– Добрые духи разносят тайны своего конунга?

– Не сердись, уйко Перемысл. – Неждана ласково погладила его руку. – В Пскове ты спрятал единственного мстителя за свою сестру и мою мать. Если кривичи доберутся до него…

– Его никто не найдет. Он давно женат на славянке, и его давно зовут Ратимилом. Оставь все страхи. Он нанесет удар, когда конунг Олег уведет нас из Старой Русы. Не раньше. – Перемысл двинулся было к дверям, но остановился. – Конунг потакает тебе, и ты стала очень своенравной. Но запомни: я – старший твоего рода, Неждана, и я знаю имя твоего доброго духа, нашептавшего об Изборске.

– Уйко Перемысл… – Неждана вдруг начала краснеть.

– Я подумаю.

Когда Перемысл, больше озабоченный тем, что тайна совета Малой Думы стала известна племяннице, чем судьбой Ратимила, шел по переходу, его нагнал гридин.

– Конунг повелел найти тебя, воевода.

Перемысл свернул к покоям Олега, но стража сказала, что конунг в тайной комнате. Воевода знал ее. Это была не пыточная, а как бы предпыточная: здесь проводились тайные допросы. Войдя, увидел сидевшего в кресле Олега, неизвестного простолюдина перед ним на коленях и Хальварда у маленького зарешеченного оконца.

– Люди Хальварда отловили эту гадину, – брезгливо вымолвил Олег. – Это – рус, сбежавший от меня к рогам. Он расспрашивал обо мне.

– Что я должен сделать, чтобы ты простил меня, конунг? – робко вопрошал соглядатай. – Я хочу вернуться к жене и детям.

– Ты увидишь смерть своей жены и своих детей, если не скажешь, с какой целью тебя прислали. – Хальвард говорил, выделяя каждое слово. – Два дня с тебя не спускали глаз, я знаю все твои вопросы. Теперь конунг хочет услышать твои ответы. Кто тебя послал в Старую Русу?

– Никто. Я… Я сбежал от рогов. Я тосковал по семье.

– И за два дня ни разу не спросил, живы ли твои дети. Так кто же тебя послал? Ты знаешь, что третий раз конунг не спрашивает, дальше спрашивает палач.

– Орогост, – тихо признался перебежчик, опустив голову.

– Что ты должен был выведать?

– Не пропадала ли пять лет назад славянка или русинка и как ее имя.

– Откуда роги знают, кто у нас пропал пять лет назад?

– Не знаю. Клянусь Перуном, не знаю. Говорили… Дружинники Орогоста говорили, что к рогам перебежал палач самого Рюрика. Они хотели поднять его на копья.

– За что же они хотели поднять на копья перебежчика?

– Слышал, что он заманил их на Ильмень под мечи варягов.

Олег и Перемысл переглянулись. А Хальвард спокойно вершил привычное дело: допросы лазутчиков и пленных.

– Но так и не подняли?

– Конунг Рогхард запретил его трогать.

– За какую услугу?

– Не ведаю. Знаю, что… – Перебежчик замолчал.

– Что ты знаешь?

– Из Полоцка в Киев ушло посольство во главе с самим Рогдиром. И еще… Я буду жить?

– Ты не на торгу. Ты – у конунга русов, которому изменил. Твоя смерть может быть либо мучительной и медленной, либо скорой и безболезненной. Выбирай.

По лицу перебежчика текли слезы. Он боялся пошевелиться, боялся утереть их. Но молчал.

– Выбирай, – сурово повторил Хальвард. – Третий раз конунг не спрашивает никогда, ты знаешь наши обычаи.

– Я должен был выведать, кто конунгу Олегу дороже всех.

– Увести, – приказал Олег. – Приковать к стене, не спускать глаз.

Хальвард позвал стражу, ушел лично удостовериться, как будет исполнено повеление. Конунг и Перемысл остались одни.

– Рогхард хочет схватить меня за сердце, – угрюмо сказал Олег. – Проверь окружение Нежданы и усиль ее стражу.

– Будет исполнено, конунг. – Перемысл помолчал. – Неждана знает о твоем повелении отдать Изборск кривичам.

– Я и не думал, что дело сладится так быстро. – Олег неожиданно улыбнулся. – Ты принес мне добрую весть, Перемысл. Запрети ей охоты и дальние прогулки.

– Она строптива и своенравна, конунг.

– Моим именем.

Вернулся Хальвард. Доложил, что лазутчика приковали к стене в пыточной подклети, вновь отошел к оконцу. Олег долго молчал, размышляя. Потом сказал:

– Пошлешь в Киев самого надежного из своих людей. Он должен убить Рогдира даже ценою собственной жизни. Только это может разрушить союз Аскольда и Рогхарда.

– Я разрушу его, конунг.

– И еще. Сигурд слишком юн, чтобы служить послом. Но я не меняю своих решений, и с посольством он поедет. Изыщи способ, Хальвард, задержать его в пути с каким-либо поручением, не обидным для его чести. Моим послом будет Перемысл.

2

Бурная весна всегда бодро влияла на Рюрика. Угнездившаяся в нем с отроческих времен привычка, что с весны начинается жизнь воина, не оставила его и ныне. Он чувствовал знакомый прилив сил и жажду деятельности, и даже боли в спине и ломота в суставах не то чтобы оставили его, но помаленьку исчезали, отступали в глубину, затаивались до глухой осенней поры, когда дружинники расселялись по зимовьям и становищам, лодьи вытаскивали на берег и все замирало в безлюдье и тишине. Птицы отлетали на юг, звери уходили в чащобы, и он, князь Новгорода, покидал Городище, где обычно стоял с дружиной, перебираясь в глухую укрепленную усадьбу.

Он построил это Городище после убийства Трувора Белоголового. Хорошо запомнив внезапный бунт новгородцев под началом Вадима Храброго, Рюрик не рисковал более: он вообще стремился не повторять собственных ошибок. И договорился с Новгородом, что князь отныне будет стоять с дружиной не в самом городе, а в укрепленном Городище, а в Новгород наезжать на советы, суд и расправу. И все с этим согласились, потому что раздельная жизнь устраивала как новгородцев, так и Рюрика с его мощной и хищной ватагой. За Новгородом оставалась обязанность охранять Городище в зимнее время, возвращать ему жизнь весной и особыми гонцами извещать своего князя, что все готово к переезду.

Но куда раньше этих весенних гонцов из Новгорода к Рюрику прибыл посланец Вернхира.

– Роги знали, что конунг Олег везет мое золото?

– Вернхир сказал: откуда роги могли знать, что конунг Олег везет твое золото, князь Рюрик? Так мне велено передать, и так я передаю.

– Со двора не отлучайся. Когда велю, поедешь к Вернхиру. Ступай.

«Откуда» означало «из чьих уст», и, отпустив гонца, Рюрик крепко задумался. Он более ни разу не прикасался к зелью берсерков – да у него уже не было ни зелья, ни берсерков, – весенние ветры выдули туман из головы, и князь обрел не только ясность мысли, но и память. И сейчас, оставшись один, неторопливо восстанавливал весь разговор с Олегом. Здесь нельзя было спешить, здесь имело значение каждое слово и точное время, когда это слово было сказано. Он вспомнил, как складывалась их беседа, так похожая на поединок, и в конце концов пришел к выводу, что слова о золоте для Киевского похода были произнесены в самом начале. Они уточнялись под крики забиваемого батогами палача, затем – в ночном разговоре… «Я собирался позвать ката из сеней», – вдруг подумал Рюрик и впервые вспомнил о слуховом прорубе над дверью. Именно через этот проруб он и намеревался кликнуть Клеста, но, пропустив в самом начале поединка два продуманных удара Олега, напрочь забыл об отверстии, и их разговор, конечно же, слышали в сенях. Там был боярин и… и Клест, но палача забили насмерть. Когда смолкли его крики, Рюрик и Олег вышли удостовериться. Клест был мертв, но его нельзя было узнать, потому что били не столько по телу, сколько по лицу. Расчетливо – по лицу: значит, это мог быть и не Клест.

Додумавшись до этого, Рюрик не стал спешить. От начальника стражи он выяснил, кто был отнаряжен в тот день, тайно допросил их и окончательно удостоверился, что уйти к рогам и рассказать о золотом обозе мог только Клест. И это испугало его: палач слишком многое знал.

Еще раз все продумав и убедившись, что случилось именно так, Рюрик повелел, чтобы боярин и двое стражей-исполнителей явились к нему.

– Ты поведал прийти, – сказал боярин; двое стражников стояли по обе его стороны; это настораживало, и голос боярина звучал напряженно. – Я пришел, конунг и князь.

Рюрик молча смотрел на него. Он не пугал: он вспоминал, как долго и как старательно служил ему этот славянин, за отвагу и дельные советы вознесенный им на вершину. Он дал ему все: власть, славу, богатство. За что же он так отблагодарил своего конунга? Перестарался, схитрив и обманув, или заранее обеспечил себе дорогу к рогам, прикинув лисьим умишком, что конунг теряет опору в дружине и в Новгороде? Впрочем, это сейчас уже не имело значения.

– Ты помнишь мое повеление схватить Клеста и забить его под этим окном?

– Да, конунг и князь.

Голос боярина дрогнул: точно так же, как и тогда, сухой перст конунга уперся в маленькое оконце. Рюрик уловил эту дрожь, но виду не подал.

– Как ты исполнил его?

– Я приказал схватить Клеста и забить его батожьем под окном. Ты сам видел, конунг…

– Кого? – Рюрик резко подался вперед. – Кого я увидел в той груде мяса? Молчишь?.. У тебя есть семья, боярин. Есть дети, жена. Я не отдам твой дом на поток, а детей не продам в рабство, если ты скажешь, кого я увидел.

– Конунг и князь. – Боярин рухнул на колени. – Конунг и князь…

– Встань, – брезгливо сказал Рюрик. – Варяги умирают стоя. Или ты уже не варяг и тебя следует забить батожьем, как того… Кого?

Боярин тяжело поднялся с колен. Но молчал, опустив голову.

– Я знаю, сколь упрямы славяне. Но ты стал варягом, дав мне клятву на верность и отрешившись от племени и рода своего.

– Я только передал страже твое повеление, конунг и князь.

– Где вы взяли того человека? – спросил Рюрик стражников. – У боярина замутилась память.

– Во дворе, князь Рюрик. В сенях никого не было, и тогда боярин указал нам на твоего дворового раба.

– Верно ли говорят стражники, боярин?

– Да, конунг. Так было, но я хотел…

– Ты опоздал с признанием, и дети твои уйдут с первым караваном в цепях. Жену я пощажу: пусть она помучается подольше без мужа, без детей и без имущества.

– Пощади, конунг! Не для себя, для детей молю о пощаде!

– Поздно. На мечи!

Воины выхватили мечи, одновременно вонзили их в боярина и подняли его дергающееся тело на вытянутых руках. Рюрик терпеливо дождался, пока боярин перестал хрипеть, и приказал:

– Бросьте у крыльца. И вернитесь.

Стражники молча выдернули мечи, выволокли тело, вернулись.

– Вы оба достойны смерти за умолчание. Но если вы привезете голову Клеста, я забуду вашу вину. Ступайте, ищите и исполните.

3

С приглашением переехать в Городище прибыл не гонец и даже не посол, а сам новгородский посадник Воята. Рюрик увидел в этом добрый знак и принял посадника с честью. Когда с официальной частью было покончено, оба отпустили свои свиты и остались в застолье с глазу на глаз.

– Новгород – буйный город, князь Рюрик, – сказал посадник. – В нем иногда побеждают концы, позабывшие о началах. Те, кто навестил тебя зимой, не выражают воли лучших людей великого города.

– Обиды недолго живут в моем сердце, посадник.

Воята был значительно моложе Рюрика, но прекрасно понимал, что все наоборот. Сердце старого варяга было гнездом обид, а они покидали его долго, медленно и неохотно. Но, несмотря на молодость, посадник был весьма умен, многое знал и умел многое предвидеть. Предстоящая война с Киевом прерывала торговлю по пути из варяг в греки и грозила Новгороду большими убытками. Предотвратить ее было уже невозможно, но хоть как-то смягчить неминуемые для торгового города потери следовало: ради этого он и приехал к Рюрику лично.

– Сладкая соль Византии и горькая соль Балтики всегда спорили между собой, но судьба Новгорода решается не на улицах, где за криками и непременной дракой не слышно разумного слова. Она решается в гриднице посадника, где собираются два ста золотых поясов, представляющих весь новгородский люд, князь Рюрик.

– Мне это известно, посадник, и я сдержал свои обиды.

– Торговые гости – люди осторожные, но разговорчивые, князь. Новгород много знает, о многом шумит, но он готов приветствовать твой союз с конунгом русов.

«Мой союз с Олегом, а не с Новгородом, – отметил про себя Рюрик. – Это значит, что без платы они ничего не дадут. Ну что же, это даже лучше: плата требует больших обязательств». И сказал:

– У Новгорода – мудрый посадник. Он умеет считать завтрашние выгоды, не отказываясь от сегодняшних барышей.

– Боюсь, что сегодня потерь будет больше, чем прибыли, – улыбнулся Воята. – И главная потеря – твоя старшая дружина и все силы конунга Олега.

– Я прикрою торговый путь до озера Нево, а от рогов Новгород прикроет себя сам.

– Значит ли это, что ты, князь Рюрик, не будешь настаивать на участии нашей дружины в общем походе?

– Если Новгород не запретит своей молоди пойти с конунгом Олегом по доброй воле.

– Поглядеть мир, набраться ума да шевельнуть молодецким плечом юности только во здравие, – сказал Воята. – Хочу думать, что ты, князь, не позабудешь и о мужах, коим лето дает возможность нажить для семей хлеб на зиму. На полдень[8] путь для многих будет закрыт, а на полночь[9] не все прокормятся.

– Лучшие лодейщики, кормчие и гребцы – в Новгороде, посадник. Конунг Олег очень рассчитывает на них.

– Ударим по рукам к взаимной выгоде и закрепим добрым пиром в посадничьей гриднице.

Воята опять улыбнулся, и даже Рюрик чуть дрогнул узкими губами. Оба были вполне довольны взаимными уступками, легко и просто оговорив важные вопросы в непринужденной, почти дружеской обстановке. Новгородский посадник обеспечил добрым заработком рабочий люд города на время неминуемого разрыва торговли с югом, а Рюрик заручился моральной поддержкой богатого и влиятельного города.

На седьмой день по переезде в Городище Рюрик – в белых одеждах, без брони, шлема и оружия – переправился через Волхов и во главе торжественной процессии двинулся к круглой дубовой роще на холме, в центре которой располагалось капище Перуна. За ним следовали семеро волхвов, посадник Воята в сопровождении именитых людей – «золотых поясов» Новгорода, и толпа жителей. Был четверг, день Перуна и первое возжигание костров святилища. Рюрик чтил своего Одина, но волхвы были немалой силой, и он всегда пользовался своим правом первым принести жертву чужому богу. Это было сродни военной хитрости, которую столь ценил его собственный суровый бог.

Миновав рощу, процессия вышла на расчищенную поляну, в центре которой возвышался грубо вытесанный из цельного дуба бог-громовержец. Семь кострищ с заранее заготовленными сухими дровами окружали идола, и Рюрик остановился. Волхвы молча обогнули его, и каждый прошел к своему кострищу. Князь медленно и торжественно поднял руку, и жрецы тотчас же вздули пламя под кострами. Выждав, когда огни разгорятся, Рюрик змейкой обошел их по окружности, очистившись у каждого из семи костров, и встал лицом к Перуну.

– Великий и грозный повелитель небес, владыка громов и молний! – громко возвестил он. – Рюрик, князь Новгородский, просит милости твоей для великого города и всей земли Новгородской. Простри могучую длань свою над городом и его силой, над мужами и женами, над семьями и родами, прикрой нас от мора, глада и пожара, защити от врагов очаги наши и корабли наши, приумножь силы наши и богатства наши, и я, князь Новгородский, воздам тебе от добычи своей. Прими с благосклонностью мой залог!

Рюрик шагнул к идолу, достал из-за пояса золотую стрелу и с силой вонзил ее в подножие столба. Отступив, низко поклонился, повернулся лицом к толпе и воздел обе руки:

– Слава Перуну!

– Слава! Слава! Слава!