— Сейчас я тебе подогрею шоколад, — сказал он ворчливо. — Сидите там, наверху, как проклятые, а бедная девочка скучает. И за все должен отвечать Роже Леруа!

— Действительно, тяжелая для тебя нагрузка — болтать с хорошенькой женщиной! — засмеялся Альбер.

— Ну, надо же как-то помочь малютке! Она и так измучилась, а тут еще волнуется за своего красавчика из редакции. Что я, по-твоему, должен делать?

— Ты что, нуждаешься в моих советах по этому поводу?! — Альбер изобразил крайнюю степень удивления.

— Без тебя справлюсь, ясно, — ухмыльнулся Роже, наливая шоколад в чашку. — Вот, и еще пускай профессор съест кусок бисквита… Эх, если б не этот долговязый Раймон…

— Ты, по-моему, совсем забываешь, что Луиза — жена профессора, — огорченно сказал Альбер. — Как-то нехорошо все это выглядит…

— Да иди ты! — Роже повернул его за плечи к двери, сунул в руки поднос.

— Я тебе вот что скажу: у такого мужа всякий порядочный парень просто обязан отбить жену.

— Почему? — серьезно спросил Альбер.

— А вот потому. Я ж тебе говорил, какое у меня правило: не оставлять женщину без защиты. Понял?

И Роже подтолкнул его к двери.

Профессор Лоран покорно отложил рукопись, выпил шоколад, проглотил микстуру и лег на спину, закрыв глаза. Через некоторое время он начал дышать ровнее и глубже, лицо его стало спокойным.

В открытую форточку пахнуло ветром, листки рукописи с легким шелестом разлетелись по полу. Альбер, осторожно двигаясь, стал подбирать их, складывать по порядку. «Первая, вторая… ага, вот где третья… теперь подряд: десятая, одиннадцатая, двенадцатая… где же четвертая? Нет, это седьмая…»

На одной странице он запнулся. Он уже не мог оторваться:

«Меня окружает хаос света и теней, неясных форм и линий, бесконечное разнообразие цветов. Это неприятно и утомляет. Я пробую понять, что это такое. (Так примерно я ощущал окружающее тогда, в первые дни после того, как получил зрение. Сейчас мне трудно полностью воссоздать свои тогдашние ощущения: они хаотичны, смутны и лишены ощутимой логики. Главное — они не выражались в словах, и потому особенно трудно уловить и передать их.)»

Альбер опустился на стул, продолжая читать. Что-то заставило его поднять глаза, он встретил взгляд профессора Лорана и, мучительно покраснев, выронил листок.

— Ничего, читайте, это интересно, — безучастно сказал профессор Лоран и снова закрыл глаза.

Альбер, приложив руки к горящим щекам, с минуту смотрел на него: он, по-видимому, заснул. «В самом деле, ведь это научные записи, что тут такого, — сказал он себе. — Плохо только, что я заранее не спросил разрешения…»

Но, прочитав еще десяток-другой страниц, он понял смысл загадочных предупреждений Мишеля: «Я записывал все подряд». По мере того как мозг Мишеля получал все больше информации от внешней среды, его способность анализировать возрастала. Это, должно быть, отчасти походило на ощущения грудного ребенка — конечно, лишь отчасти, потому что мозг Мишеля к тому времени, к которому относилось начало записей, был неизмеримо более развит, чем мозг новорожденного, а вместе с тем он вначале не имел зрения, да и слух, по-видимому, получил не сразу. Было необычайно интересно следить по этим педантичным записям, как постепенно познается мир — очень ограниченный, тесный, но полный неисчерпаемого разнообразия для того, кто впервые начинает слышать, видеть, говорить, потом медленно и неуверенно передвигаться.

И вот, по мере того как сознание Мишеля развивалось, по мере того как он, оставаясь еще неподвижным и безгласным, стал многое понимать, в записях начали появляться такие фразы, читая которые Альбер смущенно поглядывал на профессора Лорана — может быть, это ему не следовало читать… Но тот спал, а материал был слишком необычайным, и Альбер, поколебавшись, продолжал читать:

«Сегодня близко от меня разговаривали двое. Я знаю, как их зовут. Высоким звучным голосом говорит Мадлен. У Клода голос ниже, глуше, он мне приятней. (Я тогда еще не понимал разницы между полами. И ничего не понимал из их разговора. Это — чисто механическое запоминание и воспроизведение. Когда звуки удалялись, я переставал их воспринимать. Поэтому я помню только разговоры, происходившие вблизи от меня.) Мадлен и Клод, очевидно, смотрят на меня, я их вижу плохо, как смутные цветовые пятна. Клод говорит: „Анри и Жюльен напрасно занимаются этим. Даже если можно вырастить вполне нормальный мозг отдельно от всего организма, которым он призван управлять, то как можно присоединить его потом к чужой нервной системе, и без того жестоко травмированной? Как восстановить нервные пути? Да и главное — ведь в нервной системе необратимые изменения начинаются уже через три-четыре минуты после наступления клинической смерти. Какой же смысл проделывать сложнейшую операцию, если она заранее обречена на неуспех?“ Голос Мадлен: „Все-таки это чудо, то, что они делают. Но, по-моему, у них какие-то другие цели, не те, что у всех нас“. Клод: „Мне тоже иногда так кажется. А ты не пробовала спросить?“ Мадлен: „Я ведь почти не вижу Анри за последнее время. Он часто остается на ночь здесь вместе с Сент-Ивом, а утром, когда он приходит, я уже тороплюсь в клинику… И вообще мы мало говорим“. Клод: „Я многого не понимаю в тебе, Мадлен… Если все это так…“ Мадлен: „Не стоит об этом говорить. У нас у всех общая цель. И лучше всего пока молча работать… Посмотри, ведь по размерам это уже мозг взрослого человека. И большой вдобавок“. Клод: „Неполноценный. Мозг, почти не имеющий рецепторов, лишенный речи и движения, с неразвитой обратной афферентацией, — разве это мозг? Годовалый ребенок, еле научившийся ходить и лепечущий первые слова, — бог перед этой неподвижной немой нервной тканью. Нет, это нелепая затея, Мадлен, и наш долг — убедить Анри и Жюльена бросить свою сепаратную линию. Они ведь стали манкировать общими опытами, это уже всем заметно“».

На следующих страницах опять несколько раз воспроизводились разговоры Мадлен и Клода. «Мадлен — это, должно быть, жена профессора Лорана, — думал Альбер. — Ведь Раймон говорил, что жена его оставила. Жюльен — это, конечно, Сент-Ив. Кто такой Клод? Вот опять они разговаривают: очевидно, наедине. Перед этим — общий разговор о блестящей операции пересадки печени».

«Клод говорит громче обычного: „Это, наконец, нелепо! Если Анри не хочет работать с нами, пускай прямо скажет! Но так дальше нельзя!“ Мадлен: „Я думаю, ты несколько преувеличиваешь. Анри продолжает интересоваться общими делами лаборатории. Но у него странный и очень трудный характер. Потом — он ведь не хирург, и его наша блестящая операция не так радует, как нас с тобой. Мы — практики и радуемся, что спасли еще одного человека. А для него это — лишь случайно удавшийся опыт, который вовсе не доказывает, что мы научились побеждать биологическую несовместимость. Он ответил тебе грубо, нелепо, я очень огорчилась. Но кто знает, может быть, он видит…“ Клод: „Ничего он не видит, уверяю тебя, ему ни до чего нет дела. Если б кто-нибудь из нас внезапно умер, даже ты, его по-настоящему взволновало бы одно: не удастся ли тут же, на месте, вскрыть череп и посмотреть еще теплый мозг!“ Пауза. Голос Мадлен, тихо: „Ты несправедлив к Анри. Он целиком поглощен наукой, это правда, он позабыл обо всем, но не нам его за это порицать…“ Клод: „Разве ученый, даже самый гениальный, имеет право не быть человеком?“ Мадлен: „Не знаю, Клод. Но он находится в таком страшном, сверхчеловеческом напряжении. Он просто не может ни о чем думать. Для него существуют только опыты. И Жюльен…“ Клод: „Еще бы! Без Жюльена ему с этим не справиться! Но человеческое обаяние Жюльена Сент-Ива для него не существует, уверяю тебя. И, если понадобится, он с легким сердцем пожертвует своим товарищем“. Мадлен: „Ты жесток и несправедлив“. Клод: „А ты? Что тебя с ним связывает? Ну, что?“ Мадлен: „На такие вопросы трудно ответить. Мы прожили с Анри семь лет. Мы были счастливы. Так легко этого не забудешь. И ты не должен торопить меня. Мы не дети“».

Альбер отложил листы. Ему стало стыдно. Надо было остановиться раньше, но кто знал…

— Все равно… — Профессор Лоран заговорил так неожиданно, что Альбер вздрогнул. — Все равно вы это узнали бы… да и какая разница…

Он протянул руку к листам. Альбер почему-то впервые заметил, как изменились эти сильные, прекрасно вылепленные руки: кожа стала желтоватой, как воск, пальцы исхудали так, что на них четко проступали суставы. Альбер с тревогой подумал, что диагнозу Мишеля, пожалуй, доверять не стоит. Он взял профессора Лорана за руку: пульс был очень слабый и неровный.

— Я понимаю, что сюда нельзя вызывать врача, — сказал Альбер. — Но если мы снесем вас вниз и достанем такси?

— Думаю, что в этом пока нет необходимости. — Профессор Лоран быстро поглядел на него. — А почему вы вдруг об этом заговорили?

— Мне не нравится ваш вид. И пульс плохой.

— Надо, по-видимому, отлежаться. Перенапряжение плюс Сиаль-5 слишком долго и слишком часто. Мишель прав! Я исчерпал все свои резервы… — Впервые на лице профессора Лорана выразился страх. — Я совершенно не представляю себе, что было бы, если б не вы…

Он долго молчал, закрыв глаза. Лицо его подергивалось.

— Я попробую опять уснуть, — сказал он. — Вы не сидите около меня, я стал невозможным эгоистом. И вообще, как мне кажется, я позволил себе расклеиться именно потому, что появились вы трое и есть на кого положиться… Идите, Дюкло, спасибо за все.

— Мне пора сменять… — Альбер чуть не сказал: Раймона — и прикусил язык.

Зайдя за ширму, он шепотом спросил Раймона:

— Вы не знаете, где сейчас первая жена профессора?

— Она вышла замуж за профессора Демаре, главного хирурга той клиники, где она работает. Она тоже хирург.

— Понятно! — задумчиво сказал Альбер и уселся у изголовья кушетки.

Раймон потянулся, зевнул.

— Я пойду прогуляюсь, — заявил он. — Хоть полчасика, ладно?

— Конечно, — сказал Альбер рассеянно, глядя куда-то на стенку. — Полчасика…

Раймон засмеялся. Чудак Альбер ему нравился. «Если б не этот чертов проныра Роже, мы бы прекрасно поладили», — думал он, спускаясь по лестнице.

У Луизы сидел Роже. Раймон сделал безразличное лицо.

— Как ваше здоровье? — спросил он, с подчеркнутой вежливостью целуя ее легкие, холодные пальцы.

Луиза несмело улыбнулась и посмотрела на него широко раскрытыми сияющими глазами. Роже начал насвистывать какую-то залихватскую мелодию и спрыгнул с подоконника.

— Ну, я пойду, — сказал он, смерив Раймона своим насмешливым взглядом.

— Не понимаю, какое удовольствие вы можете находить в его обществе, — довольно сухо заметил Раймон. — Именно вы…

— Именно я… — печально и кротко сказала Луиза. — Я всегда одна. А Роже очень добрый и веселый. Я знаю, он вам не нравится: Но у него золотое сердце.

Раймон задумался. Он сам не понимал, что с ним делается. Он как будто не очень тосковал по Луизе, сидя там, наверху, около этого кретина Поля. Когда он сказал Альберу, что хочет пойти прогуляться, ему и в самом деле больше всего хотелось на часок вырваться из этого мрачного дома, подышать свежим воздухом, а заодно позвонить шефу. Но его сейчас же потянуло к Луизе, и возле нее он испытывал и нежность, и ревность, и такое душевное смятение, какого ему раньше не доводилось испытывать. «Что же делать? — опять и опять думал он, целуя пальцы Луизы. — Вот уж не ожидал, что со мной может случиться такая история…» Раймон еще не думал о браке, но в принципе предполагал, что женится когда-нибудь на девушке из хорошей семьи… Конечно, девушка должна быть хорошенькой, живой, неглупой… да и приданое не помешало бы. Но влюбиться в чужую жену, да еще в таких обстоятельствах… просто черт знает что! «Ну хорошо, а если Луиза все-таки согласится разойтись с мужем, ты в самом деле хотел бы жениться на ней?» У Раймона сердце екнуло, когда он задал себе этот вопрос. Жениться? В двадцать пять лет, на своей ровеснице, женщине исстрадавшейся, измученной, может быть, тяжело больной… Кто знает, как долго на ней будут отзываться все эти переживания…

— Раймон, — словно угадав его мысли, тихо сказала Луиза. — Когда вы со мной, мне так хорошо… Я слишком устала, чтоб думать о завтрашнем дне, а сегодня я счастлива… почти счастлива, несмотря на все… Я так благодарна вам…

Раймон чуть не расплакался — впервые с тех пор, как стал взрослым. Он не смог ничего сказать, лишь снова поцеловал руку Луизы.

— Вот что: я хочу повидаться с Луизой, — сказал Пейронель (Раймон слышал в трубке его тяжелое, астматическое дыхание). — Скажите, чтоб завтра в двенадцать дня она ждала меня в сквере на площади Шопена.

— Я передам, — сказал Раймон. — Как получились фотографии?

— Превосходно! — шумно дыша, ответил Пейронель. — Вы молодец. Это все похоже на страшную сказку… Кстати, сделайте несколько снимков профессора Лорана. Жаль, что нельзя снять вас, например, когда вы беседуете с Мишелем… это было бы здорово!

Раймон сам уже думал об этом, но на помощь Альбера нечего было и рассчитывать. Все дело погубишь, если к нему обратиться…

— Как у вас с деньгами? — спросил Пейронель. — Зайдите в редакцию завтра или послезавтра, когда удастся: я вам выпишу деньги.

Раймон медленно шагал по зеленым чистым улицам Пасси, украшенным именами писателей, художников и композиторов всех времен и народов. Тут по-дружески встречались Грез и Дега, Рафаэль и Роден, Петрарка и Леконт де Лиль, Диккенс и Марсель Пруст… Раймон шел и усмехался, поглядывая на таблички: вот он свернул с улицы Лафонтена по улице Милле на улицу Теофиля Готье, потом прошел по улице Жорж Занд и, пересекши авеню Моцарта, попал на улицу Генриха Гейне.

Он вспомнил, как в прошлом году, ища приятеля, который поселился неподалеку от кладбища Отейль, попал в путаницу кривых переулков с именами Буало, Расина, Корнеля, Вольтера, Мольера и, озадаченный этим скоплением великих, не сразу вспомнил, под чьей же сенью обитает чудак приятель: Корнеля или Расина…

Что-то смутно беспокоило его, пока он лениво шагал, засунув руки в карманы своей серой куртки. Куртка была сильно поношена, но все же сохраняла элегантный вид. Он нарочно выбирал что-нибудь попроще и победнее, когда шел к профессору Лорану: ведь он провинциал, да еще и безработный. Но Роже все считает чересчур шикарным — и эту куртку, и плащ, совсем обыкновенный дождевик, и туфли, и, уж конечно, то, что он, Раймон, носит нейлоновые рубашки. «Но тут уж дудки, так далеко я не собираюсь заходить в маскировке: рубашка у меня должна быть чистой, а этого можно добиться только с нейлоном — выстирал под краном и опять надел… Впрочем, что удивительного, ведь Роже и Альбер — самые настоящие безработные, без всякой маскировки… От них до сих пор несет ночлежками, людским потом, пылью, дождем… черт знает чем. Нет, это мне только кажется, ведь они сразу начали мыться и чиститься, как попали под крышу, а Роже чистоплотен, как кошка, и к тому же из кожи вон лезет, чтоб понравиться Луизе… Да, Луиза… Что она скажет завтра Пейронелю? Женщины все-таки народ ненадежный, даже самые лучшие из них…»

Теперь Раймон понял, что беспокоило его все время после разговора с Пейронелем. «Да, запутанный узел… Но что она может, в сущности, сказать обо мне плохого? Решительно ничего… Однако если Луиза признается Пейронелю, что любит меня, и старик, со свойственной ему энергией, начнет устраивать счастье своей любимицы… От Пейронеля не отвертишься… Да, но и это, если подумать, не так плохо: мощная поддержка обеспечена, пока жив Пейронель, ну, а Луиза… что ж, ведь я ее люблю, не так ли?»

Он повернул назад. На авеню Моцарта ему загородила дорогу тоненькая элегантная девушка с густой копной черных волос.

— Не узнаешь?

— Узнаю, Нинетт, — улыбаясь, сказал Раймон. — Ты что же, район переменила?

— Нет, я тут случайно. Свободен?

— К сожалению, занят. Да ты и без меня заработаешь достаточно. Выглядишь как звезда Голливуда.

Раймон смотрел на Нинетт с удовольствием: она и в самом деле выглядела шикарно и была совсем молода. Неплохо бы после всей этой адской кухни профессора Лорана провести вечер с такой красоткой… и деньги есть. Да нет, куда там! Раймон вздохнул.

— Желаю удачи, малютка! Завидую тому, кто оплатит твой сегодняшний ужин!

Нинетт расхохоталась, показав ослепительно белые зубы, и медленно пошла по авеню Моцарта. «Ладно, у меня впереди и это, и многое получше этого! — сказал себе Раймон. — Мне только двадцать пять лет!»

— …Как я выгляжу, Дюкло? — спросил профессор Лоран.

Альбер одобрительно кивнул. Сегодня профессор Лоран выглядел лучше, заметно лучше. Теперь уже видно, что Мишель добился-таки успеха: перелом наступил.

— Я думаю, вы скоро сможете выходить в сад, — сказал Альбер. — Но пока не вставайте.

— Да уж, я слушаюсь Мишеля… Дюкло, вы все прочли? — Он указал на записи Мишеля.

— Да. Это необычайно интересно.

— Еще бы! Единственный в своем роде документ. Я сам ничего подобного не ожидал. От запоминал, даже не понимая: ведь эти разговоры не выдумаешь. Да и наши разговоры с Сент-Ивом прямо-таки законспектированы… — Профессор Лоран слегка прикусил нижнюю губу и пробормотал деланно равнодушным тоном:

— Вы, очевидно, поняли из этих записей, что моя жена, активная участница наших опытов, разошлась со мной. Причины тут другие, чем можно судить по отрывочным записям Мишеля, но… да, в общем, все равно! Так или иначе, а это случилось, и, надо признаться, совершенно неожиданно для меня… — Он помолчал. — Но я не об этом. Пойдите сегодня после обеда к Шамфору, попросите его прийти ко мне. Мне нужно поговорить с ним о заказах… Кое-что, видимо, придется изменить… Мишель! Франсуа! — позвал он.

Подошли Мишель и Франсуа. Они остановились, выжидательно смотря на профессора.

— Я решил делать тебе операцию, Франсуа, — сказал профессор Лоран. — Ты получишь возможность говорить. Ты хочешь говорить?

Франсуа поспешно кивнул своей большой круглой головой. На темном лице его проступило нечто вроде улыбки. Альбер смотрел на него с симпатией. Этот неуклюжий, но умный и обычно очень добродушный силач нравился ему больше всех обитателей лаборатории. Мишель уж слишком деловит и точен, как автомат, и совершенно лишен всяких эмоций, если не считать властолюбия; Поль и сначала-то был полуидиотом, а сейчас и вовсе невменяем, а Пьер — лишь уродливое подобие человека. Действительно, как хорошо было бы, если б Франсуа научился говорить!

— Заодно я сделаю тебе новое лицо, — сказал профессор Лоран. — Ты должен выглядеть хорошо.

Франсуа опять закивал, соглашаясь.

— Ему все равно, какое лицо, лишь бы научиться разговаривать, — произнес Мишель, слушавший все это с неодобрительной гримасой.

— Но ты-то понимаешь, что ему нужно лицо? Кстати, не хочешь ли ты тоже получить новое лицо?

— Я? — Мишель недоумевал. — Но зачем же? Ведь у меня лицо вполне правильное.

— Слишком правильное, в том-то и дело. Но ты этого не понимаешь.

— Я действительно не понимаю, как может что-нибудь быть слишком правильным. Я думаю, вы опять шутите… Но когда же вы рассчитываете сделать операцию? Ведь вы еще очень слабы.

— Через неделю! — бросил профессор Лоран тоном, не допускающим возражений. — Я к этому времени поднимусь. Отдохну потом, вместе с Франсуа будем лежать, и ты нас будешь лечить.

— Это неправильное решение, — строго сказал Мишель. — Операция очень сложна и тяжела, вы не справитесь.

— Не беспокойся. Я справлюсь.

— Потом — Поль. Запах крови, вся обстановка операции может очень тяжело повлиять на него. Он ведь все время боялся операции, с этого и началось все.

— Полю придется дать снотворное. Можно даже сделать укол Т-24. Прошло уже много времени, вся доза давно уже выведена из организма.

— Пьер тоже опасен. Наконец, я сам боюсь операции.

— Ты? Но ведь тебе я не буду делать операцию, раз ты не хочешь!

— Я знаю. Но я боюсь, что, когда вы будете делать операцию Франсуа, со мной случится приступ.

Профессор Лоран разозлился:

— Мишель, не говори глупостей! Не запугивай меня! Ничего с тобой не случится! И операцию необходимо сделать, ты же знаешь!

— Надо делать ее позже.

— Не надо позже. Надо через неделю. И я сделаю ее через неделю. Как только Шамфор добудет мне все необходимое.

— Я еще раз предупреждаю вас, что это может привести к катастрофе. Советую отложить операцию.

Мишель ушел к своему рабочему столику. Профессор Лоран досадливо пожал плечами: