Когда мы прибыли к озеру Рейни-Лейк, у нас было 10 связок бобрового меха в каждой по 40 шкурок. Нет-но-ква обменяла несколько шкурок на ром и два дня была пьяной. Там нам повстречались торговцы, направлявшиеся на лодке к Ред-Ривер. Ва-ме-гон-э-бью, которому уже исполнилось 18 лет, не хотел возвращаться на озеро Гурон и решил отправиться вместе с торговцами на север. Старуха долго уговаривала его остаться, но он взял да и прыгнул в одну из отплывавших лодок и отказался выйти из нее, хотя торговцы по просьбе старой индианки пытались его выгнать. Это сильно огорчило Нет-но-кву, которая не могла решиться на разлуку со своим единственным сыном[56] и вынуждена была остаться с ним.

Не очень-то полагаясь на честность торговцев, старая индианка не захотела оставить у них шкурки. Мы отнесли их далеко в лес, устроили там сунжегвун, или тайник, и вернулись к Лесному озеру. Отсюда к реке Ред-Ривер ведет тропа, которой пользуются только индейцы. Белые не рискуют ходить по ней, ибо она ведет через так называемый Маскег (Болотный волок). Несколько дней мы поднимались вверх по реке, которую индейцы называют Маскего-не-гум-ме-ве-си-би (Болотная река), и затратили целый день, чтобы перетащить наши каноэ через болото. Оно поросло мхом и низким кустарником, производящим сильный шум, когда люди передвигаются по воде. Только добравшись до речушки Бегвионуско, названной так по растению бегвионуск (коровья петрушка)[57], распространенному на ее берегах, мы снова смогли сесть в каноэ и выйти к сахкиегуну[58]. Глубина этого озера, носившего то же название, что и речка, не более фута, но оно буквально кишело утками, гусями, лебедями и другой водоплавающей птицей. Там мы пробыли довольно долго и заготовили еще четыре связки бобровых шкурок.

Когда листья на деревьях уже опали, Саг-гит-то скончался. Мы очутились в полном одиночестве; ближайшие поселения индейцев и белых находились не менее чем в пяти днях пути от нашей стоянки. Решив покинуть эту местность, мы вынуждены были оставить здесь всю пушнину, но болотистая почва не позволяла закопать меха, как мы обычно делали. Нам пришлось соорудить сунжегвун из древесных стволов, уложив их так плотно, что даже мышь не могла бы проникнуть в тайник.

Здесь мы оставили связки мехов и все имущество, которое не могли взять с собой. Если бы в этой отдаленной местности наши вещи нашли индейцы, они их не тронули бы, а белым торговцам нечего было делать в таком пустынном и заброшенном месте. Индейцы, живущие вдали от белых, еще не знали, как дорого ценятся меха, и не стали бы марать свою честь, обкрадывая своих же соплеменников. В те времена, о которых здесь идет речь, и в той местности, где я тогда находился, многие охотники бросали свои ловушки на несколько дней без надзора в лесу и не беспокоились об их сохранности. Нередко какой-нибудь индеец, закончив охоту, оставлял свои капканы в лесу, а другой говорил ему: «Я иду туда-то, где там твои капканы?» Воспользовавшись этими капканами, он мог передать их другому охотнику, и иногда они поочередно переходили в четвертые и пятые руки. Но собственник капканов твердо знал, что в конечном счете он получит их обратно.

Но вот выпал снег и так похолодало, что охотиться на бобров стало бесполезно. Тут-то нас и стал мучить голод. Главным нашим кормильцем был теперь Ва-ме-гон-э-бью, и он изо всех сил старался добыть нам пищу. Как-то во время одного из своих дальних охотничьих походов он наткнулся на несколько палаток оджибвеев. У этих индейцев было много мяса и они знали о нашем бедственном положении, но все же дали брату лишь столько еды, сколько он мог съесть за один раз. Ночь мой брат провел у них, а утром отправился в обратный путь. По дороге ему удалось застрелить молодого, очень тощего лося. Когда это мясо было съедено, нужда заставила нас перебраться поближе к тем негостеприимным людям, у которых побывал Ва-ме-гон-э-бью.

Мы обнаружили у них обильные запасы мяса, но они ничего нам не давали иначе, как в обмен на серебряные украшения или другие ценные вещи. Я упомянул здесь о скупости и негостеприимстве этих оджибвеев только потому, что никогда раньше не замечал; ничего подобного среди индейцев; обычно они охотно делятся своими продуктами с каждым, кто попал в бедственное положение. Мы не пробыли у оджибвеев и трех дней, как им удалось убить двух лосей. Они пригласили Ва-ме-гон-э-бью и меня разделить с ними трапезу, но выделили только самую плохую часть голени. После этого мы выменяли у них на серебряные украшения немного жирного мяса. Но это переполнило чашу терпения старой Нет-но-квы, и она запретила нам покупать что-либо у оджибвеев. Все то время, что мы прожили с ними, нас беспрестанно мучил сильный голод. Однажды Нет-но-ква поднялась очень рано поутру, завернулась в одеяло и взяла топор. Всю ночь она отсутствовала и вернулась только вечером следующего дня, когда мы уже улеглись спать в своейпалатке. Старуха потрясла Ва-ме-гон-э-бью за плечо и сказала ему: «Встань, сын мой! Ты хороший бегун, посмотрим же, скоро ли ты принесешь мясо, которое Великий дух дал мне прошлой ночью. Всю ночь я взывала к нему и пела, а утром, когда заснула, ко мне пришел Великий дух и дал мне медведя, чтобы я могла накормить своих голодных детей. Ты найдешь зверя в маленькой роще среди прерий. Иди сейчас же, медведь не убежит, даже если увидит тебя». – «Нет, мать моя, – возразил Ва-ме-гон-э-бью, – сейчас уже поздно, солнце скоро зайдет, и следов на снегу не различишь. Завтра утром ты дашь маленькому братишке Шоу-шоу-уа-не-ба-се одеяло и котелок, и он пойдет вслед за мной. Днем я найду и убыо медведя, брат подойдет ко мне с одеялом, и мы сможем провести ночь на том месте, где я пристрелю зверя».

Но старая индианка не соглашалась с мнением молодого охотника. Вспыхнула перебранка, и не обошлось без обидных слов, ведь Ва-ме-гон-э-бью относился к своей матери без должного почтения. Он даже позволил себе то, на что не осмелился бы ни один индеец: начал издеваться над ее верой в свою способность общаться с Великим духом и над ее утверждением, будто медведь, преследуемый охотником, не бросится от него наутек. Глубоко оскорбленная старая индианка резко отчитала сына, затем, выйдя из палатки, рассказала свой сон другим индейцам и указала им то место, где, несомненно, находится медведь. Они согласились с Ва-ме-гон-э-бью, что уже слишком поздно, чтобы тотчас отправляться на охоту, но, веря в силу молитвы старой женщины, пошли к указанному ею месту, как только забрезжило утро. И действительно, охотники нашли медведя именно там, где говорила Нет-но-ква, и без труда убили его. Медведь был большой и жирный, но Ва-ме-гон-э-бью, сопровождавший индейцев, получил для нашей семьи только незначительную долю добычи. Старуха очень рассердилась, и не без основания! Ведь если медведь и не был послан Великим духом, подсказавшим ей во сне, где надо искать зверя, то все же она нашла его по следам, которые вели в заросли, обошла их и убедилась, что медведь залег в кустарнике. Подозреваю, что она нередко прибегала к подобным уловкам, чтобы заставить других поверить в ее общение с Великим духом.

Жестокие лишения заставили нас тронуться в путь. Когда наша доля медвежатины была съедена, мы надели лыжи и направились к реке Ред-Ривер в надежде встретить других индейцев или добыть по пути какую-нибудь дичь. Еще до похода я научился ставить петли на зайцев-беляков, и на первой же ночевке, пробежав вперед по дороге, которой мы собирались идти на следующий день, расставил там несколько петель. Я рассчитывал проверить их назавтра, проходя мимо. После ужина – в голодные времена мы ограничивались только одним приемом пищи в день – наши запасы продовольствия свелись к литру медвежьего жира, хранившегося в горшке. Жир на морозе затвердел, и горшок был обвязан куском кожи.

Утром я уложил горшок вместе с другими вещами на санки и пошел вперед, чтобы проверить петли. В одной из них я нашел зайца-беляка и решил позабавить свою мать. Недолго думая я засунул живого зайца в горшок с медвежьим жиром, который снова обвязал кожей. Вечером, на стоянке, я с нетерпением ждал минуты, когда мать начнет открывать горшок, чтобы покормить нас, заранее представляя, что будет, когда оттуда выскочит заяц. Но, к моему удивлению, жир, несмотря на страшный холод, оттаял, и зверек наполовину захлебнулся в нем. В тот момент старая индианка как следует меня отчитала, но еще много лет спустя смеясь вспоминала внезапное появление зайца из горшка. Всю свою жизнь не могла она забыть и жадности соседей-индейцев, от которых мы тогда ушли.

Мы уже были в пути несколько дней, когда вдруг обнаружили следы охотников; немного спустя нам посчастливилось найти брошенную ими бизонью голову. Эта неожиданная находка утолила муки голода, и мы пошли дальше по следам, пока не достигли, наконец, стоянки наших друзей с реки Ред-Ривер.

Это была большая группа индейцев кри, предводителя которых звали Ас-син-ни-бой-найнси. Вождя сопровождал его зять Син-а-пег-а-гун. Они встретили нас сердечно и радушно, сытно накормили и снабдили самыми необходимыми вещами. Но через два месяца бизоны и другая дичь стали попадаться редко, и всем нам пришлось голодать. Однажды мы с Ва-ме-гон-э-бью бродили по прерии целый день, пока не дошли до реки, носящей название Понд. Там мы нашли бизона, но такого старого и дряхлого, что даже шерсть у него вся вылезла. Съедобным оказался только язык. Длинный переход истощил наши силы. А тут еще подул холодный ветер и поднялась сильная метель. Сколько мы не осматривались, нам не удалось обнаружить на расстилавшейся перед нами обширной равнине ни одного дерева. Торчало только несколько молодых дубков, доходивших до плеча взрослому мужчине. Нам ничего не оставалось, как спрятаться на ночь за этим ненадежным укрытием. После долгих трудов нам удалось наконец разжечь небольшой костер из тонких сырых веток. Когда земля под огнем просохла, мы сгребли угли, улеглись на горячую золу и провели здесь бессонную ночь. На следующее утро мы пошли к своей стоянке, хотя погода была еще хуже, чем накануне, и сильный ветер не прекращался. При хорошей ходьбе нам пришлось бы идти целый день, но мы так ослабели от голода и холода, что только поздно ночью добрались до палатки. Ва-ме-гон-э-бью, менее истощенный, шел впереди. Когда он оглянулся, мы одновременно заметили, что у нас отморожены лица. Недалеко от палатки я окончательно выбился из сил. Брат, оставив меня, дошел до лагеря и послал на помощь двух женщин. Руки и лица у нас были сильно обморожены, но ноги не пострадали благодаря хорошим мокасинам.

Так как голод в лагере не прекращался, было решено разделиться и разойтись в разные стороны. Нет-но-ква задумала пойти со всей своей семьей к торговой фактории, принадлежавшей ранее м-ру Генри, утонувшему в реке Колумбия из-за того, что перегрузил свою лодку. На месте фактории возникло теперь поселение, называющееся Пембиной. Остаток зимы мы провели вместе с другими индейцами, добывая пушного зверя для торговцев. Весной с этими же индейцами мы вернулись к озеру, где остались наши каноэ. Все наше имущество лежало нетронутым. Когда к мехам, взятым из наших сунжегвунов, добавилась пушнина, добытая на реке Ред-Ривер, так что получилось 11 связок по 40 бобровых шкурок и 10 связок других мехов, мы решили вернуться на озеро Гурон и продать меха в Маккинаке. У нас был еще большой сунжегвун у озера Рейни-Лейк. Хранившиеся там меха вместе с добытой пушниной сделали бы нас богатыми людьми. Напомню здесь, что Нет-но-ква не слишком доверяла честности торговцев и оставила много ценных мехов недалеко от торговой фактории у озера Рейни-Лейк. Но, возвратившись туда, мы нашли свой сунжегвун взломанным. Не осталось ни одной шкурки, не говоря уже о связке. В фактории мы обнаружили одну связку мехов, очень похожую на нашу, но нам не удалось установить, кто же ее похитил – сами торговцы или индейцы. Нет-но-ква вышла из себя и без колебаний обвинила в краже торговца. Когда мы добрались до маленького домика на другой стороне Большого волока, ведущего к озеру Верхнему, местные индейцы, работавшие на купцов, предложили перевезти наши связки на своих повозках. Но старая индианка прекрасно знала, что если меха попадут в руки торговцев, то вернуть их обратно будет очень нелегко, а может быть, и совсем не удастся. Поэтому она отказалась от помощи. Так как мать не захотела перевозить меха по дороге, используемой белыми, нам пришлось затратить несколько дней, чтобы перетащить их на себе. Когда мы прибыли на другую сторону Большого волока [Гранд-Портидж], Мак-Джилливрей и Шейббойе встретили Нет-но-кву необычайно любезно. Они угостили ее вином и настояли, чтобы она сложила свои меха в предоставленном ей помещении. Сначала купцы по-дружески пытались уговорить ее продать пушнину, но, видя, что индианка и не думает расставаться с мехами, перешли к угрозам. Молодой сын Шейббойе хотел даже отнять меха силой, но тут вмешался отец, он приказал оставить старуху в покое и даже отругал сына за грубость. Так Нет-но-кве удалось по крайней мере на время сохранить свое имущество. Возможно, меха остались бы у нее до прибытия в Маккинак, если бы не упрямство одного из членов ее собственной семьи. Вскоре после нашего приезда в поселке у волока появился человек, по имени Бит-те-гиш-шо (Кривая Молния), живший с небольшой группой соплеменников у озера Мидл-Лейк. Ва-ме-гон-э-бью крепко подружился с этими людьми и решил жениться на одной из дочерей Кривой Молнии. Между тем мы ничего о новом знакомстве брата тогда не знали.

Когда мы уже собрались отправиться к водопаду Со-Сент-Мари и погрузили вещи в каноэ, Ва-ме-гон-э-бью вдруг исчез. Мы искали его повсюду и только через несколько дней узнали от одного француза, что он находится на другой стороне волока в семье Бит-те-гиш-шо. Меня послали за братом, но, несмотря на все старания, уговорить его вернуться не удалось. Старая индианка, хорошо знавшая упрямый характер сына, расплакалась. «Будь у меня двое детей, – сказала она, – я бы смирилась с потерей одного из них: но у меня нет другого, и я пойду за сыном». Нет-но-ква дала пять связок бобровых шкурок своей овдовевшей племяннице, которая с раннего детства жила у нее. Одну из них племянница должна была оставить себе, а остальные, к которым старая индианка добавила 60 выдровых шкурок, Нет-но-ква наказала доставить в Маккинак. Племянница перевезла меха на лодке торговца к господину Лапомбуазу, представителю «Северо-Западной компании», и получила от него составленную по всем правилам расписку на полную стоимость мехов. Позднее, при пожаре в нашей палатке, эта бумажка затерялась, и поныне ни Нет-но-ква, ни кто-либо из ее близких не получили ни одного цента за ценную пушнину.

Удрученная плохим поведением сына, рухнувшими надеждами на возвращение к озеру Гурон и другими свалившимися на нее несчастьями, старая индианка снова запила. В течение одного дня она променяла на ром 120 бобровых шкурок, а также много бизоньих шкур, выделанных кож и других вещей.

Обычно, запив, она приглашала всех находившихся поблизости индейцев и пьянствовала с ними до тех пор, пока хватало средств. И вот от всех наших богатств, добытых изнурительным трудом в длительных, тяжелых походах, у нас осталось только одно одеяло да три бочки рома, не считая жалкой, в конец изношенной одежды. Ни тогда, ни позднее я не мог так бесстрастно, как индейцы, относиться к такому бессмысленному расточительству мехов и другого имущества.

Наконец мы тронулись в обратный путь и вместе с Бит-те-гиш-шо и другими индейцами направились к Лесному озеру. Новые друзья помогли нам при строительстве каноэ, переходе через волоки и в других случаях. На озере нас застигли морозы, и Нет-но-ква решила здесь остаться, хотя большинство индейцев двинулось дальше. Тут выяснилось, что увлечение Ва-ме-гон-э-бью дочерью Бит-те-гиш-шо оказалось не слишком серьезным. Подозреваю, что в тогдашней нашей задержке были больше повинны купцы, стремившиеся завладеть нашими мехами, чем безрассудство брата.

Покинутые всеми, мы попали в очень тяжелое положение, без малейшей надежды просуществовать вдали от людей, ибо мы совсем не подготовились к зиме. Итак, нам пришлось вернуться на факторию Рейни-Лейк; там мы получили в кредит несколько одеял, одежду и другие необходимые на зиму вещи, обязавшись доставить за это 120 бобровых шкурок[59]. Здесь к нам присоединился индеец, по имени Вау-бе-бе-наис-са, взявшийся охотиться для нас в течение зимы и помогать нам во всем. Но вскоре выяснилось, что он был плохим охотником, и мне всегда удавалось добыть больше.

Глава V

Охота с «применением магии». – Беспечность индейского охотника и страдания, которые он навлек на свою семью. – Помощь «мягкосердечных» торговцев. – Охотник ампутирует себе руку. – Охота на лосей. – Гостеприимство Сах-мука и пребывание у озера Рейни-Лейк. – Бизон охраняет свою мертвую подругу. – Чудовищные страдания от холода. – Пожар уничтожает мою палатку: и почти все имущество.

Как только выпал глубокий снег и замерзли реки, наступили лишение и голод. Нам уже не удавалось ловить бобров в капканы или добывать лосей обычным способом, хотя эти животные водились поблизости. Когда муки голода стали невыносимыми, старая индианка обратилась к своему испытанному средству: всю ночь она провела в песнопениях и молитвах. Утром она сказала своему сыну и Вау-бе-бе-наис-се: «Отправляйтесь на охоту, Великий дух обещал дать мне мяса». Но Вау-бе-бе-наис-са стал возражать, утверждая, что в такую холодную и тихую погоду не удастся подойти к лосю на расстояние выстрела. «Ветер я тоже могу вызвать, – сказала Нет-но-ква. – Пусть сейчас тихо и холодно, к вечеру все же подует теплый ветер. Идите, сыны мои, и вы наверняка кого-нибудь убьете. Во сне я видела, что Ва-ме-гон-э-бью входит в палатку с бобром и большим грузом мяса на спине».

Наконец они все же отправились в путь, привязав к головам и к сумкам маленькие мешочки с амулетами. Их изготовила старуха, убежденная в том, что амулеты принесут охотникам удачу.

Вскоре после ухода охотников с юга, все усиливаясь, задул крепкий ветер, и стало теплее. К вечеру мужчины вернулись, нагруженные мясом жирного лося, а у Ва-ме-гон-э-бью за спиной висел бобер. Все было точно так, как видела во сне старая мать. Лось был очень большой и жирный, поэтому мы перенесли палатку к тому месту, где он был убит, и немедленно занялись вялением мяса. Однако этого запаса нам хватило ненадолго, хотя нам удалось еще убить нескольких бобров. Через десять дней мы снова сидели без пищи.

Однажды, охотясь на бобров недалеко от нашей стоянки, я обнаружил следы четырех лосей. Отломив верхушку куста, обглоданную лосем, я принес ее домой и, войдя в палатку, бросил Вау-бе-бе-наис-се, который, как обычно, лениво растянулся у огня. «Посмотри-ка на это, великий охотник, и подстрели нам пару лосей». Он поднял ветку, осмотрел ее и спросил: «Сколько их?» – «Четыре», – ответили. «Я должен их убить!» – заявил индеец. На следующий день рано утром Вау-бе-бе-наис-са пошел по моим следам и убил лосей из этого стада. Он был хорошим охотником, когда на него находил стих, но большей частью его одолевала лень. Он предпочитал страдать от голода, лишь бы не ходить на поиски дичи. Даже если другие обнаруживали дичь, он уклонялся от преследования. Теперь наконец у нас было вдоволь еды, но опять ненадолго, и скоро снова начались голодные времена. Зачастую мы по два —п о три дня оставались без пищи, пока пара пойманных зайцев-беляков или какая-нибудь птица не спасала нас на короткий срок от мучений. Мы пробовали подзадорить Вау-бе-бе-наис-су, ибо знали, что он непременно принесет мясо, если только поблизости водится какая-нибудь дичь. Но он обычно отвечал, что нездоров и слишком слаб. В надежде хоть что-нибудь найти, уйдя от лагеря дальше обычного, мы с братом поднялись однажды на рассвете и пробродили целый день. Еще до наступления темноты мы убили одного молодого бобра, и Ва-ме-гон-э-бью сказал мне: «Брат, устраивайся здесь на ночлег и приготовь немного бобрового мяса, а я пойду дальше и попробую подстрелить другую дичь». Я его послушался, и незадолго перед заходом солнца он возвратился с богатой добычей: ему удалось убить двух карибу. На следующее утро мы спозаранок сходили за тушами и поволокли их к нашей палатке.

Мне было не под силу дотащить ношу до лагеря. Однако Ва-ме-гон-э-бью, как только добрался до места, дослал мне навстречу молодую индианку, и с ее помощью я прибыл к палатке еще до полуночи.

Горький опыт показал нам, как опасно наше одиночество, и теперь, располагая небольшим запасом мяса, мы решили двинуться в путь к какому-нибудь поселению. Ближайшая фактория находилась примерно в четырех-пяти днях пути от лагеря у озера Прозрачной Воды. Бросив палатку в лесу и захватив с собой только одеяла, пару котелков и несколько необходимых в пути вещей, мы пошли к фактории. Местность, которую нам предстояло пересечь, изобиловала озерами, островками и болотами, но все они замерзли, и мы решили идти напрямик.

Однажды утром Вау-бе-бе-наис-са, изнуренный голодом и лишениями при скитании с нашей семьей, начал вдруг молиться и петь гимны о ниспослании нам какой-нибудь пищи. Наконец он заявил: «Сегодня мы увидим карибу». Однако старая индианка была не особенно высокого мнения об охотничьих способностях этого индейца. К тому же характер у нее за последнее время испортился из-за постоянных лишений. Вот почему она возразила: «Даже если бы ты и увидел карибу, то не сумел бы их добыть. Настоящие мужчины не говорят: „Мы увидим дичь“, а утверждают: „Мы будем ее есть“. Едва закончилась эта словесная перепалка, нак мы повстречали шесть карибу, шедших прямо на нас. Мы притаились в кустах у мысочка на небольшом острове и подпустили оленей на расстояние выстрела. Ва-ме-гон-э-бью выстрелил, но его ружье дало осечку, и стадо, услышав удар курка, обратилось в бегство. Однако Вау-бе-бе-наис-са выстрелил вдогонку и попал в лопатку одному карибу. Оба охотника преследовали раненого оленя весь день и все же вечером вернулись в лагерь без мяса. Мы попали в такое безвыходное положение, что решили бросить часть поклажи, чтобы при охоте можно было уходить дальше от дороги. Нам пришлось даже убить последнюю собаку, слишком ослабевшую, чтобы следовать за нами. Но старая индианка почему-то отказалась есть собачье мясо.

Через несколько дней положение стало совсем отчаянным, мы сбились с дороги, сильно ослабели и не могли продвигаться наудачу. Нет-но-ква, которая в самые тяжелые минуты всегда казалась наиболее энергичной и сильной из всех, выбрала место для стоянки, поставила, как обычно, палатку и принесла большую охапку дров, чтобы поддерживать большой костер во время ее отлучки. Затем завернулась в одеяло и, захватив свой томагавк, ушла от нас. Мы поняли, что она поступила так, чтобы найти какой-то выход из беды. Вернувшись на следующий день, старая индианка прибегла к испытанному средству, всегда заставлявшему нас напрячь последние силы: «Дети, – сказала она, – прошлую ночь я провела далеко отсюда в уединенном месте. Я долго молилась, а затем заснула и увидела во сне дорогу, по которой пришла, то место, где я заночевала, и недалеко от него начало другой тропы, ведущей прямо к дому торговца. Мне приснились белые люди; не будем же терять время, Великий дух приведет нас к дружескому костру».

Старуха умела вселить в нас бодрость и надежду, мы воспрянули духом и тотчас же двинулись в путь. Но когда, добравшись до конца тропы, о которой говорила индианка, и даже пройдя намного дальше, мы не встретили следов человека, то ве ра в слова индианки рассеялась и на нее посыпались упреки и насмешки. Все же вскоре, к нашей величайшей радости, мы встретили свежий охотничий след, который, как мы считали, должен был привести к дому торговца. Удвоив свои усилия, мы на следующий день достигли цели. Здесь мы встретили того самого торговца, который в фактории у озера Рейни-Лейк предоставил нам кредит на 120 бобровых шкурок; он согласился послать своих людей за добытой нами в последнее время пушниной, и мы смогли заплатить ему долг, после чего у нас осталось еще 20 шкурок. За них я приобрел четыре капкана, отдав за каждый по пяти шкурок. Кроме того, старая индианка получила три небольших бочонка рому.

Отдохнув там несколько дней, мы пошли обратно по направлению к последней стоянке. Придерживаясь вначале большой охотничьей троны, проложенной людьми из фактории, мы дошли все вместе до того места, где нужно было ее покинуть. Там старая индианка передала Вау-бе-бе-наис-се три бочонка с ромом и приказала идти по главной тропе до встречи с охотниками, чтобы выменять у них мясо и возвратиться назад. Но индеец тотчас открыл один бочонок и, выпив половину рома, улегся спать. Это не помешало ему на следующее утро проснуться совсем трезвым. Договорившись с нами о месте встречи, он отправился с Ва-ме-гон-э-бью выполнять приказание старухи. После их ухода мы с женщинами пошли к Скут-тах-вау-во-не-гуну (Сухому волоку) – условленному месту встречи. Мы провели там всего один день, когда появился Ва-ме-гон-э-бью, нагруженный мясом. Но Вау-бе-бе-наис-са так и не пришел, хотя его маленьким детям в тот день пришлось съесть свои мокасины. Накормив его жену и детей, мы отправили женщину к мужу. Индейцы, у которых остался Вау-бе-бе-наис-са, передали нам через Ва-ме-гон-э-бью приглашение жить вместе с ними. Но нам нужно было сначала сходить за своей палаткой и оставленным в ней имуществом. На обратном пути нам снова пришлось остановиться у Сухого волока, так как мы совсем обессилели от голода. Питаясь преимущественно лубом некоторых деревьев и ползучим диким виноградом, мы совсем выбились из сил. Ва-ме-гон-э-бью уже не мог держаться на ногах, и только старая индианка, казалось, страдала меньше всех. Она могла оставаться без пищи пять-шесть дней, и по ней это было почти незаметно. Только опасаясь, что в ее отсутствие могут погибнуть все остальные члены семьи, мать разрешила мне на этот раз отправиться за помощью на факторию, которая, как мы полагали, была ближе, чем лагерь охотников. На этот путь при хорошей ходьбе требовалось не больше двух дней, но при моем истощении было сомнительно, чтобы я управился за это время.

Я вышел в путь ранним утром, было очень холодно и ветрено. На пути пришлось пересекать большое озеро, гулявший там ледяной ветер причинял мне нестерпимые страдания. Незадолго до захода солнца я перебрался на другую сторону озера и присел, чтобы немного отдохнуть, но, почувствовав, что замерзаю, попытался встать на ноги. Это далось мне с таким трудом, что я решил не отдыхать, пока не достигну фактории. Ночь была не очень темной, ветер стих, идти было гораздо легче. Я брел всю ночь напролет и ранним утром достиг цели.

Как только я открыл дверь, все увидели по моему лицу, что я полумертв от голода, и бросились ко мне, расспрашивая, в каком положении находится семья. Я дал необходимые сведения, и один француз, хороший ходок, тотчас отправился в путь с запасом продовольствия.

Не пробыв в фактории и нескольких часоз, я услышал доносившийся снаружи голос Нет-но-квы, спрашивавшей, нет ли здесь ее сына. Она очень обрадовалась, когда я появился в раскрытой двери! С французом, пошедшим по другой дороге, она разминулась. Оказалось, что не успел я покинуть лагерь, как поднялся очень сильный ветер. Тогда старая индианка, думая, что мне не удастся перейти озеро, пошла за мной следом. Метель замела мои следы, и, потеряв их, она решила идти к фактории, считая, что я погиб где-нибудь по дороге. Через денек-другой прибыл Ва-ме-гон-э-бью с остальными членами нашей семьи, которым придала новые силы принесенная французом еда. Позднее оказалось, что индейцы в свою очередь послали к Сухому волоку Вау-бе-бе-наис-су, снабдив его мясом. Ведь они знали, что без пищи, которой мы сами, очевидно, добыть не могли, наша семья не добралась бы до лагеря. Вау-бе-бе-наис-са подошел совсем близко к нашей стоянке вскоре после моего ухода, но не сумел ее отыскать, то ли умышленно, то ли по глупости. Он заночевал в таком месте, где уже можно было слышать поданный от нас голос, и только было принялся за обильный завтрак, когда мои родичи нашли его по следам.

Отдохнув в фактории несколько дней, мы всей семьей отправились в путь, чтобы присоединиться к индейцам; их группа во главе с Вах-ге-каутом (Кривой Ногой) разместилась в трех палатках. Трех самых лучших охотников звали Ка-кайк (Маленький Ястреб), Мех-ке-наук (Черепаха) и Па-ке-кун-не-гах-бо (Стоящий в Дыму). В то время последний был особенно искусным охотником, но вскоре произошел несчастный случай: целый заряд дроби попал охотнику в локоть, раздробив кость и сустав. Рана не только не заживала, но причиняла все больше мучений, и Па-ке-кун-не-гах-бо стал просить всех встречных индейцев и белых отрезать ему руку. Но никто не соглашался на это, и все отказывались даже помочь ему самому сделать ампутацию. Тогда индеец, улучив момент, когда в палатке никого не было, взял два ножа, насек один из них наподобие пилы и отрезал правой рукой левую. Затем он забросил ампутированную руку как можно дальше. Через некоторое время больной заснул, и друзья застали его уже спящим. Индеец потерял много крови, но все же выздоровел и, хотя остался без руки, опять завоевал славу искусного охотника. После этого несчастья за ним укрепилось прозвище Кош-кин-не-кайт (Отрезанная Рука). Некоторое время мы прожили с этой группой и всегда ели вдосталь, хотя Вау-бе-бе-наис-са сам ничего не добывал.

Когда немного потеплело, мы распрощались с индейцами и занялись охотой на бобров в окрестностях фактории. Испытав на себе страшные муки голода, мы боялись охотиться в отдаленных районах, где жизнь зависит от того, попадется крупная дичь или нет. Но и около фактории мы однажды утром напали на след лося.

С нами жил теперь индеец, по имени Па-бах-мью-ин (Носильщик). Вместе с Ва-ме-гон-э-бью, захватив с собой свору собак, этот индеец начал преследование лося. Но собаки следовали за ними не более одного-двух часов, а затем возвратились обратно. Это так обескуражило нашего нового знакомого, что он тоже вернулся. Однако Ва-ме-гон-э-бью продолжал поиски. Этот юноша был прекрасным бегуном и скоро перегнал оставшихся собак: только одна-две все еще упорно шли по его следу. К полудню Ва-ме-гон-э-бью оказался у озера, через которое пытался перебраться лось. Но лед местами стал уже совсем тонким, зверь проваливался и не мог передвигаться с такой быстротой, как по суше. Так брату удалось его настигнуть. Когда он уже совсем близко подошел к зверю, передняя собака, следовавшая по пятам охотника, обогнала его и перерезала путь лосю. Заколоть зверя уже не представляло трудности.

В течение всей весны мы держались примерно в одном дне пути от фактории и добыли довольно много мехов. Только мне одному удалось поймать, кроме множества бобров и другого зверя, 20 выдр. Однажды, проверяя капканы, я увидел на небольшом озерце стайку уток. Заменив пулю в стволе зарядом дроби, я пополз к птицам. Но, когда я осторожно крался сквозь кусты, рядом со мной вдруг поднялся медведь и полез на сосну почти над моей головой. Заложить пулю в ружье и выстрелить было делом одной минуты; но верхняя часть дула вдруг отломилась. Медведь не был ранен и полез еще выше. Я снова зарядил то, что осталось от моего ружья и, прицелившись, снял зверя.

За время охоты в этой местности мы набрали несколько связок мехов, в нашей маленькой палатке их негде было держать, и мы отдавали пушнину на хранение торговцам. Когда наступило время их отъезда к Большому волоку, они, не спросив нашего согласия, забрали все связки с собой. Но старая индианка пошла по их следам, настигла у озера Рейни-Лейк и отобрала все, что нам прин адлежало. Однако она вскоре поддалась уговорам купцов и продала им всю пушнину. От Рейни-Лейк мы отправились к Лесному озеру, где Па-бах-мью-ин расстался с нами. Здесь же к нам присоединился Вау-бе-бе-наис-са, тоже решивший вернуться к Лесному озеру. Но Нет-но-ква прослышала, что какой-то родич этого индейца совершил там убийство, за которое, несомненно, ему отомстили бы[60], и не хотела подвергать опасности Вау-бе-бе-наис-су. Мы с Нет-но-квой приняли приглашение ее родича, индейца, по имени Сах-мук, одного из предводителей племени оттава, и вернулись к озеру Рейни-Лейк.

Между тем Ва-ме-гон-э-бью отправился с двумя женщинами и детьми на Ред-Ривер. Сах-мук относился к нам очень хорошо. Он изготовил нам в подарок большое каноэ из древесной коры, каким обычно пользуются купцы, и мы продали его позднее за 100 долларов по обычной в те времена цене. Кроме того, он соорудил небольшую лодку для нас самих.

Река, впадающая в Рейни-Лейк, носит название Кочече-се-би (Река-Исток). Недалеко от озера она образует большой водопад. Там я наловил на удочку много рыбы, которую французы называют «дори»[61].

Однажды, когда я рыбачил, водопад увлек за собой огромного осетра, который, попав в мелководье, не смог спастись. Я оглушил рыбу камнем, и по случаю первого осетра, добытого в новой местности, Сах-мук устроил пиршество.

Вскоре мы вместе с большой группой оджибвеев перебрались на другую сторону озера Рейни-Лейк. Прежде чем нам расстаться в том месте, где индейцы должны были разойтись в разные стороны, они на прощание устроили попойку. Когда все опьянели, оджибвеи похитили наши запасы кукурузы и жира, оставив нас без продуктов.

Это случилось как раз тогда, когда я впервые принял участие в попойке индейцев. Потом мне крепко и по заслугам досталось от старой индианки, хотя она выпила гораздо больше меня. Протрезвившись и поняв, в какое положение мы попали по собственной неосторожности, я посадил Нет-но-кву в каноэ, и мы поплыли к тому месту, где, как я знал, было много рыбы. Оджибвеи не оставили нам ни крошки съестного, но мне вскоре посчастливилось поймать трех «дори», и нам не пришлось страдать от голода. На следующее утро мы остановились у волока, где было особенно много этой рыбы, и, пока старуха разводила огонь, чтобы приготовить только что пойманную рыбу, я наловил еще около сотни. Только мы приготовились к отплытию, как показалась лодка с купцами, и индианка, еще не пришедшая в себя с похмелья, обменяла всю только что пойманную рыбу на ром. В тот день мимо нас прошло много торговцев, но я припрятал от старухи достаточно рыбы, чтобы выменять на нее большой мешок кукурузы и жиру. Когда Нет-но-ква наконец протрезвилась, она похвалила меня за рассудительность.

Посередине Лесного озера поднимается из воды маленький скалистый островок, на котором почти нет ни деревьев, ни кустарника. Там было так много молодых чаек и бакланов, что я палкой набил их целую кучу. Отобрав 120 самых жирных птиц, мы их прокоптили и сложили в мешки, обеспечив себя пищей на дорогу.

Отсюда мы направились через Болотный волок к реке Ред-Ривер. Когда мы спускались вниз по реке, я из каноэ выстрелил в большого медведя, находившегося на берегу. Он как-то странно рявкнул, бросился в воду и сразу пошел ко дну.

Раньше на том месте, которое называется теперь Пембиной, у впадения Небениннах-не-се-би[62] в Ред-Ривер, стояла фактория. Не встретив там ни белых, ни индейцев и не располагая достаточным запасом продовольствия, мы решили плыть всю ночь в надежде кого-нибудь повстречать. На следующее утро после восхода солнца м ы пристали к берегу, и старая индианка, собирая хворост для костра, вдруг обнаружила в лесу нескольких бизонов. Я тотчас же побежал туда и убил одного самца. Но, убедившись, что он слишком тощ, я решил ползти дальше и подстрелил крупную жирную самку. Однако раненая самка пробежала еще некоторое расстояние и упала в открытой прерии. Следовавший за ней бизон, увидев меня на расстоянии 300—400 ярдов, бросился в атаку с такой яростью, что я счел за благо скрыться в лесу. Мы провели здесь целый день, но как только я пытался приблизиться к самке, бизон появлялся поблизости, охраняя свою подругу; в конце концов пришлось отказаться от добычи. В период течки самцы нередко ведут себя подобным образом.

На следующий день мы повстречались с купцами, плывшими вниз по реке Небениннах-не-се-би, и дали им немного мяса убитого бизона. Отсюда мы без длительных остановок добрались на каноэ к волоку Прерий у реки Ассинибойн и встретились там с Ва-ме-гон-э-бью, Вау-бе-бе-наис-сой и другими членами нашей семьи, с которыми были так долго разлучены.

После того как мы с ними расстались, Вау-бе-бе-наис-са прогнал свою жену, чтобы взять на ее место выросшую в нашей семье дочь сестры Нет-но-квы, к которой старая индианка всегда относилась, как к своему собственному ребенку. Узнав об этом, Нет-но-ква тотчас схватила первые попавшиеся ей на глаза немногочисленные пожитки Вау-бе-бе-наис-сы, выбросила их из палатки и заявила: «Из-за тебя я однажды чуть не умерла с голоду и не хочу больше тебя знать. Иди и заботься сам о своего пропитании, такому плохому охотнику и себя-то одного не прокормить. Моей дочери ты не получишь».

Выгнанный из нашей семьи, этот индеец несколько дней бродил по лесу в полном одиночестве, но когда Нет-но-ква узнала, что его прежняя жена вышла замуж за другого и что Вау-бе-бе-наис-са находится в безвыходном положении, она разрешила ему вернуться в нашу палатку. Как видно, старая индианка внушала ему такой страх, что он и впрямь стал хорошим охотником. Той зимой я охотился по договору для купца, которого индейцы прозвали Аниб (Вяз). В разгаре зимы, по мере того как крепчали морозы, мне становилось все труднее добывать такое же количество дичи, какое я приносил раньше, и выполнять обязательство, данное торговцу. Однажды рано утром я погнался за лосем и преследовал его до темноты. Уже почти загнав свою жертву, я вдруг совсем выбился из сил и потерял надежду на успех. Несмотря на жестокий холод, моя одежда пропотела насквозь и на обратном пути постепенно затвердевала на морозе. Ноговицы, сделанные из материи, изорвались в клочья во время преследования лося по кустам. Совсем окоченев от холода, добрался я до того места, где утром стояла наша палатка. Она исчезла. Было уже около полуночи. Уходя, я знал, что старая индианка хотела переменить место стоянки, и мне было известно также, куда она собиралась направиться. Но я не мог предположить, что произойдет это именно сегодня. Двинувшись по следам своей семьи, я уже перестал ощущать холод, находясь в том сонливом состоянии, которое, как известно, свидетельствует о крайнем пределе изнурения человека, погибающего от холода. Я удвоил усилия. Но мне с трудом удалось не поддаться соблазну прилечь, хотя я отчетливо представлял всю опасность своего положения. На некоторое время сознание мое помутилось, сколько это продолжалось – не внаю. Очнувшись, словно от сна, я заметил, что упорно описывал круг диаметром около 20 ярдов. Окончательно придя в себя, я попробовал сориентироваться и взять правильное направление. Тут, осмотревшись кругом, я заметил невдалеке свет и направился к нему.

Но, не добравшись до палатки, я снова впал в беспамятство, однако, к счастью, не упал, иначе мне вообще не удалось бы подняться.

Тут, как и в первый раз, я начал описывать круг. Добравшись наконец до своей палатки, я упал, но не потерял сознания. Как сейчас вижу толстый слой инея, сверкавшего на внутренней стенке сплетенной из камыша палатки, и слышу голос матери, рассказывавшей, что о на, ожидая меня, развела большой костер. Мать никак не думала, что я так долго пробуду в отсутствии, и полагала, что задолго до наступления темноты я замечу переезд. Лицо, руки и ноги были у меня так сильно обморожены, что прошло около месяца, прежде чем я смог выходить.

Когда я снова начал охотиться, уже потеплело и в некоторых местах снег стал подтаивать. Однажды мы с Вау-бе-бе-наис-сой, пройдя довольно далеко вверх по реке Ассинибойн, увидели на небольшом, почти окруженном рекой лугу стадо лосей, состоявшее примерно из 300 голов. Мы расположились на перешейке шириной не более 200 ярдов, и испуганное стадо, не отважившееся ступить на тонкий лед реки, начало в страхе кружить по поляне. Иногда какой-нибудь лось подходил к нам на расстояние выстрела, и двух из них нам удалось подстрелить. Пытаясь подойти как можно ближе к стаду, мы добрались почти до середины лужайки; тогда часть стада была вынуждена сойти на лед, а другой удалось прорваться по перешейку. За этими лосями побежал Вау-бе-бе-наис-са, а я начал преследовать тех, что пошли по льду. Скользя по льду, лоси падали и от страха сбились в кучу; лед не выдержал их тяжести и проломился. Пробираясь к противоположному берегу, лоси несколько раз пытались, скучившись, взобраться на лед, который под ними обламывался. Не раздумывая я бросился к открытому месту вслед за стадом. Рассчитывая на то, что здесь слишком мелко, чтобы лоси утонули, я думал, что захвачу всех тех, которых мне удастся убить. Я расстрелял все пули одну за другой и ножом заколол еще двух лосей, но все убитые животные были сразу же подхвачены течением и унесены под лед, так что мне достался только один лось, успевший добраться до берега. Вместе с другими подстреленными на берегу наша добыча состояла из четырех лосей. И это было все, что нам посчастливилось захватить из стада, насчитывавшего 300 голов! Вау-бе-бе-наис-са под предлогом, что нужно оповестить торговца, тотчас ушел и продал всех четырех лосей как свою добычу, хотя убил он только двух.

В то время Ва-ме-гон-э-бью не принимал участия в охоте. Во время одной попойки он так сильно обгорел, упав в костер, что не мог стоять на ногах. Через несколько дней мы с Вау-бе-бе-наис-сой снова пошли охотиться на лосей. Обнаружив в прерии нескольких животных, мы воспользовались небольшими холмиками и подползли к ним совсем близко. Облюбовав очень жирного и крупного самца, я собрался его подстрелить, но Вау-бе-бе-наис-са сказал мне: «Не надо, брат, ты можешь промахнуться, это самый крупный лось в стаде, я буду стрелять в него, а ты возьми на прицел какого-нибудь поменьше». Тогда я заявил, что буду стрелять в лежащего лося, хотя попасть в него труднее. Наши выстрелы раздались одновременно, причем я попал в цель, а его пуля прошла мимо. Стадо рассеялось, и я бросился его преследовать, не освежевав убитого лося и даже не посмотрев на него. Я преследовал стадо целый день и до наступления сумерок убил еще двух лосей, которые так устали, что подпустили меня совсем близко. Наступила ночь и мне пришлось возвратиться к стоянке, куда Вау-бе-бе-наис-са принес немного мяса. Я застал его за рассказом о том, как он подстрелил лося. «Меня очень радует, что и он добыл лося, ведь и я тоже убил троих, и завтра у нас будет вдоволь мяса», – сказал я. Но у меня тотчас закралось сомнение, и, отозвав индейца в сторону, я стал расспрашивать об убитом им лосе. Вау-бе-бе-наис-са вынужден был признаться, что речь идет о застреленном мною животном, от которого он отрезал принесенное мясо. Утром мы послали его к торговцу, поручив вызвать людей, чтобы забрать мясо. И снова Вау-бе-бе-наис-са продал всех трех лосей как свою добычу, хотя совсем мне не помогал. Старая индианка, узнав об этих проделках, дала этому индейцу такой нагоняй, что он вынужден был уйти от нас.

Ва-ме-гон-э-бью, женившийся осенью на индианке из племени оджибве, тоже покинул нас, уйдя в семью своего тестя. Итак, в нашей палатке, кроме меня, остались только старая индианка, купленная девочка, Ке-цхик-о-венинне (сын Тау-га-ве-нинне, только еще начавший подрастать) и двое совсем маленьких детей. Впервые в жизни я один, оставшись на зиму без помощников, должен был прокормить всю семью.

Вау-бе-бе-наис-са разбил свою палатку на расстоянии одного дня пути от нас.

Осенью я добыл довольно много бобров и другого зверя; некоторое время мы могли жить в достатке. Хватало у нас также одежды и одеял. Однажды студеным зимним утром, прежде чем выйти на охоту, я снял с себя все серебряные украшения и повесил их в палатке. На вопрос, почему я так поступаю, старая индианка получила ответ: «При таком морозе украшения стесняют, и их можно потерять на охоте». Мать пыталась возражать, но я настоял на своем и пошел на охоту без украшений. Как только я ушел, Нет-но-ква отправилась к Вау-бе-бе-наис-се, решив погостить у него два дня. Наша палатка осталась на попечении Сквахшиш (так мы называли боветигскую девушку) и Ке-цхик-о-венинне. Возвратившись ночью после долгой и неудачной охоты, я застал их плачущими и продрогшими у кучки пепла. Это было все, что осталось от палатки, которая из-за их неосторожности сгорела вместе со всем имуществом. Погибли мои серебряные украшения, одно из моих ружей, несколько одеял и много одежды. Среди индейцев этой местности мы считались зажиточными; теперь же у нас ничего не осталось, кроме священной связки [мешочка с талисманами] и бочонка с ромом. Особенно я рассвирепел, когда увидел, что огонь пощадил этот бочонок – самый ненужный и вредный, а все ценное сожрал. В гневе я отбросил бочонок далеко прочь, а потом, отняв у боветигской девушки одеяло, выгнал ее на снег, сказав, что, поскольку из-за ее халатности мы лишились всего имущества, будет справедливо, если она пострадает от холода больше других. Вместе с маленьким мальчиком и Ке-цхик-о-венинне я улегся на теплую золу.

На следующее утро я спозаранок ушел на охоту и, прекрасно зная, какое негодование вызовет это новое несчастье у старой индианки, решил не возвращаться до наступления темноты. Подходя к тому месту, где стояла наша палатка, я услышал, что индианка ругает и бьет девочку. Когда я наконец приблизился к костру, старуха спросила меня, почему я не убил девочку, возвратившись вечером к стоянке и увидев сгоревшую палатку. «Раз ты этого не сделал, – сказала она, – то убью ее я». «О мама, – закричала девочка, – не убивай меня. Я заплачу тебе за все, что ты потеряла». – «Что же ты можешь мне дать? Чем ты можешь заплатить?» – спросила старая индианка. «Я призову к тебе Манито, – ответила девочка, – великий Манито придет и наградит тебя, если ты меня не убьешь!»

Так мы лишились всех наших продуктов и остались почти без одежды; нам ничего не оставалось, как отправиться в факторию Аниба в Ке-ну-кау-не-ши-вай-боанте, где нам отпустили товаров в кредит на сумму, равную стоимости одной связки бобровых шкурок. Приобретя таким образом одеяла и одежду, мы направились к палатке Ва-ме-гон-э-бью, откуда он с женой проводил нас к месту бывшей стоянки.

Тотчас по прибытии мы соорудили небольшой шалаш из камыша, чтобы жить в нем, пока не будут сплетены циновки для нового вигвама.

Женщины рьяно взялись за дело, чтобы скорее закончить работу, и самой прилежной из них была Сквахшиш, боветигская девушка. Ночью, когда темнота уже не позволяла охотиться, мы с Ва-ме-гон-э-бью тоже помогали в работе. В течение нескольких дней новая палатка была готова, и Ва-ме-гон-э-бью, подстрелив трех лосей, возвратился в свой лагерь.

Прошло немного времени, и обилие пищи вернуло нам хорошее настроение. Однажды вечером старая индианка подозвала боветигскую девушку и спросила ее, помнит ли она о том обещании, которое дала, когда ее наказывали за сгоревшую палатку. Сквахшиш ничего не ответила, а Нет-но-ква воспользовалась случаем, чтобы разъяснить девушке, что нельзя так легкомысленно и непочтительно упоминать имя божества.

Глава VI

Неудачная попытка принять участие в военном походе на Миссури. – Переезд к Лосиной реке. – Несколько индейцев племени надоуэй из Южной Канады приходят в мои охотничьи угодья. – Гостеприимство индейцев кри. – Колдовство. – Ссора с надоуэем. – Группа тус-квау-го-ми. – У водопада Брайн на Лосиной реке. – Мое падение с лошади и его тяжелые последствия. – Я разделяю трудности своего брата. – Особенности поведения лосей. – Области обитания лосей и северного оленя.

Пробыв до весны в этой местности, мы к началу сезона сахароварения переселились в Ке-ну-кау-не-ши-вай-боант, где попросили у местных индейцев отвести нам несколько деревьев для добычи сока. Они выделили нам участок, где было очень мало деревьев. Старая индианка обиделась и решила здесь не оставаться. Поэтому мы пошли дальше, пока не отыскали места, где можно было в изобилии добывать сахар. Кроме того, здесь водилось много бобров и росли березы; из этого дерева мы делали корыта, в которые собирали кленовый сок. Когда мы пробыли там столько времени, сколько потребовалось, чтобы наварить достаточно сахара, к нам пришел впавший в крайнюю нужду Ва-ме-гон-э-бью с тестем и всей своей большой семьей. Кое-что мы смогли им выделить. Но Нет-но-ква, передавая десять самых лучших и самых больших шкурок из тех, что я добыл, тестю Ва-ме-гон-э-бью, не смогла удержаться от замечания: «Все эти шкурки и много других добыты моим младшим сыном, не таким сильным и опытным, как ты и Ва-ме-гон-э-бью». Она явно дарила шкурки с неохотой, а старик был смущен, принимая этот подарок.

Через несколько дней они покинули нас, направившись к фактории. Когда же мы всей семьей решили тоже перебраться к фактории на Маус-Ривер, к нам присоединился Вау-бе-бе-наис-са. Листья распустились, подсечка была уже сделана, и мы занялись ловлей осетров, как вдруг снова выпал глубокий снег и ударили такие морозы, что деревья затрещали, как зимой, и многие погибли. Река замерзла.

У фактории на Маус-Ривер снова собрались многочисленные группы ассинибойнов, кри и оджибвеев, задумавших вместе с индейцами манданами новый военный поход против уже упоминавшегося мною племени а-гуч-а-нинне. На сей раз мне захотелось к ним примкнуть, я сказал старой индианке: «Хочу сопровождать своих дядей[63], которые уходят к манданам». Она пыталась уговорить меня отказаться от этой мысли, но, увидев, что я заупрямился, отобрала ружье и мокасины. Это меня еще больше раззадорило, и я последовал за индейцами босой и без оружия, надеясь, что они придут мне на помощь. Но не тут-то было: меня отправили обратно, категорически отказавшись взять в поход. Я очень рассердился и огорчился, но у меня не было иного выхода, как вернуться к женщинам и детям.

Не желая просить старую индианку отдать мне ружье, я забрал капканы, ушел из лагеря и не возвращался до тех пор, пока не наловил достаточно бобров, чтобы выменять на их шкурки новое ружье. Но когда мне это удалось, воинственный пыл уже угас. Большинство оставленных воинами женщин уже начало голодать; только ценой больших усилий мне вместе с совсем юными подростками и стариками удалось обеспечить их пищей.

Наконец воины вернулись из похода, не принесшего им славы. Мы отделились от них и вместе с родичем Нет-но-квы, по имени Вау-це-гау-маиш-кум (Идущий Вдоль Берега) отправились к Лосиной реке [река Элк]. У этого индейца было две жены; одну из них звали Ме-сау-бис (Пух Молодого Гуся).

Его сопровождал еще один очень хороший охотник– Кау-ва-бе-нит-то (Тот, Который Поднимает в Поход). От реки Маус-Ривер мы повернули круто на север и, так как у нас было шесть лошадей, продвигались очень быстро. И все же прошло четыре дня, прежде чем мы постигли Лосиной реки. Здесь мы расстались с Вау-це-гау-маиш-кумом, который решил идти на Миссури, чтобы организовать там военный поход. Но Кау-ва-бе-нит-то остался и всегда отдавал нам лучшую часть своей добычи. Он показал мне также озеро, вблизи которого находилась плотина, сооруженная бобрами. Однажды вечером я отправился туда, сел на землю и заметил тропу, по которой бобры волокут к озеру стволы деревьев и ветви для постройки своего жилища. Только я расположился, как невдалеке послышался шум, похожий на тот, который раздается, когда женщины выделывают шкуры. Я встревожился, зная, что в этой местности не должно быть индейцев, и по думал, не разбило ли здесь лагерь какое-нибудь враждебное нам племя. Решив не возвращаться домой, пока не допытаюсь, кто это мог быть, я взял ружье наизготовку и осторожно пополз. Мой взгляд был устремлен далеко вперед, но, случайно посмотрев в сторону, я обнаружил совсем рядом обнаженного и раскрашенного индейцах[64], лежавшего в кустах на животе и тоже приготовившегося к выстрелу. Увидев его, я тотчас инстинктивно отпрыгнул на другую сторону тропы и прицелился. Мое движение вызвало у него взрыв смеха, он поднялся и заговорил со мной на языке оджибвеев. Так же как я, незнакомец решил, что в это время поблизости не должно быть других индейцев, но едва вышел из палатки, разбитой недалеко от плотины, как заметил человека, подкрадывающегося к нему через кустарник. Тогда он тоже притаился, не зная, кто перед ним – друг или враг. Побеседовав немного, мы пошли вместе к нашей стоянке, где Нет-но-ква вскоре установила, что индеец приходится ей родней. Мы прожили с этой семьей около 10 дней, а затем они перекочевали со своей палаткой на значительное расстояние от нас.

Второй раз в жизни мне предстояло в течение зимы взвалить все заботы о прокормлении семьи на свои плечи. Но еще до наступления холодов из Мо-не-онга (Монреаля) к нам приехали семь охотников из племени надоуэй[65], и среди них племянник Нет-но-квы. Они решили остаться с нами; осенью и за первую половину зимы мы добыли много бобров.

Я был более искусным охотником, чем пять из этих надоуэев, и, хотя у каждого из них имелось по десять капканов, а у меня только шесть, я наловил больше бобров. Зато два других индейца во всем превосходили меня. Зимой к нам присоединились еще два надоуэя, промышлявших для торговой компании, которую индейцы называли «Оджибве-Вай-мет-и-гут-ши-вуг» (что означает «Французская компания, торгующая с оджибвеями»). Некоторое время мы охотились сообща, истребили всю дичь, и начался голод. Однажды мы договорились, что пойдем охотиться на бизонов. С наступлением темноты все возвратились, за исключением двух надоуэев: очень высокого юноши и маленького старика. На следующий день юноша возвратился в новой куртке из бизоньей кожи и новых красивых мокасинах. Он рассказал, что встретил семь палаток незнакомых индейцев кри, язык которых понимал с трудом. Кри пригласили его в одну из своих палаток, накормили и были так радушны, что он решил остаться у них переночевать. Утром, сложив бизонью шкуру, на которой провел ночь, юноша хотел ее отдать, но ему сказали, чтобы он оставил ее себе в подарок. Мало того, заметив, что его мокасины сильно порвались, одна женщина принесла, ему новую пару.

Такое гостеприимство обычно для индейцев, еще не сталкивавшихся с белыми; это одна из их главных добродетелей, которую старики за назидательной беседой внушают детям. Но индейцы надоуэй не привыкли к такому обращению в своей стране.

Несколько позже на стоянку прибыл и старик. Он рассказал, что обнаружил 50 палаток ассинибойнов, которые приняли его очень радушно. У них было много мяса, и они оказались очень гостеприимными. Хотя у старика не было никаких доказательств в подтверждение его слов, он все же уговорил нас примкнуть к этим индейцам. На следующее утро, когда мы уже собрались в поход, старик сказал: «Я не могу сейчас идти с вами, мне нужно сначала починить мокасины». Чтобы избежать задержки, один из юношей отдал ему пару своих мокасин. Тогда старый индеец заявил, что должен еще отрезать кусок одеяла и сшить себе рукавицы. Другой индеец, у которого было в запасе два куска материи, помог ему в этом деле. Тут старик стал придумывать все новые и новые отговорки, вымогая у нас различные вещи для удовлетворения своих прихотей. Тогда мы заподозрили его во лжи. Кто-то пошел по его следу и установил, что старик далеко не отходил, никаких индейцев не видел и не имел во рту ни куска пищи после того, как вышел из палатки.

Стало совершенно ясно, что искать 50 палаток ассинибойнов – дело бессмысленное, и мы решили присоединиться к группе кри, с которой повстречался юноша. Но тут мы совсем случайно столкнулись с другой группой того же племени. И хотя мы с ними не были знакомы, все же, узнав, где их руководитель, мы вошли в его палатку и уселись у очага. Тотчас женщины повесили над огнем котел и достали из мешка какую-то неизвестную нам еду, пробудившую любопытство. Когда нам принесли поесть, мы рассмотрели, что это маленькие рыбки одинаковой величины, не более дюйма, В котел их бросили в виде большого смерзшегося комка. Этих маленьких рыбок, которых мы позднее научились ловить и приготавливать, собирают в полыньях мелких озер, где они скапливаются в таком количестве, что их можно сотнями вычерпывать просто руками. Когда мы поели, одна из женщин, как видно главная жена вождя, осмотрела наши мокасины и подарила каждому из нас по паре новых. Эти индейцы уже собрались в поход и вскоре расстались с нами. Намереваясь охотиться на бизонов, мы решили соорудить сунжегвун и запрятать там все свое имущество, чтобы оно не обременяло нас в предстоящем длительном походе. Затем наша семья пошла по следам группы кри и догнала их в прерии.

Мы попали туда примерно в середине зимы; вскоре наш долговязый юноша надоуэй заболел. Его друзья обратились к старому знахарю из племени кри, по имени Медведь, с просьбой помочь больному. «Дайте мне 10 бобровых шкурок, – заявил старик, – и я приложу все свое умение, чтобы его вылечить». Но мы оставили все свои меха в сунжегвуне и после этого добыли лишь девять шкурок. Пришлось взамен десятой предложить знахарю кусок материи, более ценной, чем бобровая шкурка, и тогда он согласился начать лечение. Старик соорудил особую палатку, где в первый день занялся тайными обрядами в отсутствие больного. На другой день мы принесли занемогшего юношу и посадили на циновку поближе к огню. Старый Мук-ква, весьма посредственный чревовещатель и не очень искусный знахарь, с грехом пополам подражал различным звукам, пытаясь убедить присутствующих, что эти шумы исходят из груди больного. Под конец он заявил, что слышит, как злой огонь бушует в груди юноши. Положив одну руку ему на сердце, а другую на спину, к которой он вдобавок прикоснулся ртом, старик некоторое время массировал больного и дул на него, пока как бы случайно на пол не упал маленький шарик. Знахарь продолжал массировать и дуть, то подбрасывая шарик, то перекидывая с руки на руку, и наконец бросил его в огонь, где он сгорел, шипя, как влажный порох. Меня это нисколько не удивило, ибо я видел, как знахарь заранее насыпал немного пороха на то место, куда упал шарик. Заметив, что его магия не удовлетворила «клиентов», знахарь стал уверять, будто в грудь больного проникла змея, которую он сможет удалить только на следующий день. Извлечение змеи сопровождалось такими же ужимками и бормотанием, после чего он действительно показал нам маленькую змейку. Затем знахарь прикрыл рукой то место, откуда он якобы вытащил змею, пояснив, что рана еще не затянулась. Он не уничтожил змейку, а осторожно отложил ее в сторону, будто бы для того, чтобы она не проскользнула в тело кого-нибудь из присутствующих. Все эти неумелые приемы вызвали у надоуэев взрыв смеха, но на больного не оказали никакого воздействия. Вскоре надоуэйи сами научились имитировать различные шумы и старик с тех пор стал объектом постоянных насмешек. Несколько самых уважаемых и умных индейцев кри посоветовали нам не иметь больше дела с Мук-квой, которого считали слабоумным.

Как раз в то время у меня приключились неприятности с одним из надоуэев, охотившихся по договору с «Оджибве-Вай-мет-и-гуш-ши-вуг». В эту местность он прибыл после меня, и, следовательно, у него было меньше прав на выбор угодий для промысла. Между тем один или два раза он уже бросил мне упрек в том, что я охочусь на его территории. Как-то раз я выследил нескольких бобров, поставил капканы и, как обычно решил прийти за добычей на следующий день. Но, вернувшись туда утром, я обнаружил, что этот индеец пошел по моим следам, бросил мои капканы в снег и расставил вместо них свои. В его капканы попался только один бобер, которого я без колебаний отнес домой как свою добычу. Следуя его примеру, я выкинул в снег его капканы и насторожил свои. Об этом происшествии узнали все индейцы в лагере, и даже друзья надоуэя отвернулись от него, приняв мою сторону. При подобных недоразумениях у индейцев вместо законов действуют обычаи племени. Нарушитель обычая не может рассчитывать ни на поддержку, ни на сочувствие. Но, как правило, угнетение или бесчестные действия по отношению друг к другу среди индейцев довольно редки.

В прерии мы оставались около месяца, а затем возвратились к палатке, где нас ждала старая индианка, и оттуда отправились к фактории на Лосиной реке. В то время я жил один, отделившись от группы надоуэев. Недалеко от нас поставили свою палатку канадские индейцы тус-квау-го-ми. Когда я впервые посетил их палатку, мне навстречу вышел мужчина, взял мои ступательные лыжи и поставил их к костру сушиться. Заметив, что лыжи нуждаются в починке, он приказал какому-то старику заняться этим делом. Потом индеец предложил мне пойти с ним на охоту, пока чинятся рыжи. За день индеец подстрелил несколько бобров и отдал их мне. Во время нашего пребывания вблизи их стоянки эта семья неизменно относилась к нам благожелательно. Язык этих индейцев почти такой же, как у оджибвеев. Различие между ними не больше, чем между языками кри и маскегов.

С наступлением сезона сахароварения я переселился на Лосиную реку, где разбил палатку примерно в двух милях от форта. Местные деревья, дающие сладкий сок и называемые индейцами ши-ши-ге-ма-винц, той же породы, что и в долинах на верхнем течении Миссисипи. У белых они носят название «речного клена». Деревья эти очень большие, но никогда не встречаются группами. На этот раз мы разбили по одной палатке на правом и левом берегах реки. В одной жил я, в другой – старая индианка с маленькими детьми. Во время варки сахара мне удалось настрелять много птиц – гусей и уток, – а также бобров. Недалеко от моей палатки бил соленый источник; торговцы добывали здесь соль. Диаметр впадины, из которой бьет родник, достигает примерно 30 футов, а вода в нем голубая. Даже самым длинным шестом нельзя достать до его дна. Источник находится на берегу Лосиной реки между Ассинибойном и Саскачеваном, примерно в 20 днях пути от торговой фактории на озере Виннипег. Здесь очень много соленых источников и озер, но мне никогда не приходилось видеть таких больших, как этот.

В фактории я встретился с одним белым человеком. Он сильно мной заинтересовался и убеждал уехать с ним в Англию. Но я боялся, что там он меня бросит и мне не удастся вернуться обратно в Соединенные Штаты к своим друзьям, если они еще будут живы к тому времени. Кроме того, я привык к охотничьему быту. Охота была для меня не только средством добывания пищи, но и большим удовольствием. Вот почему я отклонил предложение англичанина.

Среди индейцев, собравшихся весной у фактории был наш старый спутник и друг Пе-шау-ба. Как обычно вся зимняя и весенняя охотничья добыча, весь сахар и прочие богатства индейцев были отданы за виски. Когда они пропили все, на что можно было выменять водку, старая Нет-но-ква отправилась за 10-галонным бочонком рома, который припрятала в прошлом году за кучей отбросов позади фактории.

За этой длительной попойкой, сопровождавшейся жестокими ссорами и драками, последовали голод и нищета. Чтобы утолить голод, который уже сильно давал себя чувствовать, кто-то из индейцев предложил устроить состязание между многочисленными охотниками. Победителем должен был стать тот, кто добудет больше зайцев-беляков, чем остальные. В этом я превзошел даже Пе-шау-бу, моего первого учителя охотничьего искусства. Зато мне было далеко до него, когда дело шло о крупном звере.

От торговой фактории мы отправились дальше через Лебединую реку (Суон) и Ме-нау-ко-нос-киг по направлению к Ред-Ривер. Недалеко от Ме-нау-ко-нос-кига и Аис-суг-се-би, или Раковинной реки (Клам), истоки которых соединяются, мы задержались на некоторое время, чтобы поохотиться на бобров. В расстановке капканов нам помогал молодой индеец, по имени Нау-ба-шиш, недавно присоединившийся к нашей семье. Вскоре я обнаружил следы нескольких индейцев, прошедших здесь за два дня до нас и направлявшихся в ту же сторону. Решив с ними повидаться, я оставил старуху и детей на попечение Нау-ба-шиша, сел на самую выносливую лошадь и отправился по их следам через прерию. Спустя несколько часов я добрался до того места, где накануне стояла их палатка. Но тут моя лошадь наступила на ствол, лежавший поперек тропы, и тотчас из-под него вылетела степная куропатка. Испугавшись, лошадь шарахнулась в сторону я сбросила меня. Я упал сначала на ствол, а потом на землю. Повода из рук я не выпустил, и лошадь наступила мне передней ногой на грудь.

Прошло несколько часов, прежде чем мне удалось взобраться на лошадь. Я решил ехать дальше по следам индейцев, полагая, что доберусь до них скорее, чем до своей палатки. Прибыв к ним, я уже не был в состоянии сказать ни одного слова. Но, увидев, что я ранен, они проявили обо мне большую заботу. Увечье при падении оказалось очень серьезным, и я так и не смог от него полностью оправиться.

Я поехал за индейцами главным образом потому, что хотел расспросить их о Ва-ме-гон-э-бью, но они его не встречали. Тогда я решил оставить старую индианку на берегу Ме-нау-ко-нос-кига и одному отправиться к Ред-Ривер. У меня было четыре лошади. Одна из них, особенно выделявшаяся своей красотой и резвостью, считалась лучшей из 180 лошадей, пригнанных недавно отрядом воинов кри, ассинибойнов и оджибвеев, напавших на «индейцев с водопада»[66]. Отряд пробыл там около семи месяцев, напал на деревню, разграбил ее и, помимо многочисленных пленников, добыл 150 скальпов. Через десять дней после выезда от Ме-нау-ко-нос-кига я прибыл к торговой фактории на реке Маус-Ривер. Здесь я узнал, что Ва-ме-гон-э-бью находится в поселке Пембина на Ред-Ривер. Мистер Мак-Ки послал со мной человека, чтобы тот показал дорогу к верховьям Пембины. Там я встретил Аниба, купца, о котором уже говорил. Палатка тестя Ва-ме-гон-э-бью стояла примерно в одном дне пути от его дома. Но моего брата там не оказалось, а старик встретил меня очень холодно. Он жил с большой группой индейцев кри, занимавшей около 100 палаток. Почувствовав что-то неладное в его отношении ко мне, я провел ночь у одного знакомого старика. Утром наш хозяин сказал мне: «Боюсь, как бы не убили твою лошадь; ступай и посмотри, что с ней делают».

Я побежал в указанном направлении и увидел толпу юношей и мальчиков, которые, повалив мою лошадь на землю, избивали ее. Когда я к ним подошел, несколько человек держали лошадь за голову, а один стоял на ней и жестоко избивал. Приблизившись, я сказал ему: «А ну-ка, друг мой, слезь с лошади». Но он ответил: «И не подумаю». – «Тогда мне придется тебе помочь», – заявил я, столкнул его и отобрал у мальчишек поводья. Лошадь я отвел к палатке, но она была столь сильно изувечена, что так по-настоящему и не оправилась от побоев.

Я решил выяснить, чем же объяснялось такое недружелюбное отношение, и узнал причину; оказалось, что Ва-ме-гон-э-бью, поругавшись с тестем, выгнал свою жену. Во время ссоры были убиты лошадь и собаки тестя; молодые друзья решили отомстить за старика, прикончив мою лошадь. Когда я начал расспрашивать о причинах этой ссоры, у меня создалось впечатление, что вина Ва-ме-гон-э-бью была не столь уж велика. Он относился к своей жене не хуже других индейцев и бросил ее лишь потому, что тесть не хотел расставаться с дочерью и требовал, чтобы брат сопровождал его во всех походах и на охоте. Ва-ме-гон-э-бью, стремясь к большей независимости, решил разойтись полюбовно, но тут вмешались родичи жены. Поскольку я был здесь один, то начал побаиваться, что они пойдут по моему следу и на ближайшем ночлеге нападут на меня. Но этого не случилось, и на следующий день я уже прибыл в хижину, которую занимал Ва-ме-гон-э-бью со своей второй женой. С новым тестем брата я познакомился уже раньше. Выйдя из палатки, он поздоровался со мной и удивился, узнав, что я прибыл с Ме-нау-ко-нос-кига. В этой местности никто не предпринимает в одиночку такого длительного похода.

Я проохотился с друзьями нескольке дней, а затем в сопровождении Ва-ме-гон-э-бью и его жены отправился к Нет-но-кве.

Нам пришлось снова пройти через ту деревню, где индейцы хотели убить мою лошадь; старик, правда, переехал на другое место, но, узнав о нашем прибытии, тотчас явился в лагерь со своими братьями. Мы ночевали в палатке недалеко от дома торговца. Я решил бодрствовать, будучи уверен, что они ограбят нас или причинят какой-нибудь другой вред; но усталость превозмогла, и я скоро заснул. Поздно ночью Ва-ме-гон-э-бью разбудил меня и сказал, что старик прокрался в палатку и вытащил ружье у него из-под головы. Он признался, что не спал, когда старый индеец зашел в палатку, и из-под одеяла наблюдал за кражей ружья. Я начал стыдить брата за трусость и сказал, что он поделом лишился своего ружья, раз позволил старику унести его из-под носа. Тем не менее я сделал попытку вернуть ружье, но потерпел неудачу.

Мы еще не успели добраться до Маус-Ривер, как моя лошадь так сильно заболела и ослабла, что не могла нести даже жену Ва-ме-гон-э-бью. Поэтому нам пришлось остановиться на два дня, прежде чем продолжить путь. Мы сильно мучились от голода, так как за несколько дней подстрелили только одного тощего бизона; как раз в это время мы повстречались с несколькими индейцами кри во главе с неким О-ге-мах-вах-шишем (что означает Сын Вождя). Но они не только не помогли нам в беде, но и проявили явную враждебность. Я слышал, как они сговаривались о том, чтобы нас убить, так как у них произошла раньше ссора с какими-то оджибвеями. Они не хотели продать нам ничего, кроме маленького хомяка, и мы поспешили уйти от них как можно дальше. Мы уже два дня не имели крошки во рту, когда встретились с оджибвеем по имени Вауб-уче-чауке (Белая Цапля), который только что убил жирного лося.

С ним мы прожили, разделяя его палатку около месяца и не зная нужды. Этому индейцу было с нами по пути, и мы распрощались с ним только у реки Камышевого озера (Раш). Старая индианка перекочевала на расстояние четырех дней пути от фактории, где я ее оставил, и поселилась там с несколькими своими соплеменниками. Все три лошади, которых я до отъезда стреножил и выпустил на волю, чтобы они привыкли к местности, пали из-за плохого ухода. А ведь я так просил Нет-но-кву к началу зимы снять с них путы. Но она забыла это сделать. Лошадь, на которой я ездил к Ред-Ривер, тоже сдохла, и теперь у меня не осталось ни одной. Казалось, Нет-но-ква перестала считать меня членом своей семьи, а Ва-ме-гон-э-бью тоже ушел. Некоторое время я прожил совсем одиноким недалеко от фактории[67], пока купец Мак-Глис не обратил на меня внимания и не пригласил остаться у него. Он так уговаривал меня расстаться с индейцами, что иногда мне хотелось последовать его совету. Но, как только я начинал думать о том, что придется надолго связать себя с факторией, меня охватывало непреоборимое отвращение. Провести всю жизнь на охоте – вот судьба, достойная зависти, судьба, которая не могла идти в сравнение с жалким существованием на фактории.

В сопровождении пяти французов и индианки из племени оджибвеев я отправился по поручению мистера МакТлиса к фактории, расположенной в верхнем течении Ме-нау-ко-нос-кига. Мы захватили с собой мяса из расчета, что есть в дороге придется только один раз, и расправились с ним в первый же вечер. На третий день, добравшись до небольшой речушки с соленой водой, мы увидели человека, сидящего около нее на холме. Мы поднялись к нему, но он ничего не ответил на наши расспросы. Тогда мы стали его трясти, чтобы привести в чувство, но незнакомец окоченел от мороза и, когда его отпустили, упал не сгибаясь. Индеец еще дышал, хотя члены его уже потеряли подвижность, а сам он походил на труп. Рядом валялись небольшой котелок, охотничья сумка с кремнем и кресалом, шило для шитья мехов и пара мокасин. Мы испробовали все способы, чтобы вернуть его к жизни, но безуспешно. Считая, что он умер, я посоветовал французам доставить его обратно на факторию, из которой мы вышли, чтобы предать труп земле по всем правилам. Так они и сделали. Позднее я узнал, что незнакомец испустил последний вздох через два часа после выхода французов в обратный путь. Оказалось, что его выгнали из торговой фактории в верховьях реки, считая, что он дармоед. Индеец отправился в дорогу почти без продуктов и остановился около палатки Ва-ме-гон-э-бью. Тот накормил его и предложил еды на дорогу. Но незнакомец отказался, сказав, что не нуждается в пище. Уже тогда он был крайне слаб. Целых два дня он протащился до того места, где мы его нашли, хотя расстояние было совсем незначительным. После ухода французов, забравших с собой тело, я отправился в путь с индианкой из племени оджибвеев, и вскоре мы пришли к Ва-ме-гон-э-бью.

Там я провел целый месяц, охотясь вместе с братом, когда к нам пришла разыскавшая меня Нет-но-ква. Ва-ме-гон-э-бью последовал моему совету и ушел охотиться на бобров в указанное мною место на Раковинной реке, а мы с Нет-но-квой вернулись к Ме-нау-ко-нос-кигу, где занялись сахароварением.

В нашей группе было десять костров [то есть десять палаток], и, когда сезон сахароварения закончился, мы все сообща отправились промышлять бобров. При такой совместной охоте добыча обычно делится поровну, но на этот раз мы договорились, что каждый оставит себе то, что убьет. За три дня я заготовил столько бобровых шкурок, сколько мог с собой унести. Но при таких быстрых охотничьих походах на большие расстояния много мяса с собой не понесешь, и вся наша группа вскоре начала голодать. Большинство охотников, в том числе и я, так ослабели, что не могли даже промышлять вдали от палаток.

Однажды, когда лед в озере уже наполовину покрылся водой, я заметил на болоте примерно в миле от лагеря свежие следы лося. Выследив зверя, я убил его. Первую охотничью удачу решили отметить пирушкой, и все мясо было съедено за один день.

Вскоре после этого все индейцы из ближайших окрестностей собрались у устья реки, находившегося в двух днях пути от нас. Там мы снова встретили Ва-ме-гон-э-бью, удачно поохотившегося на Раковинной реке. Мы остановились у торговой фактории примерно в миле от озера и пьянствовали там, пока не спустили все меха. Тогда наша семья в сопровождении одного Ва-ме-гон-э-бью вернулась к устью реки. Идти было далеко, и мы не взяли собак в каноэ. Они бежали рядом по берегу, вспугнули лося и загнали в озеро; на каноэ мы преследовали его и застрелили, когда он вышел из воды. .

Примерно в то время мы встретились со старым вождем оттава Ва-ге-то-та-гуном (Тот, у Кого Есть Колокольчик), которого все обычно звали Ва-ге-то-той. Он был родичем Нет-но-квы. У старика было две жены, и его семья занимала три палатки. У одного из его сыновей тоже было две жены. Мы пробыли вместе два месяца, и каждое утро старик приглашал меня с собою на охоту. Промышляя вместе со мной, он всегда отдавал мне всю добычу или по крайней мере большую ее часть. Старый индеец приложил много труда, чтобы научить меня охотиться на болотных лосей и других пугливых даивотных. Ва-ме-гон-э-бью с женой к тому времени покинули нас и отправились к Ред-Ривер. Индейцы считают, что у болотного лося инстинкт самосохранения развит значительно сильнее, чем у многих других даивотных, и думают, что он может долго оставаться под водой. Двое индейцев из группы Ва-ме-гон-э-бью, [люди не лживые, возвратились однажды вечером с охоты и рассказали нам, что молодой муз (болотный лось), загнанный ими в маленький пруд, нырнул в средину. Они до вечера стерегли его на берегу, куря табак; во всё время не видали они ни малейшего движения воды, ни другой какой-либо приметы скрывшегося муза и, потеряв надежду на успех, наконец возвратились.

Несколько минут по их прибытии, явился одинокий охотник со свежею добычею. Он рассказал, что звериный след привел его к берегам пруда, где нашел он следы двух человек, повидимому прибывших туда с музом почти в одно время. Он заключил, что муз был ими убит; сел на берег и вскоре увидел муза, привставшего тихо над неглубокою водою, и застрелил его в пруду.

Индийцы полагают, что муз животное самое осторожное и что достать его весьма трудно. Он бдительнее, нежели дикий буйвол (bison, bos americanus) и канадский олень (karibou), и имеет более острое чутье. Он быстрее лося, осторожнее и хитрее дикой козы (l’antilope). В самую страшную бурю, когда ветер и гром сливают свой продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя, если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукою человеческой, муз уже слышит. Он не всегда убегает, но перестает есть и вслушивается во все звуки. Если в течение целого часа человек не произведет никакого шума, то муз начинает есть опять, но уж не забывает звука, им услышанного, и на несколько часов осторожность его остается деятельнее.]

Ва-ге-то-та-гун, индейский вождь, с которым мы тогда жили, пользовался любым случаем, чтобы поведать мне о повадках болотного лося и других промысловых животных, и всегда очень радовался моим охотничьим удачам. Когда пришло время расстаться, он собрал всех молодых охотников и пригласил пойти охотиться на целый день. К нам присоединилось даже несколько молодых женщин. Старик убил жирного лося и подарил его мне.

Местность между озером Виннипег и Гудзоновым заливом – ровная и заболоченная; здесь водится много оленей-карибу. К западу отсюда, у рек Ассинибойи и Саскачеван, раскинулась прерия, где пасутся лоси и бизоны. Карибу никогда не заходят на пастбища лосей, и наоборот.

Глава VII

Вождь предлагает мне жениться на одной из его дочерей. – Воровство и пьянство. – Как преследуют лося. – Эпидемия и повальная гибель бобров. – Брачное предложение а-го-квы. – Лагерь привидений в долине «Двух убитых». – Индейское ухаживание. – Душевное заболевание. – Приступ безумия и попытка самоубийства. – Игроки. – Разные брачные предложения. – Мое обручение и женитьба.

С наступлением весны мы возвратились к старому месту нашей стоянки неподалеку от Ме-нау-ко-нос-кига, где обычно варили сахар. Так как мне совсем не хотелось быть с индейцами в этот период попоек, я решил убедить старую Нет-но-кву не следовать за ними к фактории. Растолковав ей, как глупо тратить все наши меха на покупку бесполезного и к тому же ядовитого зелья, я очень обрадовался, что она поддалась уговорам и последовала за мной в ту местность, где было решено разбить наш охотничий лагерь.

Нет-но-ква пошла прощаться с Ва-ге-то-той; когда она вернулась, я сразу же заметил, что произошло что-то необычное. Отведя меня в сторону, она сказала: «Сын мой, ты видишь, я старею; мне уже трудно шить тебе мокасины, выделывать и сохранять шкурки и выполнять всю другую работу по хозяйству. Ты стал уже настоящим мужчиной и охотником. Тебе подобает иметь молодую и сильную жену, которая смотрела бы за твоим имуществом и вела хозяйство. Ва-ге-то-та, человек достойный и уважаемый всеми индейцами, предлагает тебе в жены свою дочь. Ты обретешь могущественного друга и покровителя, который поможет тебе в трудную минуту, а с моих плеч будет снята часть труда и забот о нашей семье».