Но не все приключенческие сюжеты так легко переходят границу, есть неприемлемые для фантастики вообще. Неуместна, например, фантастика в спорте. Спортивная борьба ведется по правилам, и не полагается расширять чужие ворота, как это делал старик Хоттабыч. Можно, правда, изобразить спорт в фантастических условиях: на невесомом астероиде, на Луне, борьбу машин, управляемых биотоками…

Неуместна фантастика в исторической борьбе. Мы же знаем, что история делалась без помощи научно-фантастических сил. История в фантастике допустима только на экскурсиях: прилетел на машине времени, посмотрел, и назад ~ в будущее. Впрочем, в последнее время появился ряд рассказов о том, что Адам был пришельцем из космоса, и Прометей — пришельцем из космоса, и Гомер прилетел из нашего времени в прошлое с готовым текстом "Илиады" в издании Гослитиздата. Но если говорить всерьез, без шуток, едва ли стоит трудные достижения человечества отдавать космическим полубогам и пророкам из XX века,

И, наконец, о военной теме. Буржуазная фантастика с ней дружит. Там и в литературе и в кино смакуется тема будущих войн, нашествий из космоса, сражений в космосе. В советской же литературе военной фантастики нет совсем. Мы не хотим войны, не хотим, чтобы оружие пошло в ход, ни существующее, ни фантастическое. А писать о прежних войнах с фантастическими домыслами как-то не хочется. Трудные были войны, и мы знаем, что победа доставалась кровью, а не фантазией.

Все другие приключенческие сюжеты и конфликты пригодны и для фантастики (геологические, технические, морские и пр.)

Впрочем (есть и впрочем), существует одно затруднение — сюжетное.

Фантастическое оружие, помогая человеку, облегчает его задачу. Получается меньше приключений и меньше героичности. Когда Тариэль, витязь в тигровой шкуре, голыми руками душит барса, это поразительно и героично. Дайте Тариэлю пулемет — и подвиг исчезнет. Подумаешь, зверя прострочил очередью!

Нередко и редакторы настаивали: "Покажите, что и без вашей фантастики человечество выполнит задачу".

И тогда начиналось самоотречение автора от своей же мечты. У Г. Адамова в "Тайне двух океанов" подводные путешественники снабжены всеми средствами для безопасности. Предусмотрено все. И чтобы произошло приключение, автору приходится портить тот или иной прибор.

Фантастическое орудие убавляет героичность. В "Далекой Радуге" у бр. Стругацких одному из героев — Камиллу — обеспечено оживление. И в час катастрофы, перед лицом смерти, героичны все, кроме Камилла. А юному любителю приключений подвиги необходимы. Как же быть?

Либо фантастическое орудие надо прилагать к некоторому фантастическому препятствию, лучше — для обычных средств неприступному. Фантастическое препятствие подобно девятиглавому дракону в сказке. Оно гиперболизирует трудности и увеличивает заслуги победителя. Труд водолаза вызывает уважение, но насколько героичнее научно-фантастический огнелаз, нырнувший в жерло вулкана или даже в недра Солнца!

Либо нужно уступить аппарату, согласиться с присущей ему темой. Тема эта — не героическое приключение, а мечта о могуществе. Но мечта — это иной раздел фантастики, у него и задачи иные. О мечте разговор в следующей главе.

О космических ковбоях и космических мушкетерах

Составляя эту главу, я не без труда подбирал примеры. В советской литературе чисто приключенческая фантастика — редкость; как правило, приключения играют подсобную роль. Иначе на Западе. Потоки авантюрной литературы перехлестнули там в фантастику без ограничений и без оснований. Перехлестнули простейшим способом: место действия приключений механически было отнесено в космос.

Так американский вариант колониального романа — horse-opera (у нас он называется "ковбойским", но точнее было бы перевести "лошадиная опера") — превратился в spice-horse-opera, т, о. "космическую лошадиную оперу". В ней вместо ковбоев — космонавты, но столь же лихо скачущие по планетам, чтобы выручить своих невест или добыть сокровища. А вместо "кровожадных" индейцев выступают BEM (даже термин появился- "BEM": bug-eyed-monster, т. е. жукоглазый монстр). В нашей печати публиковался остроумный рассказ Э. Гамильтона "Невероятный мир" — едкая пародия на сочинителей жукоглазых. Герои его — земные космонавты, — прибыв на Марс, встречают там жуткое скопище уродцев. Оказывается, все они — материализовавшиеся фантазии американских сочинителей, все — смешные, безграмотно-нежизнеспосабные и бессмысленно злые. И, мстя за свои мучения, марсиане теперь сами начинают писать романы, населяя такими же безграмотными чудищами Землю.

Впрочем, сам Гамильтон отдал дань другой разновидности массового приключенческого чтива, написавши книгу "Звездный короли", образцовую pick-and-parry-opera (я бы перевел этот термин, как "мушкетерская опера"). Сюжет ее таков:

Безработному бухгалтеру Джону Гордону предлагает обменяться душами ученый историк из тридцатого столетия, он же — принц Средне-Галактической империи. И вот Джон оказывается в теле этого принца и в далеком будущем. Техника сногсшибательная: сверхсветовые скорости, уничтожение звезд и самого пространства… Но идет война королей, баронов, императоров за владычество над созвездиями, плетутся дворцовые интриги, организуются политические убийства и похищения.

Написана повесть лихо, читается взахлеб, откладывается с усмешкой. Потому что все это сочинено только для развлечения. Бароны и короли — далекое прошлое для Запада, американцы вовсе не мечтают о феодализме. Но читать про мушкетеров занятно — так прочтите про мушкетеров в космосе.

Космические ковбои и жукоглазые дикари, космические короли и мушкетеры были любимыми героями американского читателя в 20-х годах. Но они были бездумными героями, а кризис заставил рядового американца всерьез задуматься о подлинной жизни. И в 30-х годах "космическая опера" пошла на убыль. Позже это отразилось и в кинофантастике.

Западная кинофантастика развивалась параллельно, но в соответствии со спецификой кино. И важную роль играл изложенный выше принцип: "Марсианина на Земле легче изобразить, чем человека на Марсе".

Поэтому мушкетерская опера так и не перешла в космос. Подражатели Д'Артаньяна продолжали фехтовать при дворах земных Людовиков на фоне земных декораций.

Не пришли на экран и толпы жукоглазых уродцев. "Марсианина легче изображать на Земле…". Монстры кинематографические были, как правило, земными и не жукоглазыми.

Пожалуй, первым из них был знаменитый король Конг — чудовищная горилла с тропического острова, населенного чудовищными ящерами, чудовищными змеями и перепуганными неграми, поклоняющимися этой горилле, приносящими ей в жертву девушек. И вот эта десятиметровая горилла влюбилась в белую киноактрису, из-за нее попала в неволю, оглушенная бомбой. Потом в Нью-Йорке она срывается с цепей, крушит все и вся (очень заманчиво снимать, как артист в шкуре гориллы ломает макеты). Найдя девушку, лезет с ней на небоскреб… и падает оттуда, расстрелянная самолетами. Завершается все это такой сентенцией:

— Вы убили его в конце концов?

— Нет, его погубила любовь.

"Король Конг" имел успех, поэтому в Голливуде родился "Сын Конга", потом "Невеста гориллы", потом еще "Могучий Джо Йонг".

В послевоенном кино появилась еще одна серия чудовищ — подводные. Страшное на вид существо, не то рыба, не то человек, было поймано на Амазонке ("Тварь из Черной Лагуны"). Чудище имело успех, его повторили ("Возвращение твари"). Другую полурыбу изловили во Флориде ("Тварь ходит среди нас"). Страшный спрут опустошает порт Сан-Франциско ("Оно пришло со дна морского"). Оттаявший динозавр атакует Нью-йоркский порт ("Зверь с глубины 2000 фатомов"). Об огнедышащем ящере, спалившем Токио ("Годзилла"), мы уже говорили.

И генетические мутации доставили на экран ряд чудовищ, по преимуществу — гигантских насекомых. Среди них были тридцатиметровый паук, опустошавший штат Нью-Мексико ("Тарантул"), и гигантские муравьи, атаковавшие Лос-Анжелос ("Им").

Некоторое подобие жукоглазых нашлось только под землей ("Народ кротов") — люди-кроты, с чешуей и роющими лапами. Впрочем в массовых сценах, издали они выглядят совершенно человекообразными.

Кроме того, посещали экран еще и чудовища, изготовленные в лабораториях (например, "Магнитный монстр"), и чудовища, завезенные из космоса.

Но при всем разнообразии функция у этих монстров единая. Все они драконы, которых должен поразить доблестный Джон-царевич, чтобы спасти свою невесту. Правда, в некоторых фильмах к этому мотиву прибавляется и более серьезный, например предупреждение об опасности атомной радиации.

Однако о серьезных мотивах речь пойдет позже.

Претензии пятая и шестая ПРЕДВИДЕНИЕ ИЛИ ЗАКАЗ?

Достоинство фантастики — в точном предвидении. И вообще не понимаю, как это автор, не будучи академиком, берет на себя смелость предвидеть на сто лет вперед.

Критик № 5.

Точность — удел ученых сухарей, а научная фантастика — это литература светлой мечты. Она должно, быть романтичной.

Критик № 6.

Не раз я говорил, что литературоведение фантастикой не занималось, она росла стихийно. Однако время от времени в разных местах — то в Союзе писателей, то в Доме детской книги то в библиотечных каталогах — возникал спор:

— К какому разделу отнести фантастику? Кому принадлежит эта ничья страна?

И многие из соседей объявляли ее своей провинцией.

Популяризаторы говорили, что фантастика — метод популяризации (мнение критика № 3). Приключенцы полагали, что фантастика — филиал приключенческой литературы (критик.№ 4). Работники детской литературы считали ее разновидностью детской литературы, а теоретики взрослой утверждали, что фантастика просто плохая проза, посвященная одной узкой теме — изображению будущего.

Отсюда последовал естественный вывод: если задача фантастики в изображении "будущего, значит, хороша та фантастика, которая изображает будущее правильно, предвидит точно. Стали называть фантастику "литературой научного предвидения". Звучало внушительно и почетно. Но…

Начали наши теоретики раскладывать авторов по полочкам, классифицировать по качеству предвидения. К низшей категории отнесли "сказочников", не предвидящих ничего: например, Уэллса с его "Машиной времени", а заодно и Обручева с несуществующей "Плутонией". Где-то чуть повыше оказался Жюль Верн, предвидевший кое-что, а выше всех, "на вершине — Немцов и Охотников, предвидевшие так точно, что изобретатели предъявляли претензии: "Зачем вы обнародовали мою идею, прежде чем я получил на нее патент?"

Далее рассуждение шло по такой логике.

Даже самому гениальному гению предвидеть далекое трудно, труднее, чем близкое. Обыкновенным же писателям просто не рекомендуется заглядывать дальше, чем лет на десять-пятнадцать. Еще лучше ограничиться пятилеткой — тут имеется точный план с контрольными цифрами… И теоретики предвидения призывали фантазировать в пределах пятилетнего плана, а еще лучше — не фантазировать вообще.

Так получилось, что почетней титул литературы научного предвидения вел фантастику и самоотрицанию, к самоубийству. И авторы, к самоубийству не склонные, я в том числе, задумались.

"А почему, собственно, предвидение оказалось в ведении писателей? И если требуется точность, при чем тут литература?"

Объяснение оказалось сложным и довольно любопытным.

В каждом открытии, достижении, изобретении есть две стороны: возможность и потребность, средства и цель. Открытие совершается тогда, когда налицо и потребность и возможность: цель поставлена, а средства созданы.

Так вот, мечтая о будущем, можно исходить из средств и из целей. Ученые специалисты, на то они и специалисты, занимаются совершенствованием средств. И о будущем рассуждают, представляя себе логику развития средств. Например: "Полупроводники позволят нам создать ручные радиоприемники, снабжать города энергией, собирая солнечные лучи на крышах, сделать пустыни источником электроснабжения".

И если вы хотите писать о перспективах развития электроники, конечно, тут первое слово специалисту.

Но бывает иначе, цель названа, а средства неизвестны. Так шел Циолковский: мечтал о межпланетных путешествиях, искал способы их осуществления, нашел теоретически, опередил своя век… и не дожил до воплощения мечты.

Так шли сказочники, мечтатели древности. Мечтали летать, как птицы, видеть сквозь землю, побеждать смерть и старость. Мечтали, а средств подходящих не находили, предлагали явно непригодное: ковёр-самолет, цветок папоротника, живую воду, эликсир молодости…

Мечта — сфера литературы. Тут уж не обязательно считаться с возможностями современной техники. Мечтая, писатель ставит цель. Пути к осуществлению ему — писателю — неведомы; впрочем, специалистам неведомы тоже, а иначе они давно воплотили бы мечту. Может быть, некоторые из них даже скажут, что мечта неосуществима вообще, что человек не птица, летать не может, что земля непрозрачная, потому видеть сквозь нее нельзя и что молодость не вернется, время вспять не повернешь… Но тут уж можно поспорить. Тут писатель выступает как заказчик, имеет право сказать: "Поищите другие пути к омоложению. Верните мне молодость, не поворачивая время вспять".

Мечта — это и есть заказ науке.

Вот и Константин Федин, задумавшись о литературе мечты в дни запуска первого спутника, написал: "В конце концов, научная фантастика и есть смелое задание науке и технике".

Задание, а не отгадка! Заказ в форме романа!

Журналисты частенько применяют броское выражение: "Наука опережает мечту". Фраза восторженная… и бессмысленная. Опережать мечту — это значит делать ненужное, ни для кого не желательное. И этого не бывает никогда. Паровоз, магнитофон, кино, локация, лазер — любое изобретение имеет свои прообразы в сказках. Сказка называла правильную цель, годных средств не называла. Мечтала, давала задание, но путей не предвидела.

— А как же Жюль Верн? — говорят в таких случаях. — Ведь он то предвидел точно.

Перечитайте Жюля Верна, не доверяйтесь детским воспоминаниям, проверьте, что именно предвидел он. Его герои совершают необыкновенные путешествия под водой, в воздухе, на Луну… но какими способами? Пересекают Африку на воздушном шаре, к Южному полюсу подплывают на подводной лодке, на Луну летят в пушечном ядре. Значит, цель Жюль Верн изобразил правильно, а средств не угадал. Стоит ли называть это точным предвидением? Мечта, задание!

— Но ведь мечтать можно невесть о чем, — скажет скептик. Да, мечтать можно невесть о чем, но невесть о чем не пишут книг, не ставят кинокартин. Фантазировать следует о том, что требуется людям, и такие мечты исполняются рано или поздно, потому что человечество осуществляет то, что ему требуется.

Именно в том сила Жюля Верна, что он мечтал о необходимом. И эти мечты сбылись.

Так что не надо понимать Федина в заносчивом смысле: дескать, я — писатель — даю задание науке. Не я даю задание, я пишу о желаниях масс. Все мое предвидение в том, чтобы почувствовать желательное.

Фантастика мечты строится по такому принципу.

Хотел бы я, чтобы в моем распоряжении был могучий подводный корабль, чтобы был я владыкой морским и плавал бы во всех морях на любых глубинах и видел бы жизнь в толще вод, находил затонувшие корабли и города, из-под воды невидимкой ранил бы врага. Я хотел бы. Я опишу мою мечту. Корабль у меня такой-то. Наметим маршрут. В путь!

Так построен исходный для нас роман Жюля Верна "20 000 лье под водой". Вообще фантастика мечты была излюбленным направлением самого знаменитого из фантастов. Уэллс, наоборот, редко обращался к мечте, чаще предостерегал от вредных тенденций капитализма. Но о фантастике предостережения особый разговор впереди.

О чем мечтает современная советская фантастика? Вопрос на первый взгляд странный. О чем? Да обо всем на свете, каждый писатель о своем. Разве есть пределы для мечты? Но, как ни удивительно, и мечту можно классифицировать, потому что люди мечтают о нужном, а нужды мы в состоянии расположить по параграфам, по разделам, направлениям.

Конечно, советская фантастика мечтает о совершенном человеке будущего, безупречном физически и нравственно, и о совершенном обществе, где царит всеобщий мир, дружба и братство, войны забыты, оружие уничтожено, все люди равны материально, каждый человек получает по потребности, освобожден от повседневной заботы о куске хлеба и занят увлекательными творческими делами… Но важная тема человека и общества будущего выделена в особую главу.

Фантастика мечтает также и о совершенном производстве и быте: о гигиенических городах будущего, домах, одежде, новом транспорте, новых видах связи. Эти многочисленные мечты также поддаются классификации:

по отраслям производства (химия, металлургия, строительные материалы);

по применению (в науке, в искусстве, в быту…).

С производством переплетается и последний раздел: мечта о власти над природой. На нем мы и остановимся для примера.

В мечте о власти над природой есть своя последовательность, соответствующая логике борьбы со стихией, "ступеням подчинения естественных сил.

Ступени эти таковы:

1. Открытие, достижение, находка.

2. Использование открытого.

3. Переделка природы: улучшение, устранение

неудобств а опасных угроз.

4. Управление природой. Регулирование и планирование естественных процессов.

Последовательность эта не случайная, она связана с полнотой использования естественных богатств. Если нас удовлетворяют доли процента от щедрот природы, мы можем ограничиться готовеньким, так сказать, "снимать сливки" (стадия использования). Если нужны не доли, а целые проценты или десятки процентов, приходится вмешиваться в ход вещей, улучшать природу, приспосабливать ее для наших нужд. Если же мы хотим выжать из природы все сто или хотя бы пятьдесят процентов ее сил, надо брать на себя руководство, взнуздывать стихию, планировать природу.

А теперь проследим, как ото все отражается в жизни и в фантастике, литературной и кинематографической.

На суше:

Географические открытия к началу XX века завершены.

Используются богатства всех стран, кроме Антарктиды.

Переделка природы начата еще в доисторические времена, ибо скотоводство — это радикальная переделка животного мира, а земледелие — переделка растительности. На Земле сейчас вспахано около 10 процентов суши, это значит 15 миллионов квадратных километров лесов сведено, заменено пашнями и садами. Масштаб деятельности планетарный. Но остальные 90 процентов суши еще не используются как следует и можно помечтать об орошении пустынь: Сахары, Гоби, Кара-Кум и пр., о превращении джунглей в сады, об отеплении полярных стран ("Изгнание владыки" Г. Адамова, "Полярная мечта" А. Казанцева).

А там впереди грандиозный проект регулировки всей земной природы: усмирение наводнений, приливов, ураганов, землетрясений, управление ветрами, выравнивание зноя и холода, управление климатом. Фантастика пишет и об этом.

В океане:

Логика та же, но стихия чуждая, сделано меньше, больше осталось в сфере мечты. В глубинах, на океанском дне и по сей день открываются горные хребты посолиднев Урала и Кавказа. Правда, батискаф Пикара уже спустился на 11 километров, отнял у фантастики тему рекордных погружений. Фантастика уже перестала открывать на дне неведомые народы ("Атлантида" П. Бенуа, "Маракотова бездна" А. Конан-Дойля), но все еще надеется извлечь оттуда неведомых чудовищ ("Годзилла", "Оно пришло со дна морского") и, конечно, надеется открыть неведомые залежи радиоактивных металлов ("Тайна вечной ночи").

Использование морского дна в жизни только начато, для фантастики там еще просторно ("Подводные земледельцы" А. Беляева). Впереди переделка природы моря или встречный путь: приспособление человека для жизни в воде. Тот же А. Беляев вручает человеку жабры ("Человек-амфибия"). М. Емцев и Е. Парнов учат людей дышать на больших глубинах ("Операция "Кашалот"). О создании расы подводных людей, даже о переселении человечества в океан пишет японский писатель Абэ Кобо ("Четвертый ледниковый период").

Рыболовство и подводное земледелие. Изменение течений. Осушение морей. В основном морская фантастика на стадии переделки природы, но уже намечает всемирный проект распределения суши и моря — управления географией.

Космос. Родной дом фантастики!

Достижение, высадка, прибытие! И здесь первая стадия — освоение. Неточно говорить "открытие", поскольку планеты открывают в телескоп. Именно о прибытии человека на планеты больше всего писала научная фантастика в 50-х годах, чаще о прибытии на Венеру ("Внуки Марса" А. Казанцева, "Сестра Земли" Г. Мартынова, "Страна багровых туч" бр. Стругацких).

Что ищут на других планетах мечтатели? Настойчивее всего — братьев по разуму, желательно-старших братьев, превосходящих нас, для которых наше будущее — вчерашний день, которые способны вручить нам готовые чертежи задуманных нами изобретений. Я лично недолюбливаю эту тему. Мне видится в ней налет иждивенчества, неверия в собственные силы. Но большинство писателей и читателей охотно принимают дружескую помощь умельцев-иносолнцев.

В конце прошлого века, когда были открыты каналы на Марсе, братьев по разуму надеялись найти там. Сейчас эта мечта увяла, и не только из-за скудости марсианской суровой природы. Логика говорит: если марсиане превосходят нас технически хотя бы на пятьдесят лет, они должны были уже прилететь на Землю.

— Марсиане слишком мудры и не желают общаться

с нами, несовершенными, — отвечают на это сомнение энтузиасты.

А радиоастроном И. Шкловский предположил, что жизнь на Марсе была и завершилась. И погибшая цивилизация оставила искусственные спутники как письмо продолжателям из других миров. Может быть, мы найдем там отчет о гибели расы, не сумевшей продлить свое существование.

Так или иначе, скоро этот вопрос будет решен космонавтикой. И не желая писать произведения, которые при жизни авторов будут опровергнуты, сейчас литераторы в большинстве отправляют своих героев к звездам.

Но до ближайшей звезды — четыре световых года, полет туда и обратно со световой скоростью — не меньше десяти лет. Лететь быстрее света? Теория относительности категорически возражает против такой возможности. Скорость света — предел скоростей. В наше время этот закон физики считается одним из основных.

Правда, та же теория относительности подсказывает и выход: время относительно, зависит от скорости, при больших скоростях движется медленнее, секунды космонавтов растягиваются. На Земле пройдут десятки и сотни лет, а в субсветовой ракете — годы или месяцы. Но беда в том, что пользы мало в этих релятивистских полетах, столь любимых фантастикой. Для космонавтов время сокращается, а на Земле-то идет своим чередом. Космонавт, улетевший за миллионы световых лет, возвращается на Землю через миллионы лет. Какой же смысл в его полете? Нет интереса задавать вопросы, ответ на которые приходит через миллионы лет.