Стена алого пламени встала перед ней мгновенно, но, против всех ожиданий, оно было не таким уж сильным. Грогана сильно прижало, у него было сломано несколько ребер. Эсме шагнула вперед, прямо в пламя — оно не обжигало и при соприкосновении с ее силой отстранялось, словно в испуге. Ей много раз приходилось проделывать это вместе с Велином, пока учитель удостоверился, что она в состоянии работать сама. Они лечили гроганов неоднократно, потому что эта работа считалась грязной и за нее мало платили — другие целители Тейравена не желали опускаться так низко, а Велин говорил, что никакая живая тварь не заслуживает боли и страданий.

Эсме протянула руки и ухватила один из языков пламени, который тотчас превратился в красную нитку, и принялась осторожно сматывать боль в клубок.

Когда нить закончится, она поймет, где источник боли, — без этого невозможно исцеление…

Целительница открыла глаза и увидела прямо перед собой поросшую черной шерстью физиономию: гроган оглядывал ее лицо, посапывая, и, в общем-то, опасным не казался. Но не испугаться было трудно. Она оглянулась — Кайо по-прежнему стоял у порога, поигрывая плеткой.

— У н-него сломано пять ребер, — внезапно севшим голосом проговорила Эсме. — Осколок пробил легкое. Я… я вылечу…

Кайо кивнул, и на мгновение Эсме показалось, что он смущен.

— Целительница… там, в порту… они… в общем, когда фрегат попытались успокоить, он… задавил еще пятерых. Ты примешь их?

Эсме посмотрела на раненого — он приоткрыл глаза и дышал ровнее, но не шевелился. «Потерпи, я сейчас!» Она кивнула.

— Конечно, Кайо. Моих сил хватит на всех.

Самым сложным было сделать так, чтобы осколок кости вышел, не навредив сильнее, чем это уже удалось сделать фрегату. Она не могла одновременно удерживать боль и сращивать сломанные ребра, поэтому определенная доля риска в этой работе все-таки была.

Потерпи, я скоро…

Когда Эсме закончила работу и открыла глаза, гроган лежал тихо, словно не веря, что все кончилось. Ей даже показалось, что на мгновение его физиономия осветилась радостью, которая роднит всех живых существ, — радость, когда у тебя ничего не болит. Потом он медленно встал и потопал к выходу — работать.

Гроганы в своей жизни знали только то, что надо работать — иначе будет больно.

Эсме закусила губу и поманила к себе следующего грогана — у него оказалась сломана рука, и по сравнению с осколком кости в легком это был очень простой случай. Еще у двоих была содрана кожа на спине — не иначе их протащило вдоль каменного пирса. Да и шкура у фрегата вовсе не шелковая…

— Идите. — Гроганы повиновались. Еще долго их можно будет отличить от собратьев по большим залысинам на спинах и плечах — может, стоит позвать обратно и доделать работу? Но как раз в этот момент привели новых раненых, и одного взгляда на них хватило, чтобы понять: сегодня, похоже, она наконец-то будет спать без сновидений.

Эсме коснулась каждой лохматой головы и выбрала того, в ком пламя боли горело сильнее прочих, почти на пределе возможного.

Заглянув внутрь, она испугалась и тотчас начала сматывать нити — но их с каждой секундой становилось все больше и больше. Они лезли отовсюду, становились все длиннее, путались, прилипали к рукам. Глухие удары чужого сердца звучали неравномерно, постепенно затихая.

Эсме огляделась.

«Неужели я не справлюсь?»

Хребет грогана сломать не так просто, но от удара фрегата он треснул, как гнилая доска, и это было только полбеды.

«Я сумею! Я все сделаю! Я…»

Внутренности грогана превратились в сплошное месиво.

Кровь текла, нити все прибывали…

«НЕТ!!!»

Кто-то схватил целительницу за плечи.

— Эй! — Это был Кайо. — Я не хочу, чтобы ты угробила себя из-за этой скотины! Он не жилец, видно же. Его вообще сюда не надо было тащить.

— Я смогу! — Эсме попыталась вырваться. — Он… я все сделаю, пустите!

— Девочка, — надсмотрщик усмехнулся. — Даже твой учитель не взялся бы за раненого, у которого не осталось ни одной целой кишки. Да из него три ведра крови вытекло по дороге!

По щекам Эсме потекли слезы.

— И в конце концов невелика потеря. Займись лучше тем, что можно спасти.

Больно…

Раненый со сломанной спиной испустил последний вздох.

Эсме, словно во сне, подошла к следующему грогану — тому, кто был ближе…

В тот вечер она срастила десятка два сломанных костей, залечила множество ран, и запах крови сделался ей привычен. Гроганы молчали, посапывали.

Я избавляю от боли…

Усталость тела не имеет ничего общего с усталостью души. К тому моменту, когда последний ее пациент был исцелен, Эсме казалось, что она превратилась в кувшин, из которого вылили всю воду… или, может, лишь на самом донышке осталось пару капель.

— Ты хорошо поработала, — донесся откуда-то издалека голос Кайо. — Вот плата.

В ее протянутую ладонь лег небольшой кошелек. Эсме не развязала его, но отрешенно подумала: если внутри серебро, то этого слишком много, если медь — слишком мало. На несколько дней в любом случае хватит…

Снаружи погасли последние отблески заката; где-то поблизости шумно дышало море. Кайо щелкнул плеткой, и гроганы друг за дружкой двинулись к выходу — их работа продолжалась до поздней ночи. Они шли, покачиваясь, обдавая Эсме волнами звериного запаха и привычными спокойными мыслеобразами — работа, спать, спать, еда, — но последний на мгновение задержался и пристально посмотрел на целительницу. В его глазах она разглядела совсем не звериное выражение, и… он наклонил голову. Эсме растерянно моргнула: будь гроган человеком, она решила бы, что он так выражает ей признательность.

«Утро началось с приставучей чайки, а закончилось благодарным гроганом. Тебе пора спать, дурочка…»

Она привязала кошель к поясу и двинулась домой. Ей хотелось только одного — спать, хотя за день произошло немало событий, которые следовало бы обдумать. Но этим, как решила целительница, можно заняться и завтра.

Эсме вошла в свой тихий дом и лишь у лестницы на второй этаж сообразила, что не заперла дверь. Обратный путь до порога показался неимоверно длинным, потому что глаза слипались, а ноги шли тяжело — будто по песку.

Дверь закрываться почему-то не хотела.

Целительница медленно опустила взгляд и увидела в дверном проеме чью-то ногу.

— Во имя Светлой Эльги, помоги мне! — произнес незнакомый голос со странным акцентом. Эсме подняла голову и встретилась взглядом с созданием, о котором ей раньше доводилось только слышать.

Невысокий — с нее ростом, — худощавый, с узкими плечами и треугольным личиком, на котором выделялись огромные бирюзовые глаза. Жесткие черные волосы стояли дыбом — в сочетании с длинным крючковатым носом они придавали лицу странного гостя птичье выражение. Собственно, он и был птицей.

За спиной посетителя виднелось нечто, в густом сумраке тейравенского вечера похожее на плащ, но это были самые настоящие крылья — огромные, черные. По слухам, они могли поднять в воздух не только самого хозяина, но и еще одного человека. Одно время даже считали, что крыланы воруют детей, потом про глупую басню забыли, но репутация у этих созданий все-таки осталась подпорченной.

Из одежды на нем были только широкие матросские штаны, а тело от шеи вниз покрывали черные перья. Длинные пальцы, поросшие пухом, оканчивались загнутыми когтями, и на ногах — или лапах? — были такие же когти. При каждом шаге они цокали — а передвигался человек-птица тяжело, переваливаясь с боку на бок.

От перьев было свободно только загорелое до черноты лицо крылана. И оно было настороженным.

— Во имя Светлой Эльги… — повторил он, глядя ей и глаза, и Эсме внезапно поняла, что следующего утра она может и не увидеть.

Велин предупреждал не раз, что целитель может надорваться — если переоценить свои возможности, можно не найти дорогу назад и навсегда остаться в глубинах чужой души, превратиться в серую тень. Эсме мысленно перебрала события последних пяти суток и в особенности прошедшего дня: пять бессонных ночей, десяток спасенных гроганов — ее глаза слипались, мыслеобразы двигались еле-еле. Бойтесь исполнения своих желаний: она так хотела устать, что сейчас вплотную подошла к пределу собственных возможностей… или нет?

Так или иначе, крылан попросил.

Не отказывай страждущему, не жалей сил, не читай чужих мыслей…

— Мои двери открыты… — она отступила, пропуская визитера. Крылан вошел — крылья стелились за ним, — а следом показались двое дюжих матросов, тащивших третьего. Несчастный едва переставлял ноги, голова его свесилась на грудь, и черные волосы полностью скрыли лицо.

Там, где его провели, на полу оставались темные пятна. Последним вошел плетельщик узлов.

— Я же сказал, что сдержу слово, — произнес он, улыбаясь. — Видишь, как быстро нам понадобилась твоя помощь?

Он был очень бледен и шатался. Эсме опустила взгляд и увидела расплывчатое черное пятно на зеленом сукне куртки. Кровь. Она подалась вперед, чтобы приложить ладонь к ране, но крылан в мгновение ока очутился рядом и схватил ее за запястье.

— В вашей помощи нуждается вон тот человек, — он подбородком указал на стол, куда уложили раненого мужчину.

Эсме нахмурилась. Матрос потерял сознание, но она не чувствовала угрозы для его жизни, а вот стоявший перед ней был ранен куда серьезнее.

— Он прав. — Плетельщик попытался улыбнуться, и на его лбу выступили крупные капли пота. — Помоги… ему…

Целительница упрямо поджала губы — Велин узнал бы эту гримасу и понял, что спорить с его ученицей сейчас не стоит. Крылану подобные тайны не были известны, и он…

…он что-то говорил, да. Но Эсме уже нырнула в сознание Плетельщика.

Белое пламя его души полыхало где-то вдалеке, посреди переплетения шелковых полотнищ. Кое-где виднелись плохо заштопанные старые прорехи — старые раны; кругом порхали мыслеобразы — доверчивые, словно ручные голуби. Эсме не устояла перед искушением, коснулась одного — и на краткий миг очутилась на верхушке мачты, наедине с бескрайним голубым простором, где не существует границы между небом и морем. Ей стоило больших усилий вернуться к работе.

Нити боли стягивались поблизости, и, увидев, что стало их причиной, Эсме впервые осознала, что вместе с нежданными гостями в ее дом вошли серьезные неприятности.

Как будто их раньше было недостаточно…

Она оттолкнула Плетельщика — теперь можно было не опасаться за его жизнь — и прошла мимо стола, на котором лежал раненый, к сундучку со снадобьями. Крылан уже ничего не говорил — смотрел не мигая, и в его взгляде читалось множество разнообразных чувств. Он ей не доверял, но это не имело значения.

Эсме вытащила зеленый флакончик, вытянула пробку и залпом осушила его, даже не почувствовав вкуса.

«Велин, я была и осталась дурой».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в голове у нее прояснилось. Эсме с некоторым удивлением посмотрела на предмет, который продолжала сжимать в кулаке, — это был наконечник стрелы, застрявший у Плетельщика между ребер. Кто-то выдернул древко, но дальше этого помощь не пошла.

— Мне не нужно знать, где вы… ловили рыбу, — произнесла она бесцветным голосом. — Это меня не касается. Попридержите мысли, сударь крылан… дурные мысли о себе я слышу так же ясно, как если бы вы прокричали их мне прямо в ухо. Не стоит, право слово, оскорблять целителя в его собственном доме.

— Мне говорили, этим домом владеет Велин, — невпопад произнес человек-птица.

Эсме ощутила подступающее раздражение.

— Он умер, — сказала она резко и без всяких церемоний. Страшные слова дались легко и просто — возможно, всему виной была усталость. — Если не хотите, чтобы я лечила вашего… друга, то, пожалуйста, в Тейравене есть еще целители. А я так устала, что удерживать никого не буду. Вам решать.

Плетельщик растерянно заморгал, но не сказал ни слова. Эсме стала постепенно понимать, кто здесь главный.

— Другие целители меня не интересуют, — задумчиво произнес крылан. Кем бы ему ни приходился Велин, известие о смерти целителя нисколько не обескуражило человека-птицу. — Так ты ученица Велина? — Эсме кивнула. — Вот и славно. Значит, не будем терять времени.

Каждое слово, каждое лишнее движение отнимало силы и делало удачный исход лечения все менее вероятным. Она приблизилась к столу, на котором лежал раненый, укрытый грубым шерстяным плащом. Смутная тревога, появившаяся, едва в дверях замаячил силуэт крылана, внезапно усилилась: если поначалу Эсме не почувствовала никакой угрозы для жизни раненого, полностью сосредоточившись на Плетельщике, то теперь она ощутила нечто странное — словно тьма растекалась в разные стороны от неподвижного тела. Если он отравлен, это сильно осложняет дело… если она просчиталась, он умрет…

Отбросив лишние мысли, Эсме раскрыла плащ.

Белая рубашка незнакомца была изодрана до состояния еле-еле держащихся вместе лоскутков и вся пропиталась кровью; запекшаяся кровь покрыла его лицо и шею сплошной маской… но хуже всего были руки, особенно правая. Эсме, не касаясь, провела раскрытой ладонью от его запястья до локтя — кожа свисала лохмотьями, местами проглядывала кость, при этом кровь едва сочилась, хотя было повреждено несколько крупных сосудов, а локтевой сустав был открыт, словно на рисунке в одной из книг Велина. Кто-то весьма зубастый очень хотел перегрызть этому человеку горло и, пробиваясь к цели, рвал когтями и зубами подставленные руки, выдирая плоть клочьями. «Почему кровотечение остановилось?» Ответ на все вопросы уже начал ворочаться где-то в глубинах ее сознания, но Эсме поторопилась и коснулась сознания раненого прежде, чем поняла, кто он такой.

Это было похоже на взрыв. Вихрь сиреневого пламени тотчас охватил ее со всех сторон, страшной болью полоснул по нервам. Все кругом было опутано сиренево-алыми нитями — как человек может переносить такую боль? Из бездны, объятой пожаром, на Эсме смотрели двое — одно сознание принадлежало человеку, а вот другое показалось ей чуждым, хотя одновременно было в нем что-то знакомое, что-то из прошлого. Эта чуждость внимательно наблюдала за каждым движением Эсме, словно дикая кошка, заслонившая котят от охотника, — стоит только сделать шаг, и…

Эсме чуть не упала, но ее поддержал один из матросов. Его грубые руки были словно каменные, хоть он и постарался не сделать ей больно. Крылан стоял по другую сторону стола.

— Вы должны были сказать, что он…

Слово «магус» она не произнесла, потому что человек-птица внезапно напрягся. Да, перед ней был небожитель, но даже ему не полагалось иметь двуликую душу… по крайней мере, Велин никогда не рассказывал о подобном, и в книгах ничего похожего ей не встречалось. Обе сущности переплелись так тесно, что невозможно было определить, где заканчивается человек и начинается чуждость. Они были вместе и врозь одновременно.

— А что, это стоит дороже? — Крылан поднял бровь. Его бирюзовые глаза смотрели не мигая. — Нет проблем, только назовите цену.

— Не говорите глупостей! — Эсме закашлялась. — Я… моих сил может на него не хватить! Вы хоть понимаете, что ему грозит, если я не справлюсь?

— А ты справься, девочка. — Крылья шевельнулись, на пол упало длинное черное перо. — Велин должен был заметить в тебе что-то… этакое, раз взял в ученицы.

Кулаки Эсме разжались; она закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Неважно, кто они такие — хотя не догадаться, что перед ней пираты, могла бы только совершенная дурочка, — и неважно, что произошло. Окровавленный беспомощный магус лежал на ее столе — ничего подобного за прошедшие десять лет не случалось ни разу.

«Зеленого снадобья тут будет маловато…»

— Помогите мне, — попросила она вполголоса. — Там, в открытом сундучке, три флакона — зеленый, красный и черный. Возьмите красный… — Крылан только-только сообразил, что она обращается именно к нему, и с явной неохотой подчинился. Эсме приняла флакон и, прежде чем выпить снадобье, добавила: — Если вдруг я упаду… это вполне вероятно, так что будьте начеку… так вот, если я упаду и не поднимусь сама, заставьте меня выпить черный флакон, но не весь, а половину. Понятно? Не забудьте. Если я выпью больше, то умру, если меньше… — она покосилась на стол. — Ваш друг потеряет руку.

Крылан нахмурился, но ничего не сказал.

Красное зелье обожгло горло…

В отблесках сиреневого пламени кружились серые тени, их было пугающе много. Итак, она спасает головореза, у которого руки по локоть в крови, рискует жизнью ради него… но так и должно быть. Заступница не делает различий.

Должно быть, сейчас он полностью во власти серых теней — призраки, отблески душ тех, кого незнакомец отправил на встречу с Великим штормом, не упустят возможности поиздеваться всласть над своим убийцей.

Что ж, пора начинать.

Нужно было не просто смотать боль в клубок и зашить полотно там, где виднелись прорехи, — поначалу следовало спрясть нитку, а потом сесть за ткацкий станок. Иначе просто нечего было зашивать.

Эсме чувствовала, что незнакомец почти сошел с ума от боли, и лишь чудо удерживает его сознание у последнего рубежа, за которым ни один целитель не поможет. Странное чужеродное присутствие уже не беспокоило девушку, но она понимала, что стоит ошибиться хоть в чем-нибудь, и чуждость набросится на нее, разорвет в клочья.

Вертись, веретено…

Она не знала, сколько времени прошло. Красное зелье закрывало для целителя мир людей, и всегда оставалась угроза, что дверь за спиной так и не откроется. Велин сказал однажды: «Целитель проникает в такие глубины, куда и сам человек не всегда добирается. От целителя нет секретов». Это было правдой, и потому иной раз Эсме больше нравилось лечить гроганов — после них не нужно было чистить память от призраков чужих воспоминаний.

Нить получалась хорошая, ровная. Эсме жалела, что так и не успела спросить Велина, что он видит: нити? что-то другое? Образы иголок, веретена, ткацкого станка были ее собственными. Каждый целитель представляет происходящее по-своему, но важен лишь результат. Со стороны это выглядело еще более странно — сейчас, должно быть, разверстая рана на руке ее пациента заживала сама по себе: тянулись нити сухожилий, кровь наполняла сосуды, новая кожа темнела, сливаясь со старой. Эсме знала, что все получается, чувствовала — и была весьма довольна собой. Она принялась зашивать мелкие прорехи, лишь теперь позволив себе проявить любопытство — раньше ей не приходилось лечить магуса.

Пламя души у человека было белым, а у магуса — лиловым.