Даже Мэтью, закоренелый холостяк, вздыхал и крякал, глядя на танцующих:
— Позавидуешь, а?
В своем доме Йилд чувствовал себя маленьким божком. Ему подавали обед и мягкие туфли, зажигали сигару, смешивали коктейли. У него было кресло для курения и стол для размышлений, хотя сам он предпочитал в неслужебное время не размышлять. Дома он наслаждался отдыхом, придумывал желания, а жена и девочки бросались их исполнять.
— Уж очень вы балуете мужа, — сказал как-то Грибов, не то с осуждением, не то с легкой завистью.
И Бетти ответила без тени улыбки:
— Как же иначе? Ведь он один у нас работает. Должен дома отдохнуть. Если заболеет, все мы пропадем…
В домике Йилда полагалось отдыхать принудительно.
Запрещались даже разговоры о землетрясении. «Уважайте даму, — взывал Йилд, — ее не интересуют ваши пласты и разломы. Мы же толкуем о горных породах по сорок часов в неделю. Почему вы не умеете отдыхать?»
И не раз бывало, что Мэтью и Грибов удалялись в гараж, чтобы обсудить подземную обстановку.
Впрочем, однажды табу было нарушено. Не для Грибова, для другого гостя.
Это был бодрый старик лет шестидесяти, худощавый, мускулистый, румяный. Сидя на кухне, он с аппетитом уплетал яичницу, откусывал пирог крепкими зубами, белыми, как кухня миссис Йилд. «Родственник, наверное», — подумал Грибов. Человек более наблюдательный заметил бы, что хозяин слишком громко смеется шуткам гостя, а хозяйка больше обычного волнуется из-за подгорелой корки. Но Грибов проявлял наблюдательность только на геологических обнажениях.
После ужина появились шахматы, какие-то особенные, из полупрозрачной пластмассы. Одни фигуры кремовые, другие — темно-медовые.
— Сыграем? — предложил старик.
Грибов отважно согласился. Для любителя он играл прилично, в свое время был чемпионом вулканологов на Камчатке. Но здесь он потерпел сокрушительное поражение: был разгромлен трижды, причем в третий раз старик откровенно объяснял свои ходы: «Вот видите, я жертвую пешку, потом качество. Вы, конечно, не отказываетесь… Глядите, какое безвыходное у вас положение…»
Грибов был раздражен и обескуражен. Он был высокого мнения о своих логических способностях и вдруг оказался бессильным в самой логической из игр.
И вот после третьей партии, когда гость складывал фигуры, он и завел разговор о землетрясениях.
— Хорошая профессия у вас, — так начал он. — Географическая профессия. Я читал о вашей жизни в газете. Крым, Камчатка, Индонезия, Калифорния… Завидую, я сам люблю путешествовать. А знаете ли вы, куда поедете отсюда? Наверное, природа продиктовала вам маршрут на пять лет вперед?
Грибов насторожился. В этой стране слишком много было газет и слишком часто незначительный намек или предположение они выдавали за сенсационное открытие… В сущности старик спросил: где будет предотвращаться следующее землетрясение?
— Рано говорить о будущих поездках, — сказал Грибов. — Постоянная служба подземных предсказаний имеется только в двух странах — у нас и у вас. Я надеюсь, когда мы доведем здесь дело до успешного конца, интерес к прогнозам вырастет, будет создана всемирная служба подземной погоды, тогда станет ясно, где назревает самое опасное землетрясение. Вообще-то работы хватит. В среднем на Земле ежегодно бывает одна катастрофа, десять разрушительных землетрясений, сто сильных толчков. Ну, толчки-то не обязательно предотвращать…
— Итого одиннадцать землетрясений в год, — подвел итог шахматист. — И к ним надо готовиться уже сейчас. Но тогда мне непонятно, почему ваш посол возражал против предложения «Нью-Кольерс»? Выходит, оно было очень разумным. Действительно, нужно не сворачивать атомную промышленность, а расширять ее, не уничтожать атомные бомбы, а накапливать и держать наготове.
«Вот куда ветер дует! — подумал Грибов. — Хотят, чтобы я поддержал „Нью-Кольерс“».
— Будем точны, — сказал он. — Мы требуем уничтожить бомбы, орудие убийства. А мирная атомная промышленность пусть развивается на здоровье. Уран нужен атомным электростанциям…
Старик нахмурился:
— Атомные электростанции нерентабельны у нас. Тепловые дешевле. Уран не может конкурировать с углем и нефтью. Но одиннадцать катастроф по двадцать зарядов на каждую — это надежный рынок. Ведь землетрясения будут всегда. Вероятно, вы и сами не отказались бы вложить свои сбережения в урановые акции.
«Что за человек мой собеседник? — раздумывал Грибов. — Маклер, что ли? Или биржевой игрок? Так или иначе, нельзя давать ему никаких обещаний. Может, он спекулировать будет, опираясь на мои слова? Потеряет деньги, претензии предъявит…»
— Сбережений у меня нет, — сказал он. — А труд я вкладываю в советское хозяйство. И надежно обеспечен советским хозяйством на всю жизнь. Пока работаю, получаю жалованье, не смогу работать, получу пенсию. Насчет ваших сбережений советы давать не рискую. Но учтите: в технике к цели ведут разные дороги, инженеры выбирают самую доступную. Но самая доступная — не всегда самая легкая, самая близкая и экономичная. Сейчас-то мы спешим, землетрясение держит нас за горло, нет времени выбирать и совершенствоваться. Знаете, как в хирургии: уж если гангрена началась, надо резать не откладывая. Вот мы и режем: ломаем кору, тратим уйму зарядов. Но хирургия — крайнее средство. Если время позволяет, надо думать о лечении, даже профилактике.
— Но лечить все равно вы будете атомными бомбами?
— Не обязательно, лучше не бомбами. Для профилактики требуется какой-то режим, подземная гигиена что ли. Мысль устремится в глубину, к воздействию на мантию. Скважины понадобятся, безусловно, бурение понадобится. Но взрыв — это грубое средство, бомбы — это кулак, кувалда. Кувалда неподходящий инструмент в медицине земной и подземной.
— Следовательно, урана понадобится меньше, — мрачно проговорил старик. — А у нас развитая индустрия, заводы, десятки тысяч людей кормятся ураном. Все они будут разорены, их жены и дети обречены на голод.
«Типичный довод капиталиста», — подумал Грибов. А вслух сказал не без раздражения:
— Я представляю себе, что в старину, когда пирата вешали на рее, женушка его причитала: «Ах я бедная, горемычная! Кто накормит моих детушек?» А мне лично не жалко женщину, даже добросердечную и добродетельную, если ее кормит разбойник. Что касается рабочих, на них не сваливайте. Рабочий охотно станет за мирный конвейер.
— Урановые электростанции нерентабельны у нас, — упрямо повторил старик. Тепловые дешевле.
— Тут уж разбирайтесь сами, — пожал плечами Грибов, — у нас-то дело решается просто. — Единое хозяйство, единый план. Там, где выгоднее атомные станции, мы строим атомные; где выгоднее угольные, строим угольные. Есть государство, оно регулирует.
Мрачно улыбаясь, старик раздавил сигару в пепельнице.
— Мы живем в свободной стране и никому не разрешаем регулировать наши дела, — сказал он.
Вскоре после этого он начал прощаться. Грибов проводил его до машины, просил не обижаться на откровенность. Шел проливной дождь. Широкую и приземистую машину гостя само небо обмывало, как из шланга. Машина рванула с места, желтым светом осветила дождевые струи и тут же растворилась в них. Затем желтые пятна показались снова, к гаражу подрулил потрепанный автомобиль Мэтью.
— Ну и погодка! — проворчал Мэтью, отряхивая воду на крыльце. — В низинах целые озера, мне два раза заливало глушитель. Слушай, чья это машина выехала отсюда?
— Какой-то родственник Йилда. Спроси его.
— Родственник? А мне показалось, что сам Джеллап. Машина клетчатая, как у него. Ладно, шут с ним. Ты не видел, где у Гемфри виски? Я мокрый как мышь. Побегу греться.
Глава 6
До катастрофы семь месяцев!!!
Наш Мэт говорит: Будьте уверены, мы продырявим корку ВОВРЕМЯ!
…Школы и клиники вместо ракет, вместо баз — лаборатории, война только с землетрясением, евангельский мир и благоволение! Все это выглядит как радужный сон… но приятно ли будет пробуждение? Мы накормим африканцев, азиатов, папуасов… и что потом? Будут ли СЫТЫЕ НЕГРЫ покупать наши телевизоры и холодильники? Нет, нет, НЕТ! Годы благоденствия миновали для американцев. Мирные заказы дали ВРЕМЕННУЮ отсрочку. Впереди ДЕПРЕССИЯ, ГОРЕ, БЕЗРАБОТИЦА!!! «Нью-кольерс»
Секретное совещание миллиардеров во Флориде. Не допущен ни один человек, стоящий меньше пятисот миллионов.
Как ни странно, Мэтью оказался прав. Клетчатая машина действительно принадлежала королю урана, а белозубый старик, с которым весь вечер спорил Грибов, и был самим королем.
Впрочем, даже Йилд не знал об этом в точности, только подозревал, кто был его гостем. Свидание подстроил Джереми Буш, муж двоюродной тетки Йилда, владелец маленького завода точных приборов, старинный друг короля и постоянный партнер его за шахматным столиком.
Усевшись в машину, владыка урана согнал с лица приветливую улыбку. «Гони!» — прохрипел он негру-шоферу. Шины зашипели на бетоне, вздымая вихри грязных брызг. Дождь, казалось, еще усилился, струи лились по белым и черным клеткам. Дворники торопливо кланялись направо и налево, но труды их были бесполезны. Впереди виднелись только расплывчатые желтые пятна — фары встречных машин. Джеллап закрыл глаза, он не любил расплывчатости.
Ясности ради он и поехал сам знакомиться с Грибовым, не хотел полагаться на слухи. На бирже-то положение было благоприятное, урановые шли вверх, предполагалось, что борьба с землетрясением увеличит спрос. А Грибов понимал будущее иначе: снижение спроса на уран и полный контроль правительства. Значит, президент будет распоряжаться: «Эй, Феллер, уменьшай добычу нефти, мы переходим на уран. Эй, Джеллап, снижай добычу урана, мы переходим на гелиостанции!» Да это же рабство, настоящее рабство! Король будет не королем, а каким-то служащим, управляющим при своих заводах. А завтра ему скажут: «Закрывай рудники, ломай заводы, уран не требуется вообще».
Нет, он не отдаст урана, своей силы, своей славы!
Ведь это его открытие — уран (так он считал в душе).
Он был совсем молодым тогда и порядочным ветрогоном притом. Сыну миллионера доступны все наслаждения: путешествия, яхта, спортивный самолет, игра, женщины, попойки… И вдруг катастрофа. Японские самолеты бомбят Пирл-Харбор, захватывают Филиппины и Сингапур, а у отца все состояние в Азии: филиппинский сахар, малайский каучук, нефть Борнео… Кредит подорван, состояние рассыпалось… и отец пускает себе пулю в висок. А Джеллап-сын в один прекрасный день просыпается не баловнем судьбы, а сыном банкрота… Как хочешь зарабатывай!
Кое-что ему осталось, впрочем. Так, жалкие крохи — несколько миллионов. Никто в него не верил, даже родная мать. Яхтсмен, летчик-любитель, сосунок! Разве котенок выживет там, где тигр обломал зубы. Сжав кулачки, сосунок кинулся в биржевую свалку. Ему намяли бока, из трех миллионов он потерял полтора в одну неделю. И понял при этом, что опоздал к обеду. Война вздувала акции — шли вверх стальные, нефтяные, авиационные, алюминий, радио… электро… Но у стали, нефти, алюминия уже были свои владыки, они не собирались уступать место сосунку. Джеллап-сын терял доллары и мужество. Но тут пришло спасение. Кто-то из собутыльников проговорился, что в Чикагском университете складываются целые штабеля из урана. И будто бы с этими штабелями возятся знаменитые физики, сам Эйнштейн причастен.
Джеллап понял тогда: это его последний шанс, его судьба. Ва-банк, он поставил на уран все. Когда спохватились другие воротилы, у урана уже был свой хозяин — Джон Джеллап-младший. Он мог выложить три козырные карты — три «к» Конго, Колорадо, Канаду. И старые короли потеснились, допустили его в круг избранных, диктующих волю.
Он стал господином Ураном, королем Ураном Первым. Уран дал ему деньги, славу, влияние, могущество. Отдать уран? Ни за что! Согласиться, чтобы правительство регулировало добычу?
Ни за что!
С умилением вспоминает он годы своего величия — эпоху холодной войны. Вот это было времечко: сам создаешь спрос, сам выполняешь заказы! Газеты сеяли страх, трусы позволяли голосовать за кредиты, кредиты доставались Джеллапу, он оплачивал панические статьи, газеты сеяли страх… Добивался он войны? Может быть, и нет. Сам себе он говорил, что гонка вооружений выгоднее войны. А все-таки мечтал попробовать… помериться силами… нажать кнопку из-за Вьетнама или из-за Кубы…
Но мир устал от нервотрепки. Человечество потребовало разоружения («Жалкие людишки!» — думает Джеллап), не взирая на короля урана, презирая его интересы. Королевство потеряло влияние, король перестал сам себе создавать спрос. Вот он даже бегает к каким-то инженерам, робко справляется о графике землетрясений, от капризов природы зависит его доход.
Дело не только в деньгах. При желании он может уйти в отставку, все продать… и бедняком не сделается. Хватит до конца жизни на виллы, яхты, на любые прихоти. Но какой же король согласится стать бывшим королем? А сыновья, а толстощекие внучки и внуки? Значит, династии Джеллапов конец? Ну нет, он еще поборется, не предаст своих сероглазых наследников.
Струятся-струятся потоки по стеклам. Кажется, что машина мчится под водой. «Гони, шофер, гони!» Старик наклонился вперед, впился сухими пальцами в спинку сиденья. Губы сжаты, пальцы сжаты, мысленно Джеллап уже душит противника. Предыдущую партию он проиграл: мир согласился на разоружение. Теперь нужен реванш. Пусть вооружение возобновится! Необходимо поссориться с русскими. Как это сделать? Как? Нельзя ли использовать этого бледнолицего геолога? Если он провалится со своим проектом, если землетрясение состоится, как же обозлятся калифорнийцы! Значит нужно, чтобы землетрясение состоялось… по вине Грибова. Игрок он слабый, ничего не понимает в комбинациях, шахматных… и политических. Надо его окружить своими людьми, от дела оттеснить, но все вершить от его имени… и на него же свалить вину за неудачу, за катастрофу. Вот это комбинация! Жертва фигуры — и партия выиграна. Конечно, разрушения будут велики, не обойдется без убитых. Но лес рубят — щепки летят. Можно отдать тысячу-другую жизней ради священной свободы… уранового треста. Пусть будет землетрясение!
— Сюда! Сюда идите! — закричала совершенно раздетая женщина, увидав нас. Сюда! Здесь целых семеро зарыто!
Матросы побежали на ее крик, надели на нее мужскую одежду, так как другой у них не было, и начали раскапывать указанное место. Раскидав все камни разрушенного маленького домика, женщина уже забыла свой дом и показала нам чужой… На нее страшно было смотреть: в мужском костюме, с распущенными волосами, она во все время работы стояла около и кричала без слов и даже без слез…
…Какой-то мужчина бежит по грудам развалин и кричит:
— Нет больше Мессины! Нет больше моей семьи! Почему я не умер? А! Кто тут?
Он увидал солдат, и подняв большой камень, бросился на них:
— Вы еще не умерли?
Он поднял камень над головой одного солдата, но другие схватили его за руки и силой увели на пароход. А там уже несколько кают были переполнены сумасшедшими…
Можно отдать тысячу-другую жизней ради священной свободы… Пусть будет землетрясение!
Глава 7
До катастрофы полгода!
Бурение в горячем прессе.
Все скважины прошли десятимильную глубину. Температура свыше ПЯТИСОТ градусов. Давление четыре тысячи атмосфер. Буры в горячем прессе.
Двадцать четыре рекорда глубины в штате Калифорния!!!
Можем ли мы довериться иностранцу?
Трое ученых из Беркли нашли серьезные ошибки в проекте Грибова. Пробурить тридцатимильные скважины невозможно в ПРИНЦИПЕ!
Мы не кролики для опытов!
Временный выезд людей в соседние штаты обошелся бы в три раза дешевле, чем дорогостоящая игра с подземными силами.
Как только температура в скважинах перевалила за четыреста градусов, один за другим начали отказывать приборы: глубинометры, наклонометры, автоматы наблюдения… все, что было связано с полупроводниками и слабыми токами. Не будь подземного просвечивания, бурить пришлось бы по старинке, вслепую. Но подземное просвечивание служило для предсказания землетрясений, оно показывало очаги в десятки километров шириной, а в забое были не километры, а дюймы. Можно представить себе, сколько изобретательности, терпения, выдумки, настойчивости потребовалось Грибову, чтобы ежедневно составлять карты подземной обстановки для всех двадцати четырех забоев.
Грибов редко видел местные газеты, предпочитал выписывать советские. И он последним узнал, что имя его склоняется в речах сенаторов и в статьях обозревателей. «Можем ли мы довериться иностранцу? — вопрошали они. — Может ли белую женщину оперировать черный хирург и может ли Калифорнию оперировать красный хирург? Соответствует ли это чести, достоинству, приличию и традициям?»
Потом противники Грибова стали назойливее. Они звонили по телефону среди ночи и кричали: «Красный, убирайся, пока цел!» Пришлось выключать телефон на ночь. Но из-за этого Грибов не узнал об аварии на скважине Йоло, не сумел вовремя приехать.
Утром и вечером у дверей гостиницы топтались какие-то личности в шляпах, надвинутых на лоб. Они держали в руках самодельные плакатики и хором скандировали «Грибова на ви-се-ли-цу!» Грибов пожаловался своим соавторам, Йилд пожал плечами: «У нас свобода слова. Нельзя запретить людям высказывать свое мнение». А Мэтью с горечью махнул рукой: «Не ханжите, Йилд. У нас свобода купли. Таких типов покупают поденно или на два часа». В тот вечер Грибов возвращался в гостиницу пешком, хотел проветриться после целого дня расчетов. Квартала за два до гостиницы долговязый детина в кепочке раздавал фанерки с корявыми надписями. Фанерок оказалось в избытке. Долговязый бесцеремонно ухватил Грибова за рукав.
— Эй, парень, хочешь заработать два доллара за вечер?
Грибов помотал головой отрицательно.
— Хорошо. Четыре доллара.
— Некогда. Спешу, — отказался Грибов.
— Шесть долларов, парень, и не торгуйся. Больше ты не стоишь со всеми потрохами. Работенка легкая. Погуляешь на свежем воздухе с этой штукой на плече.
И только тут Грибов разобрал надпись на фанерке: «Лучше умереть, чем лечиться у красного. Америка не нуждается в чужаках».
Придя в гостиницу, Грибов решительно начал складывать чемоданы. Он был потрясен до глубины души. Ведь он же хочет помочь людям. И в награду за помощь ему же плюют в лицо. Так он уедет, и сегодня же. Пусть спасают себя сами, пусть получают землетрясение, если им так хочется!
А с другой стороны — почему уезжать? Почему он должен подчиняться каким-то хулиганам, мелким душонкам, продающимся по два доллара за вечер, из-за них бросать на произвол судьбы хороших людей, которым угрожает землетрясение. Грибов решил поговорить с Йилдом. Он хозяин, пусть наводит порядок.
— Есть превосходный способ замазать рты крикунам, — сказал Йилд. — Ведь все упирается в предрассудки. Надо, чтобы глубинометрию возглавлял местный уроженец… формально. А работать он будет по вашим советам. Ничего не поделаешь. Мы, калифорнийцы, самолюбивый народ. Мы даже приезжих из других штатов не жалуем — с Востока или с Юга.
Грибов согласился считаться с традициями и получил в помощники здешнего уроженца — флегматичного, вялого и мрачноватого толстяка по фамилии Тичер. Тичер, однако, оказался не только вялым, но еще упрямым и бестолковым. Он путал указания, а потом клятвенно уверял, что выполнял их слово в слово.
И прогнать нельзя. Коренной уроженец! Самолюбие! Традиции!
Грибову хотелось бы заявить во всеуслышание: «Господа американцы, речь идет о спасении вашей жизни. Вы меня пригласили для трудной операции, не толкайте под руку. Если делать дело, так делать. Традиции и предрассудки соблюдайте на свадьбах и похоронах, но только не в операционной. Тут дураки вредны и опасны, даже если они коренные уроженцы».
Но некому было выслушать эту возмущенную речь. Тичер ее не понял бы, Йилд не согласился бы, Мэтью был слишком занят авариями. И Грибов произнес ее (начать бы с этого!) перед советским консулом, приехав в консульство продлевать визу.
Консул, Степан Иванович Савчук, как раз собирался на какой-то прием. Грибова он принял во фраке, с крахмальной манишкой, с черным бантиком и остроугольным воротничком. Воротничок этот подпирал полное румяное и очень добродушное лицо с веснушками и голубыми глазами.
Савчук начал слушать Грибова стоя, потом сел, отстегнул запонки и воротник, вытер потную шею.
— А пожалуй, Александр Григорьевич, визы мы тебе продлевать не будем, сказал он неожиданно.
Грибов, удивившись, прервал рассказ на полуслове.
— Не малодушие ли это, Степан Иванович? Надо ли поддаваться крикунам, нанятым за два сребреника?
Консул помолчал и ответил как будто некстати:
— Не говорит ли в тебе самолюбие, товарищ Грибов?
Грибов мысленно допросил себя с пристрастием, постарался взглянуть со стороны.
— Самолюбие говорит, — сознался он. — Но не только самолюбие. Люди здесь приучены работать вполсилы, от звонка до звонка. Боюсь, провалят они без меня. Землетрясением рискуем.
И опять консул как будто не ответил. У него мысли шли своим чередом.
— Значит, дурака приставили? — переспросил он.
— Удивительный тупица! И упрямый к тому же. Ну мое ли это дело местных дураков перевоспитывать?
Консул вздохнул:
— Умный ты человек, Александр Григорьевич, но сидит в тебе этакая ученая наивность: делишь людей на талантливых и бездарных, умных и глупых, и только. А я вот думаю: зачем к тебе дурака приставили? Умных людей в Америке не хватает? Найдутся — тут самодовольным быть не надо. Почему не хотят найти? Землетрясение им нужно? Едва ли. Что-то другое тут: идет мутная игра вокруг товарища Грибова, хотят замарать его честное имя. А зачем им это? Видимо, есть друзья, которые по холодной войне скучают, мечтают о горячей. Не только землетрясением рискуем. Вот и говорю: Не годится для мутной игры твоя светлая ученая голова. Поезжай, голубчик, домой, не будем продлевать визу. — И вдруг, улыбнувшись лукаво, добавил: — Наверное, ты жалеешь, про себя думаешь: «Разболтался зря, страху напустил, консула испугал». Не пугливые мы. Не я один и не сегодня все это передумал. Сигналы такие поступали. Вот в календаре у меня записано на завтра: «Пригласить А.Грибова». Стало быть, разговор состоялся.
И он зачеркнул запись синим карандашом.
Два дня спустя Джеллап сидел в гостиной Буша — нарядной по старомодному: с фарфоровыми безделушками, хрустальной люстрой, сервизными горками. Король урана размышлял над шахматами — кремовыми и медовыми.
— Итак, вы хотите отдать мне фигуру, Джерри, — бормотал он. — Она стесняет вас, без нее игра свободнее. А что, если я не приму жертвы? Не приму. Пусть ваш Грибов останется на доске, бездействует, но отвечает! Будет отвечать, мы позаботимся.
Недовольный проигрышем, Буш озабоченно морщил лоб:
— Не понимаю, Джон, что вы имеете в виду: шахматы или политику?
— То и другое, Джерри, то и другое.
В тот же вечер на теплоходе Грибов услышал по радио знакомый голос. Выступал Йилд.
Поделиться книгой: