добрым завоевателям кровавой войной, закончившейся три года назад унизительным для Армекта мирным договором. Формально вассальное, а фактически полностью независимое дартанское королевство уже замышляло новую войну, на этот раз за гегемонию на континенте.

Тем временем Морская провинция Вечной империи — нелюбимая, всегда презираемая, управляемая армектанскими властителями твердой рукой, — воспользовалась ослаблением, собственно, уже распадом империи. Здесь постоянно вспыхивали восстания, и в любой момент могло разгореться очередное.

В Дороне, старой столице Гарры, на каждом шагу виднелись следы предыдущего, подавленного бунта. Прошло несколько лет с тех пор, как Дорону разграбили и частично разрушили, но все еще то тут, то там пугали руины каменных домов, которые не имело смысла восстанавливать, но никому не хотелось окончательно их сносить — может, это было просто невыгодно? У армектанских властей сперва находились дела поважнее, чем снос развалин частных домов; потом, когда недолговечность их правления стала для всех очевидной, армектанский князь утратил всякое влияние. Окруженный личной гвардией, он лишь обитал там, но не правил. Владеть провинцией он хотел, но не мог.

Перед неприглядного вида зданием, громко именовавшимся «дворцом» (настоящий дворец сожгли во время минувшего восстания), остановились пятеро всадников, за которыми шли четверо пеших, несших какие-то свертки. Во главе небольшого отряда ехала женщина. Сопровождавшие ее слуги-солдаты, одетые и вооруженные столь превосходно, что при их виде имперские легионеры могли бы умереть от зависти, спрыгнули с седел; один сразу же протянул руки, помогая женщине соскользнуть с конской спины на землю. Длинная шуба из меха синих лисиц была творением настоящего мастера; где бы ни жил этот скорняк, он наверняка обслуживал самых высокородных женщин империи, а может быть, и саму императрицу. Шуба, несмотря на свои размеры и вес, подогнанная по фигуре и подчеркивавшая талию, могла одним своим видом довести до слез почти любую женщину — поскольку едва ли какая могла иметь такую же. За стоимость этой вещи можно было купить дом. Синяя лисица являлась одним из редчайших зверей Шерера; месяц, когда удавалось поймать хотя бы одну, считался исключительным.

Следуя за двумя солдатами, высокородная госпожа в синей лисьей шубе направилась к входу во дворец, который охраняли какие-то мозгляки, трясшиеся от холода в своих военных плащах. Скинув капюшон, женщина открыла светлые волосы, окружавшие лицо с воистину королевскими чертами; лет тридцати с небольшим, высокая, стройная, она была исключительно красива, но, похоже, никто ей никогда об этом не говорил… Трудно описать, насколько обескураживал взгляд ее изумрудных глаз из-под темных бровей. Миновав часовых, как будто их вовсе не было, надменная блондинка вошла в здание, через плечо подав своему солдату лисью муфту — стыдно сказать, из обычной чернобурки, — из которой высвободила руки. Она могла путешествовать, грея руки в муфте, в то время как ее лошадью правил при помощи поводьев один из солдат.

Кто-то поспешно спускался по неухоженной, неотполированной, не устланной ковром лестнице — это был не княжеский двор, а нищий дом. Последние два года князем-представителем в Дороне числился старший из трех сыновей старого императора — отрекаясь в пользу дочери, измученный сорокалетним правлением властитель должен был что-то дать и ее братьям, хотя раньше держал их вдали от государственных дел. Ко всеобщему удивлению, князь Аскар, которого все считали легкомысленным, весьма серьезно отнесся к своему назначению и буквально из кожи вон лез, пытаясь навести в провинции порядок. Проблема заключалась в том, что хотя он старался совершенно искренне, но мало на что был способен. Даже когда ему в голову приходила хорошая идея, он почти ничего не мог сделать — лишенный армии, флота, денег, поддержки местных элит, предоставленный сам себе в разрушенном чужом и враждебном краю, который все еще словно в насмешку называли провинцией империи… Тем не менее неухоженная лестница и нищий «дворец» очень много говорили о вице-короле провинции. Он был богат, но разорился; все средства он потратил на Гаррийский легион, Имперский трибунал, приюты, должности, бесплатный хлеб для бедняков, словом, на общественные дела, которые оплачивал из собственной казны, и для себя у него уже ничего не оставалось. Даже ковра на лестнице.

И все это помогло ему осознать тщетность всех своих предприятий. Отделение Гарры и Островов от империи было вопросом нескольких месяцев — и ничто уже не могло этого изменить.

Прекрасная дама в шубе, стоившей без малого столько же, что и дворец наместника императрицы, явилась для встречи с еще не старым, но уже разочаровавшимся в жизни урядником, а может быть — дезертиром или трупом. Ясно было, что восстание вспыхнет в конце лета, непосредственно перед осенними штормами, которые в течение столетий на несколько месяцев отрезали Гарру и Острова от континента. Князь Аскар мог сбежать раньше — или остаться и подставить голову под меч.

Навстречу гостье спускался один из советников князя; остановившись, он приветствовал ту, которую здесь, несомненно, ждали. Она ответила на приветствие, после чего спросила:

— И что, любой может так войти в этот дом?

Прекрасный гаррийский, которым она воспользовалась, был, однако, отмечен почти неуловимым, видимо дартанским, акцентом.

— Ваше благородие… Князь ждет. Страже было приказано, чтобы они пропустили ваше благородие немедленно.

— Я даже не представилась.

— В этом… пожалуй, не было необходимости.

Появился десятник Гаррийской гвардии, взяв под свою опеку личных солдат гостьи. На каждом шагу ей оказывали исключительные почести.

— Перед домом я оставила лошадей и четырех человек с подарками для князя-представителя и членов вице-королевского совета.

— Сейчас распоряжусь.

Вскоре ее провели к князю. Она увидела человека чуть старше ее, очень красивого, но очень уставшего, и эта усталость, которую он не скрывал, сильно его состарила. Почти вскочив с кресла, он двинулся ей навстречу. Армектанский обычай предоставлял право первым заговорить хозяину; тот, в свою очередь, должен был немного помолчать, чтобы гость успел показать, что ему не чужды хорошие манеры. Князь-представитель, получивший воспитание в первом из домов Шерера, молчал не дольше и не меньше, чем полагалось.

— Приветствую тебя, госпожа. Рад встрече.

— О, этого мы еще не знаем… — загадочно ответила она, сдержанно улыбаясь и кланяясь с такой легкостью, словно на ней была не тяжелая шуба, а элегантное платье. — Ваше королевское высочество…

Никто не забрал у нее шубу, поскольку во дворце было холодно, как в конюшне. У князя не нашлось денег даже на дрова. Ужасающая, выпирающая из каждого угла нищета казалась просто… забавной. Удавалось ли представителю хотя бы есть каждый день?

— И все-таки я рад тебя видеть, — повторил он, давая знак своему советнику, который ненадолго исчез и сразу же вернулся, неся вино, бокалы и легкое угощение; похоже было, что прислуги тоже нет. — Я очень рад, а кроме того, ошеломлен, удивлен, испуган.

Предложив гостье кресло, представитель сел в другое. Простая и строгая обстановка комнаты была как раз делом обычным — армектанцы демонстративно избегали роскоши, взамен подчеркивая на каждом шагу военные традиции своего края. И здесь, естественно, стены тоже были украшены оружием.

Впрочем, проявлением армектанского мировоззрения было само имя князя-представителя — наиболее распространенное в Армекте, которое обязательно должен был носить первенец правителя. Княжне Верене повезло, что она появилась на свет после князя Аскара, который послужил требованиям традиции, в противном случае ей пришлось бы зваться Аяной. В каждом городе Армекта женщин с таким именем насчитывался целый легион.

— Ошеломлен, удивлен… понимаю. Но, ваше высочество, испуган?

Удивляла свобода, с которой эта женщина разговаривала с одним из первых лиц Шерера. Человек, подобный князю Аскару, знал всех армектанских носителей великих фамилий, бывал при дартанском дворе, соприкасался и с представителями гаррийских высших кругов. Но он не знал, даже не мог догадаться, кто на самом деле сидит перед ним. Перед именем, которым она подписала письмо к нему, он не нашел ни гаррийской фамилии, ни использовавшихся на континенте инициалов родовых имен.

— Твое письмо, госпожа, ничего не объясняет, а обещает столь многое, что… если бы не его форма…

— Ведь как обман оно не имеет никакого смысла. Обманщик, который ничего не хочет, ничего не предлагает?

— Я не думал об обмане.

— Понимаю. Ты думал, ваше высочество, что это письмо написала сумасшедшая.

— Да, — подтвердил он, покоряя ее своей откровенностью.

— И ты уже изменил свое мнение? — спросила она со свойственной ей загадочной улыбкой, поднимая королевские брови.

— У меня есть глаза, ваше благородие, и я умею ими пользоваться.

Самым деликатным образом он дал ей понять: «Ты не сумасшедшая, ибо я вижу, во что ты одета, и трудно сомневаться, что золотыми монетами ты можешь мостить улицы — так, как ты мне написала».

— Ты даже меня не знаешь, князь, — сказала она уже без улыбки.

— Я знаю имя. Надеюсь, оно настоящее?

— Да, но не полное. На самом деле должна подписаться: «Кесалах'егри, посланница Полос».

Несколько мгновений оба молчали.

— Что ты пытаешься этим сказать, госпожа? — с новыми сомнениями спросил он; было даже слишком заметно, что подозрения насчет умственного расстройства собеседницы вновь начинают его беспокоить.

— То, что со времен полулегендарной Славы в Шерере не было ни одной посланницы. А последние два года она есть и сейчас сидит перед тобой. Выслушай меня, князь, — быстро сказала она, видя, что тот открывает рот. — Я должна была сказать, кто я, ибо иначе ты бы не понял, что мною движет. Вскоре тебе станет ясно, что я та, за кого себя выдаю, но пока тебе удобнее считать, что ты разговариваешь с сумасшедшей… Так, ваше королевское высочество? К тебе пришла безумная женщина, которая, однако, не лжет, когда говорит, что может иметь столько денег, сколько захочет. Можно ли быть сумасшедшим и при этом своим состоянием служить Вечной империи?

Он поднял брови и улыбнулся, хотя и несколько принужденно.

— Думаю, можно.

— В таком случае я расскажу тебе, князь, занимательную историю. Она очень длинная, так что я опущу детали, не имеющие для нас значения. Так вот, ваше высочество, правя этим островом, ты наверняка уже заметил, что по окружающим его морям плавают не только торговые суда, не только парусники морской стражи, но и пиратские корабли.

— О… — проговорил он, словно вдруг все понял. — Это не…

— Нет, ваше высочество. О достойных сожаления переговорах, которые гаррийский вице-король ведет с морскими разбойниками, я скажу позже, — язвительно пообещала она. — Сейчас я веду речь совсем о другом.

Щеки князя слегка порозовели, но он ничего не ответил. Ясно было: эта женщина знает, что говорит.

— Пираты были на этих морях всегда, хотя никогда не имели собственного княжества. А последние несколько лет они его имеют — два острова далеко на Просторах. Какое-то время назад среди пиратов имелся один столь прославленный и грозный, что все остальные считали его своим вождем, а уважение к его способностям по части судовождения и военных действий питали даже враги. У человека этого росла дочь, которую он не знал; она была воспитана в прекрасном гаррийском доме, а после смерти матери семья выгнала ее на улицу, ибо она являлась армектанским внебрачным отпрыском, так что с ней поступили весьма по-гаррийски, не так ли, ваше высочество? Капитан Рапис занимался незаконной торговлей невольниками, и судьбе было угодно, чтобы, охотясь на них в какой-то деревне, он захватил и некую бездомную девушку… Он слишком поздно узнал, кто его пленница, и умер на палубе собственного корабля, оставив дочь на попечение того, кому доверял, но это уже другая история. Для нас значение имеет некий предмет, название которого пишется с большой буквы. — Брошенный Предмет, добытый капитаном Раписом во время одной из его разбойничьих экспедиций. Рубин Дочери Молний, названный так дартанцами в память о самой младшей из легендарных дочерей Шерни, — совершенно исключительная драгоценность, символ двух отвергнутых Шернью Темных Полос… но об этом чуть позже. Он оказывает немалое влияние на своего владельца, а капитан Рапис долго владел своим Рубином, так долго, что, напитавшись его силой, стал… хотя сам ничего об этом не знал… кем-то вроде посланника, ибо две Темные Полосы признали его своей частью. Он не умер окончательно; после смерти эманация его воли и жизненных сил осталась на морях Шерера, оказывая на мир в целом весьма незначительное влияние, но зато огромное — на судьбу одного человека. Вскоре после смерти капитана пиратский корабль захватили имперские солдаты и убили всех разбойников, а в их числе молодую девушку — она не была пираткой, но они имели право считать иначе. Тогда ее отец вырвал из Темных Полос, которые как бы олицетворял, соединенные вместе обрывки их сущности — то есть Рубин Дочери Молний. Рубин передал свою силу телу мертвой девушки, заменив таким образом ее потерянную жизнь. Твои представители ведут в настоящее время переговоры с этой девушкой, ваше высочество, собственно, уже женщиной, поскольку, хотя она до сих пор выглядит на двадцать лет, ей по крайней мере тридцать. Но зато, увы, у нее разум пятнадцатилетней… Естественно, мы говорим о княжне Риолате Ридарете, наследнице трона пиратского княжества на Агарах. Так вот, ваше высочество, посланники не дадут тебе золота, ибо их у него нет; взамен они дадут тебе мешки, бочки и ящики этих Брошенных Предметов, возможности которых больше всего требуются живущим в Шерере людям. Вследствие некоего… события очень многие Предметы утратили свои свойства, но некоторые остались такими, какими были всегда. Каждый стоит сотни, даже тысячи золотых, и на них до сих пор огромный спрос, поскольку вынести хотя бы несколько из них за границы Ромого-Коор, где мы живем и работаем, удается чрезвычайно редко. Трудно представить себе что-либо, что легче обратить в деньги. Купи флот, князь, собери и вооружи армию, оплати шпионов, впрочем, делай все, что захочешь. И продолжай эти отвратительные переговоры с агарскими пиратами. Это единственное условие безумной женщины, которая говорит от имени мудрых и даже ученых людей.

Посланница замолчала.

Князь-представитель тоже молчал; прекрасно владея собственным лицом, он полностью скрывал свои мысли. Наконец он откашлялся и сказал:

— Продолжай, ваше благородие.

— Ваше высочество, я хотела бы от твоего имени вести переговоры с княжной Ридаретой. Мои товарищи желают ее смерти, ибо считают, что с ней невозможно договориться по… одному вопросу, а если даже и можно, то такая договоренность ничего не гарантирует. У меня иное мнение.

— Ничего не понимаю.

— Сейчас все объясню, но прошу каких-либо обещаний, хотя бы предварительных. Ваше высочество, мы должны убить эту девушку или обезвредить ее каким-либо другим способом. Но мы — лишь горстка отчаявшихся, женщина и несколько мужчин, и ни один из нас не воин и не убийца. И не такие, как мы, пытались добраться до княжны. Так что, возможно, скорее я добьюсь своего, договариваясь с ней, чем мои товарищи, пытаясь ее уничтожить. Никто не станет связывать меня с посланниками, ведь ни одна женщина не была принята Шернью… не так ли, ваше высочество? Мы хотим испробовать все, что дает хоть какой-то шанс решения проблемы… пусть даже небольшой…

— Так в чем заключается эта проблема?

— Ваше королевское высочество, — холодно, хотя и необычно вежливо напомнила она.

— Я не стану брать на себя никаких обязательств. Если даже допустить, что я действительно хочу вести переговоры с пиратами, то эти переговоры не могут быть лишь прикрытием для каких-то… махинаций. Договариваясь с кем бы то ни было, даже с пиратами, представитель императрицы связан своим словом.

— Понимаю.

— Я постараюсь помочь, ваше благородие, — немного подумав, сказал он. — Если я даже не соглашусь, госпожа, на представленные тобой условия, то постараюсь помочь другим способом. А если мы такого способа не найдем, то я забуду обо всем, что ты мне сегодня скажешь.

— О нет, не забудешь, князь… Но я верю, что ты будешь молчать. Хорошо, ваше высочество.

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Княжество на Просторах

1

В Ахелии, самом большом порту и столице Агар, у властителей архипелага имелось целых три дворца. В самом старом из них еще несколько лет назад заседали судьи Имперского трибунала, потом к нему добавился второй дворец, составлявший часть портовой крепости. Третий был частным домом, в который почти никто не имел доступа; никакие официальные дела там не решались. Так что громко именовавшиеся дворцами здания таковыми, собственно, не являлись, тем не менее каждая из этих резиденций была обставлена столь великолепно, что даже избалованная роскошью королева «Золотого» Дартана неплохо бы себя чувствовала в их стенах. Агарское княжество было сказочно богато; кошельки его властителей отнюдь не пустовали.

Ибо весьма ошибался любой, полагавший, что два острова — это все, чем владеют агарские пираты… Агары тянули живительные соки из континента. Разбойничьи корабли возвращались с добычей, которую затем сортировали, делили, грузили на ходившие под дартанским, гаррийским или армектанским флагом суда, чтобы наконец превратить в звонкое золото через посредство какого-либо из активно действовавших на континенте торговых предприятий. Кроме того, архипелаг обладал собственными богатствами: в сердце Большой Агары работали оборудованные еще Империей медные рудники, море же у южных берегов острова изобиловало китами, дававшими столько же китового уса и жира, что и все остальные моря Шерера, вместе взятые. С рыболовством дела тоже обстояли неплохо: сельди и трески вылавливали даже больше, чем требовалось, а связанное с пиратским княжеством предприятие доставляло соленую и копченую рыбу на корабли Морской стражи Гарры и Островов — что походило почти на издевательство. Всего за несколько лет Агары стали торговой державой — хотя из предназначенных на продажу товаров только часть была произведена руками ее честных жителей. В последнее время маленькое государство обзавелось даже настоящим военным флотом. Естественно, в случае необходимости несколько десятков кораблей готовы были защищать свои острова, но корабли эти не могли явиться по первому зову, так что в военном порту стояла эскадра из нескольких больших парусников, вместе с кораблями поменьше — сторожевыми, разведывательными и боевыми. Корабли эти не принимали участия в пиратских рейдах, постоянно находясь на причале в Ахелии. В первый день весны военная эскадра Агар тоже стояла в порту, и обнаженные мачты кораблей хорошо были видны из дворца. Впрочем, виден был почти весь порт, а также набережные, склады и большой рынок, заполненный шумной толпой. Обычная картина в безоблачный день.

Однако в этот прекрасный весенний день почти все было не так, как обычно.

Смотревшему в дворцовое окно невысокому человеку на вид сравнялось сорок, хотя оценить это мог только внимательный наблюдатель. Ибо на первый взгляд лицо его казалось старым — посеревшее от недосыпания, угрюмое. В глубине комнатки, на роскошном коричневом ковре, две молодые женщины с внешностью породистых невольниц пытались играть с детьми, мальчиком и девочкой, — малышам было около семи и пяти лет. Они напоминали человека у окна, а сходство казалось тем большим, что игра мало их увлекала — взгляды детских глаз были угасшими, а личики просто грустными.

Несколько дней назад дети потеряли мать, а мужчина — жену. Минувшим утром состоялись похороны по простому морскому обряду — ибо именно таких просила в прощальном письме ее высочество княгиня Алида, госпожа Агар. Она всегда боялась моря и плаваний, плохо переносила пребывание на борту корабля, но соленую воду любил ее муж, и княгиня хотела навсегда остаться рядом с ним.

Она была хорошей женой. Даже, можно сказать, прекрасной. У князя Раладана, вечного бродяги, пирата, искателя приключений, было очень маленькое сердце, в котором нашлось место только для двоих: приемной дочери — девушки, вверенной его опеке много лет назад, — и симпатичной невысокой женщине, с которой он когда-то познакомился при весьма необычных обстоятельствах и которая потом терпеливо его ждала. А потом снова ждала и ждала его возвращения из очередного рейса; она умела ждать. Жена моряка. Она давала ему… отдых. Она была портом, городом, в который возвращаются.

В тесном сердце вечного пирата не поместились даже его собственные дети. Он привязался к ним и заботился о них, умел даже проявить чуточку нежности и тепла — но едва ли любил по-настоящему.

Открылась дверь, и в комнатку вошла еще одна красивая девушка в коротком белом платье домашней невольницы.

— Ваше высочество, княжна только что вернулась.

Мужчина отвернулся от окна и скривил губы в горькой улыбке.

— Хватит с меня «его высочества». У самозваной княгини, моей жены, были какие-то политические планы, и ей требовались титулы. Но я никогда не мог привыкнуть к подобной помпезности и слушал все эти глупости только ради нее. Княгини Алиды больше нет, так что нет и «его высочества», хватит.

Сидевшая на полу девочка расплакалась, и одна из невольниц прижала ее к себе.

Молодая женщина у дверей — как и каждая хорошая служанка, наблюдательная и чуткая ко всему, что нравится или не нравится ее господину, — явно не была удивлена; напротив, она давно уже заметила, что супруг княгини кривится каждый раз, услышав «ваше высочество».

— Но в таком случае как нам следует обращаться к вашему… — Она не договорила, слегка прикусив губу.

— Все равно, придумайте что-нибудь подходящее для предводителя пиратского флота. Я никакой не князь и никогда им не был, а агарского княжества не будет уже через несколько месяцев… Где княжна?

Следуя некоей странной логике, властитель острова отрицал собственный титул и вместе с тем без каких-либо усилий даровал его приемной дочери. Впрочем, ей это подходило — по крайней мере, когда она пребывала в Ахелии, а не на борту корабля. Рожденная и воспитанная в прекрасном, полном старых традиций доме, она разговаривала с произношением высокородной гаррийки, что порой выглядело смешно в сочетании с низкопробным языком матросов.

— Направилась к себе.

Раладан вышел.

Ридарета — когда она вообще находилась в крепости, что случалось редко, — имела в своем распоряжении две комнатки на самом верху. Вскарабкавшись по крутой узкой лестнице — поскольку «дворец» был все же частью оборонительного сооружения, которое в любой момент могло вновь исполнять свои первоначальные функции. — Раладан без какого-либо предупреждения открыл маленькую, окованную посеребренным железом дверь. Княжна, как обычно, сидела перед зеркалом, вернее, перед тремя зеркалами, из которых два боковых крепились к среднему на петлях. Любование собственной прелестью являлось излюбленным занятием, неспособным наскучить одноглазой красавице, черты и формы которой казались просто… неестественными. Ибо и в самом деле ее красота лишь в ничтожной степени была творением природы и наследием родителей. Агарский князь помнил тот день, когда увидел Ридарету впервые: симпатичную стройную девушку с пышными волосами и грудью умеренной величины… Женщина, на которую он сейчас смотрел, имела с той мало общего. И не потому, что прошло полтора десятка лет…

— О, Раладан, — сказала она отражению в зеркале. — Я как раз собиралась идти к тебе.

— Я велел предупредить о твоем возвращении.

Она встала и, когда он подошел, крепко обняла его за шею.

— Мне ее не хватает, — сказала она, уткнувшись носом в плечо опекуна. — Не могу прийти в себя после похорон. Я думала, что ее не люблю, а тем временем… я в ней нуждалась.

— Вот именно. В ней нуждались все, каждый на этих двух островах. И все вскоре убедятся, насколько сильно.

Он чувствовал себя крайне подавленным и не скрывал этого. Но плакать старый пират, похоже, просто не умел.

Слегка коснувшись ее виска, он бесцеремонно уселся на разбросанную постель. Княжна никогда ничего не убирала и даже не приказывала убирать прислуге, которая в ее отсутствие, конечно, делала все что положено, но достаточно было нескольких мгновений, чтобы прекрасная Рида снова превратила свою спальню в свалку. Ее корабли выглядели точно так же, и Раладан не мог этого вынести. На судах, которыми командовала его дочь, он попросту не бывал; лишь однажды он ступил на палубу «Гнилого трупа», ибо никак иначе не мог вернуться домой. Он предпочел бы возвращаться вплавь, но было слишком далеко.

— Ну вот, Рида, ты стала княгиней.