Метро
Дорогие москвичи и гости столицы!
Московский Метрополитен – транспортное предприятие, связанное с повышенной опасностью.
«Тот, у кого хватит храбрости и терпения
всю жизнь вглядываться во мрак,
первым увидит в нём проблеск света»
Хан
Глава 1
Кто это там? Эй, Артём! Глянь-ка!
Артём нехотя поднялся со своего места у костра и, перетягивая со спины на грудь автомат, двинулся во тьму. Стоя на самом краю освещённого пространства, он демонстративно, как можно громче и внушительней, щёлкнул затвором и хрипло крикнул:
- Стоять! Пароль!
Из темноты, откуда минуту назад раздавался странный шорох и глухое бормотание, послышались спешные, дробные шаги. Кто-то отступал вглубь туннеля, напуганный хриплым Артёмовым голосом и бряцанием оружия. Артём спешно вернулся к костру и бросил Петру Андреевичу:
- Да нет, не показалось. Не назвался, удрал.
- Эх ты, раззява! Тебе же было сказано: не отзываются – сразу стрелять! Откуда ж тебе знать, кто это был? Может, это чёрные подбираются!
- Нет… Я думаю, это вообще не человек был… Звуки очень странные… Да и шаги у него не человеческие были. Что же я, человеческих шагов не узнаю? А потом, если бы это чёрные были, так разве они хоть раз вот так убежали? Вы же сами знаете, Пётр Андреич – все последние разы чёрные сразу вперёд бросались – и на дозор нападали с голыми руками, и на пулемёт шли в полный рост. А этот удрал сразу… Какая-то трусливая тварь.
Ладно, Артём! Больно ты умный! Есть у тебя инструкция – и действуй по инструкции, а не рассуждай. Может, это лазутчик был. Увидел, что нас здесь мало – и, превосходящими силами… Может, нас сейчас здесь прихлопнут за милую душу, ножом по горлу, и станцию всю вырежут, вон как с Полежаевской вышло, а всё потому, что ты вовремя не срезал гада… Смотри у меня! В следующий раз по туннелю за ними бегать заставлю!
Артём поёжился, представляя себе туннель за пятисотым метром и то, что туда однажды придётся идти. Это было действительно страшно. За пятисотый метр на север не отваживался ходить никто. Патрули доезжали до трёхсотого и, осветив пограничный столб прожектором со своей дрезины и убедившись, что никакая дрянь не перепозла за него, торопливо возвращались. Разведчики, здоровые прожжённые мужики, бывшие морские пехотинцы, и те останавливались на четырёхсот восьмидесятом, прятали горящие сигареты в ладонях и замирали, прильнув к приборам ночного видения. А потом медленно, тихо отходили назад, не спуская глаз с туннеля и ни в коем случае не оборачиваясь к нему спиной.
Дозор, в котором они были, стоял на пятисотом метре, в пятидесяти метрах от пограничного столба. Но граница проверялась раз в день, и осмотр закончился уже несколько часов назад. Теперь их пост был самым крайним, а за те часы, которые прошли со времени последней проверки, все твари, которых патруль мог спугнуть, наверняка снова начали подползать. Тянуло их как-то на огонёк, поближе к людям…
Артём уселся на своё прежнее место и спросил:
- А что там с Полежаевской случилось?
И хотя он уже знал эту леденящую кровь историю, ему рассказывали её уже челноки на станции, но его тянуло послушать её ещё раз, как неудержимо тянет детей на страшные байки о безголовых мутантах и упырях, похищающих младенцев.
- С Полежаевской? А ты не слышал? Странная история с ними вышла. Странная и страшная. Сначала у них разведчики стали пропадать. Уходили в туннели и не возвращались. У них, правда, салаги разведчики, не то что наши, но у них ведь и станция поменьше, и народу там не столько живёт… Жило. Так вот, стали, значит, у них пропадать разведчики. Один отряд ушёл – и нет его. Сначала они думали, что он задерживается, а у них там ещё туннель петляет, ну совсем как у нас (Артёму стало не по себе при этих словах), и ни дозорам, ни тем более со станции, ничего не видно, сколько не свети. Так их нет и нет, полчаса их нет, час их нет, два их нет. Казалось бы, ну уж где там пропасть, - всего ведь на километр уходили, им ведь и запретили дальше идти, да они и сами не дураки… В общем, так их и не дождались, послали усиленный дозор их искать, ну те их искали-искали, кричали-кричали, но всё зря. Нету. Пропали. И ладно ещё, что никто не видел, что с ними случилось. Плохо ведь что – слышно ничего не было… Ни звука. И следов никаких.
Артём уже начал жалеть, что попросил Петра Андреича рассказать о Полежаевской. Пётр Андреич то ли был более осведомлён, то ли сам выдумывал, только рассказывал он такие подробности, какие и не снились челнокам, уж на что те были и мастера и любители рассказать байку и сообщить последние новости. И от подробностей этих мороз шёл по коже, и совсем уж неуютно становилось даже у костра, и любые, даже совсем безобидные шорохи из туннеля будоражили воображение.
- Ну так вот. Ну, стрельбы слышно не было, те и решили, что разведчики, наверное, ушли от них – недовольны, может, чем-то были, ну и сбежали. Ну и шут с ними. Хотят лёгкой жизни, хотят со всяким отребьем мотаться, с анархистами всякими, пусть себе мотаются. Так и решили. Так им проще было думать. Спокойнее. А через неделю ещё одна разведгруппа пропала. Те вообще не должны были за семьсот метров заходить. И опять та же история. Ни звука, ни следа. Как в воду канули. Тут у них на станции уже забеспокоились. Это уже непорядок – когда за неделю два отряда исчезают. С этим уже надо что-то делать. Меры, значит, принимать. Ну, они выставили на трёхсотом метре кордон. Мешков с песком натаскали, пулемёт установили, прожектор, по всем правилам фортификации. Послали на Беговую гонца – у них там с Беговой и с 1905 года конфедерация, раньше Октябрьское Поле тоже было с ними, но потом там что-то случилось, никто не знает точно, что, авария какая-то, и жить там стало нельзя, и с него все разбежались, ну да это неважно. Послали они на Беговую гонца – предупредить, что что-то неладное творится, и о помощи в случае чего попросить. И не успел первый гонец до Беговой добраться, дня не прошло – они ещё ответ обдумывали – как прибегает второй, весь в мыле, и рассказывает, что усиленный кордон их весь погиб, ни единого выстрела не сделав. Всех перерезали. И словно во сне зарезали – вот что страшно-то! А ведь они и не смогли бы заснуть после всего страха, не говоря уж о приказах и инструкциях. Тут на Беговой поняли, что если уж сейчас ничего не сделать – скоро та же петрушка и у них начнётся. Снарядили ударный отряд – около сотни человек, пулемёты, гранатомёты, профессионалы, ветераны… У них, конечно, заняло это времени порядком. Дня полтора. Гонцов они пока обратно отослали, с обещанием помочь. И через полтора дня отправили этот отряд на помощь. А когда отряд вошёл на Полежаевскую, там уже ни одной живой души не было. И тел не было, только кровь повсюду. Вот так вот. И чёрт знает, кто это сделал. Я вот не верю, что люди такое вообще сделать могут.
- А с Беговой что стало? – не своим голосом спросил Артём.
- Ничего с ними не стало. Увидели, что такое дело, и взорвали туннель, который к Полежаевской вёл. Там такой завал, я слышал, метров сорок засыпано, без техники не разгребёшь, да и с техникой-то, пожалуй, не очень, а где её возьмёшь, технику? Она уже лет пятнадцать как сгнила напрочь, техника-то…
Пётр Андреич замолчал, глядя в огонь. Артём кашлянул негромко и признался:
- Да… Надо, конечно, было стрелять… Дурака я свалял.
С юга, со стороны станции, послышался крик:
- Эй там, на пятисотом! У вас всё в порядке?
Пётр Андреич сложил руки рупором и прокричал в ответ:
- Подойдите поближе! Дело есть!
Из туннеля, от станции, светя карманными фонарями, к ним приближались три фигуры, наверное, дозорные со трёхсот пятидесятого метра. Подойдя к костру, они потушили фонари, и присели рядом.
- Здорово, Пётр! Это ты сегодня здесь? А я думаю, - кого сегодня на пятисотый поставили? – поздоровался их старший, выбивая из пачки папиросу.
- Слушай, Андрюха! У меня парень видел здесь кого-то. Но выстрелить не успел… В туннель отошло. Говорит, на человека похоже не было.
- На человека не похоже? А как выглядит-то? – обратился тот к Артёму.
- Да я и не видел… Я только спросил пароль, и оно сразу обратно бросилось, на север. Но шаги не человеческие были – лёгкие какие-то, и очень частые – как будто у него не две ноги, а четыре…
- Или три! – подмигнул Андрей Артёму, делая страшное лицо. Артём поперхнулся, вспомнив истории о трёхногих людях с Филёвской линии, где часть станций лежала на поверхности, и туннель шёл совсем неглубоко, так что защиты от радиации не было почти никакой. Оттуда и расползалась по всему метро всякая трёхногая, двухголовая и прочая дрянь.
Андрей затянулся папиросой и сказал своим:
- Ладно, ребята, если мы уже пришли, то почему бы здесь не посидеть? К тому же, если у них тут опять трёхногие полезут – поможем. Эй, Артём! Чайник есть у вас?
Пётр Андреич встал сам, налил в битый и закопченный чайник воды из канистры и повесил его над огнём. Через пару минут чайник загудел, закипая, и от этого звука, такого домашнего и уютного, Артёму стало теплее и спокойнее. Он оглядел сидящих вокруг костра людей – все крепкие, закалённые непростой здешней жизнью, надёжные люди. Этим людям можно было верить, на них можно было положиться. Их станция всегда слыла одной из самых благополучных на всей линии, - и всё благодаря тем людям, которые тут подобрались. И всех их связывали тёплые, почти братские отношения.
Артёму было уже за двадцать, и родился он ещё там, наверху, и был он ещё не такой худой и бесцветный, как все родившиеся в метро, не осмеливавшиеся никогда показываться на поверхность, боясь не только радиации, но и испепеляющих, губительных для подземной жизни солнечных лучей. Правда, Артём и сам в сознательном возрасте бывал наверху всего раз, да и то только на мгновенье – радиационный фон там был такой, что чрезмерно любопытные изжаривались за пару часов, не успев нагуляться вдоволь и насмотреться на диковинный мир, лежаший сверху.
Отца своего он не помнил совсем. Мать жила с ним до пяти лет, они жили вместе, на Тимирязевской, долго там жили, несколько лет, и хорошо всё у них было, жизнь текла ровно и спокойно, до того самого дня, когда Тимирязевская не пала под нашествием крыс.
Крысы, огромные серые мокрые крысы, хлынули однажды безо всякого предупреждения, из одного из тёмных боковых туннелей. Он уходил вглубь незаметным ответвлением от главного северного туннеля, и спускался на большие глубины, чтобы затеряться в сложном переплетении сотен коридоров, в лабиринтах, полных ужаса, ледяного холода и отвратительного смрада. Этот туннель уходил в царство крыс, место, куда не решился бы ступить самый отчаянный авантюрист, и даже заблудившийся и не разбирающийся в подземных картах и дорогах скиталец, остановясь на его пороге, животным чутьём определил бы ту чёрную и жуткую опасность, которая исходила из него, и шарахнулся бы от зияющего провала входа, как от ворот зачумлённого города.
Никто не тревожил крыс. Никто не спускался в их владения. Никто не осмеливался нарушить их границ.
И тогда они пришли сами.
Много народу погибло в тот день, когда живым потоком гигантские крысы, такие большие, каких никогда не видели ни на станции, ни в туннелях, затопили и смыли и выставленные кордоны, и станцию, погребая под собой и защитников, и население, заглушая стальной массой своих тел их предсмертные вопли, полные боли и отвращения. Пожирая всё на своём пути, и мёртвых, и живых людей, и своих убитых собратьев, слепо, неумолимо, движимые непостижимой человеческому разуму силой, крысы рвались вперёд, всё дальше и дальше.
В живых остались всего несколько человек, не женщины, не старики и не дети – никто из тех, кого обычно спасают в первую очередь, а пять здоровых мужчин, сумевших опередить смертоносный поток. И только потому обогнавших его, что стояли они с дрезиной на дозоре в южном туннеле, и заслышав крики со станции, один из них бегом бросился проверить, что случилось. Станция уже гибла, когда он увидел её в конце перегона. Уже на входе он понял по первым крысиным ручейкам, просочившимся на перрон, что случилось, и повернул было назад, зная, что ничем он уже не сможет помочь тем, кто держит оборону станции, как его дёрнули сзади за руку. Он обернулся, и женщина с искажённым от страха лицом, тянувшая его настойчиво за рукав, крикнула ему, пытаясь пересилить многоголосый хор отчаяния:
- Себя не жалко! Пусть он – живёт! Спаси его, солдат! Пожалей!
И тут он увидел, что тянет она ему в своей руке – детскую ручонку, маленькую пухлую ладонь, и схватил эту ладонь, не думая, что спасает чью-то жизнь, а потому, что назвали его солдатом, и попросили – пожалеть. И, таща за собой ребёнка, а потом и вовсе схватив его подмышку, рванул наперегонки с первыми крысами, наперегонки со смертью – вперёд, по туннелю, туда, где ждала дрезина с его товарищами по дозору, и уже издалека, метров за пятьдесят, крича им, чтобы заводили. Дрезина была у них моторизованная, одна на десять ближайших станций такая, и только поэтому смогли они обогнать крыс. Они всё мчались вперёд, и на скорости пролетели заброшенную Дмитровскую, на которой ютились несколько отшельников, еле успев крикнуть им «Бегите! Крысы!», понимая, что те уже не успеют спастись. И подъезжая к кордонам Савёловской, с которой у них, слава Богу, было в тот момент мирное соглашение, они уже заранее сбавляли темп, чтобы при такой скорости их не расстреляли на подступах, приняв за налётчиков, и изо всех сил кричали дозорным: «Крысы! Крысы идут!» и готовы были продолжать бежать, через Савёловскую, и дальше, дальше по линии, умоляя пропустить дозорных – вперёд, пока есть куда бежать, пока серая лава не затопит всё метро.
Но к их счастью, оказалось на Савёловской нечто, что спасло и их, и всю Савёловскую, а может, и всю Серпуховско-Тимирязевскую линию: они ещё только подъезжали, взмыленные, крича дозорным о смерти, которую им удалось пока опередить, но которая летела за ними по пятам, а те уже спешили, расчехляли какой-то внушительный агрегат на своём посту. Это был огнемёт, собранный, наверное, местными умельцами из найденных частей, кустарный, но невероятно мощный. И как только показались передовые крысиные отряды, и всё нарастая, зазвучал из мрака шорох и скрежет тысяч крысиных лап, дозорные привели огнемёт в действие, и не отключали уже, пока не кончилось горючее. Ревущее оранжевое пламя заполнило туннель на десятки метров вперёд, и жгло, жгло крыс не переставая, десять, пятнадцать, двадцать минут, и туннель наполнился вонью, мерзкой вонью палёного мяса и шерсти, и диким крысиным визгом… А за спиной дозорных с Савёловской, ставших героями и прославившимися на всю линию, замерла остывающая дрезина, готовая к новому прыжку, а на ней - пятеро мужчин, спасшихся со станции Тимирязевская, и ещё один спасённый ими ребёнок. Мальчик. Артём.
Крысы отступили. Их безмозглая воля была сломлена одним из последних изобретений человеческого военного гения. Человек всегда умел убивать лучше, чем любое другое живое существо.
Крысы схлынули и обратной волной вернулись в огромное царство, истинные размеры которого не были известны никому. И все эти лабиринты, лежавшие на неимоверной глубине, были так таинственны и странны и, казалось бы, совершенно бесполезны для работы метрополитена, для осуществления всем известных его функций, что не верилось даже, несмотря на заверения авторитетных людей, что всё это были сооружено людьми, обычными метростроевцами.
Один из этих авторитетов даже был раньше, ещё тогда, помощником машиниста электропоезда. Таких людей почти и не осталось, и были они в большой цене, потому что на первых порах были единственными, кто не терялся и не поддавался страху, оказываясь вне удобной, скоростной и безопасной капсулы поезда в тёмных туннелях Московского Метрополитена, в этом кишечнике мегаполиса. И от того, что все на станции относились к нему с таким почтением и детей своих учили тому же, Артём наверное и запомнил его, на всю свою жизнь запомнил – измождённого худого человека, зачахшего за долгие годы работы под землей, в истёртой и выцветшей форме работника метрополитена, уже давно потерявшей свой первоначальный шик, но всё ещё надеваемой с той гордостью, с которой отставной адмирал облачается в свой парадный мундир, и всё ещё внушающей благоговение простым смертным. И Артёму, тогда совсем ещё пацану, виделась в тщедушной фигуре помощника машиниста несказанная стать и мощь… Ещё бы! Ведь работники метро были для всех остальных всё равно что проводниками-туземцами для научных экспедиций в дремучих джунглях. Им свято верили, на них полностью полагались, от их знаний и умений полностью зависело выживание остальных. Они зачастую возглавляли станции, когда распалась система единого управления, и метрополитен из комплексного объекта гражданской обороны, огромного противоатомного бомбоубежища, предназначенного для спасения части населения в случае ядерной атаки, превратился во множество не связанных единой властью станций, погрузился в хаос и анархию. Станции стали независимыми и самостоятельными, своеобразными карликовыми государствами, со своими идеологиями и режимами, лидерами и армиями. Они воевали друг с другом, объединялись в федерации и конфедерации, сегодня становясь метрополиями воздвигаемых империй, чтобы завтра быть поверженными и колонизированными вчерашними друзьями или рабами. Они заключали краткосрочные союзы против общей угрозы, чтобы, когда эта угроза минует, с новыми силами вцепиться друг другу в глотку. Они самозабвенно грызлись за всё: за жизненное пространство, за пищу – посадки белковых дрожжей, плантации грибов, не нуждающихся в дневном свете, чтобы взрасти, за курятники и свинофермы, где бледных подземных свиней и чахлых цыплят вскармливали бесцветными подземными грибами, и, конечно, за воду, - то есть, за фильтры. Варвары, которые не могли починить пришедшие в негодность фильтрационные установки на своих станциях, и умирающие от отравленной излучением воды, бросались со звериной яростью на оплоты цивилизованной жизни, на станции, где исправно действовали генераторы и маленькие кустарные гидроэлектростанции, где регулярно ремонтировались и чистились фильтры, где, взращённые заботливыми женскими руками, буравили мокрый грунт белые шляпки шампиньонов и сыто хрюкали в своих загонах свиньи. Их вёл вперёд, на этот бесконечный отчаянный штурм, инстинкт самосохранения и извечный революционный принцип – отнять и поделить. Защитники благополучных станций, организованные в боеспособные соединения бывшими профессиональными военными, до последней капли крови отражали нападения вандалов, переходили в контрнаступления, с боем сдавали и отбивали каждый метр межстанционных туннелей. Станции копили военную мощь, чтобы отвечать на набеги карательными экспедициями, чтобы теснить своих цивилизованных соседей с жизненно важного пространства, если не удавалось достичь договорённостей мирным путём, и наконец, чтобы давать отпор всей той нечисти, что лезла изо всех дыр и туннелей. Всем тем странным, уродливым и опасным созданиям, каждое из которых вполне могло привести в отчаяние Дарвина своим явным несоответсвием всем законам эволюционного развития. Как разительно ни отличались бы от привычных человеку животных все эти твари, то ли переродившиеся из безобидных представителей городской фауны в исчадий ада под невидимыми губительными лучами, то ли всегда обитавшие в глубинах, а сейчас потревоженные человеком, они всё-таки тоже были продолжением жизни на земле. Искажённым, извращённым, но всё же продолжением. И подчинялись они всё тому же главному импульсу, которым ведомо всё органическое на этой планете.
Выжить.
Артём принял белую эмалированную кружку, в которой плескался их, собственный, станционный чай. Был это, конечно, никакой не чай, а настойка из сушёных грибов, с добавками, потому что настоящего чая всего-то и оставалось – ничего, его и экономили, и пили только по большим праздникам, да и цена ему была в десятки раз выше, чем их грибной настойке. А всё-таки и своё варево у них на станции любили, и гордились им, и называли «чай». Чужаки, правда, с непривычки сначала отплёвывались, но потом ничего, привыкали. И даже за пределами станции пошла об их чае слава – и челноки двинулись к ним, сначала - рискуя собственными шкурами, поодиночке. Но чай их пошёл влёт по всей линии, и даже Ганза им заинтересовалась, и потянулись на ВДНХ большие караваны, за их волшебной настойкой. И деньги к ним потекли. А где деньги – там и оружие, там и дрова, и витамины. Там и жизнь. И с тех пор, как на ВДНХ стали делать этот самый чай, их станция и начала крепчать, стали перебираться сюда настоящие, хозяйственные люди с окрестных станций и перегонов, и пришло процветание. Свиньями своими на ВДНХ тоже очень гордились и рассказывали легенды, что именно отсюда они и попали в метро – когда ещё в самом начале какие-то смельчаки добрались до полуразрушенного павильона «Свиноводство» на самой Выставке и пригнали на станцию животных.
- Слышь, Артём! Как у Сухого дела-то? – спросил Андрей, прихлёбывая чай маленькими осторожными глотками и усердно дуя на него.
- У дяди Саши? Всё хорошо у него. Вот, вернулся недавно из похода по линии с нашими. С экспедицией. Да вы знаете, наверное.
Андрей был на добрых пятнадцать лет старше Артёма. Он был, вообще-то, разведчиком, и редко когда стоял в дозоре ближе пятисотого метра, да и то – командиром кордона. Вот поставили его на трёхсот пятидесятый метр, в прикрытие, а тянуло всё-таки его куда вглубь, и первым же предлогом, первой ложной тревогой воспользовался, чтобы поближе подобраться к темноте, поближе к тайне. Любил он туннель и знал его хорошо, все ответвления - до полуторатысячного метра, и куда они ведут, наизусть знал. А на станции, среди фермеров, среди работяг, коммерсантов и администрации, чувствовал он себя неуютно, ненужным что ли. Не мог он заставить себя рыхлить землицу для грибов, или, ещё хуже, пичкать этими грибами жирных свиней, стоя по колено в навозе на станционных фермах. И торговать он не мог, сроду терпеть не мог торгашей, а был он всегда солдатом, был воином, и всей душой верил, что это – единственное достойное мужчины занятие, и горд был тем, что он, Андрей, всю свою жизнь только и делал, что защищал всех этих немощных, и провонявших фермеров, и суетливых челноков, и деловых до невозможности администраторов, и детей, и женщин. Женщины тянулись к его пренебрежительной, насмешливой силе, к его полной, стопроцентной уверенности в себе, к его спокойствию за себя и за тех, кто был с ним, потому что он всегда мог защитить того, кто находился рядом. Женщины обещали ему любовь, они обещали ему уют, но он начинал чувствовать себя уютно лишь после пятидесятого метра, когда за поворотом скрывались огни станции. А они туда за ним не шли. Почему?
И вот, разгорячившись от чая, сняв свой старый чёрный берет и вытирая рукавом мокрые от пара усы, он принялся жадно допрашивать Артёма о новостях и сплетнях, принесённых из последней экспедиции на юг Артёмовым отчимом, тем самым человеком, который девятнадцать лет назад вырвал Артёма у крыс на Тимирязевской, да так и не мог бросить мальчишку, и воспитал его.
- Я-то, может быть, и слышал кое-что, но ты всё равно расскажи, Артём, жалко тебе, что ли? – настаивал Андрей, зная, что парень хочет рассказать, ему и самому интересно вспомнить ещё раз и пересказать все отчимовы истории, ведь все слушать будут с открытым ртом.
- Ну, куда они ходили, вы, наверное, знаете, - начал Артём.
- Знаю, что на юг куда-то… Они же там шибко засекреченные, ходоки ваши! – усмехнулся Андрей. – Специальные задания администрации, сам понимаешь! – подмигнул он одному из своих людей.
- Да ничего секретного в этом не было, - отмахнулся Артём. – Так, цель экспедиции у них была – разведка обстановки, сбор информации… Достоверной информации, потому что чужим челнокам, которые у нас на станции языком треплют, верить нельзя – они, может, челноки, а может, и провокаторы, дезинформацию распространяют.
- Челнокам вообще верить нельзя, - буркнул Андрей. – Корыстные они люди. Откуда ты его знаешь, - вот сегодня он твой чай продаёт Ганзе, а завтра и тебя самого со всеми потрохами кому-нибудь продаст. Они, может, тоже тут у нас информацию собирают. И нашим-то, честно говоря, я тоже не особо доверяю.
- Ну, на наших – это вы зря, Андрей Аркадьич. Наши все нормальные. Я сам почти всех знаю. Люди, как люди. Деньги только любят. Жить хотят лучше, чем другие. Стремятся к чему-то, - попытался вступиться за местных челноков Артём.
- Вот-вот. И я тебе о том же. Деньги они любят. Жить хотят лучше всех. А кто их знает, чего они там делают, когда они за станцию выходят? Можешь ты мне с уверенностью сказать, что на первой же станции их агенты чьи-нибудь не завербуют? Можешь или нет?
- Чьи агенты? Ну чьим агентам наши челноки сдались?
- Вот что, Артём! Молодой ты ещё и многого не знаешь. Слушал бы старших больше. Глядишь, дольше проживёшь.
- Ну должен же кто-то эту работу выполнять! Не было бы челноков – и куковали мы бы тут без боеприпасов, с берданками, шмаляли бы солью в чёрных, и чаёк свой попивали бы, - не отступал Артём, не смотря на Андрееву попытку осадить его.
- Ладно, ладно, экономист нашёлся… Ты поостынь. Рассказывай лучше, чего там Сухой видел. – У соседей чего? На Алексеевской? На Рижской?
- На Алексеевской? Ничего нового. Выращивают грибы свои. Да что Алексеевская? Так, хутор ведь… Говорят, - понизил Артём голос в виду секретности информации, - говорят, присоединяться к нам хотят. И Рижская, вроде, тоже не против. Там у них давление с юга растёт. Настроения пасмурные, все шепчутся о какой-то угрозе, все чего-то боятся, а чего боятся – никто не знает. То ли с той стороны линии империя какая-то растёт, то ли Ганзы опасаются, что захочет она расшириться, то ли ещё чего-то. И все эти хутора к нам жаться начинают. И Рижская, и Алексеевская.
- А чего конкретно хотят? Чего предлагают? – интересовался Андрей.
- Просят у нас объединиться в федерацию, с общей оборонной системой, границы с обеих сторон укрепить, в межстанционных туннелях – постоянное освещение, милицию, боковые туннели и коридоры завалить, дрезины пустить транспортные, телефонный кабель проложить, свободное место – под грибы… Хозяйство чтобы общее, работать помогали, если надо будет.
- А раньше где они были? Где они были раньше, когда с Ботанического Сада, с Медведково вся эта дрянь лезла? Когда чёрные нас штурмовали, где они были? – ворчал Андрей.
- Ты, Андрей, не сглазь, смотри! – вмешался Пётр Андреич. – Нет чёрных пока что – и хорошо. Только радоваться рано. Не мы их победили. Что-то у них там своё, внутреннее, вон и они и затихли. Они, может, силы пока что копят. Так что нам союз не помешает. Тем более – объединиться с соседями. И им на пользу, и нам хорошо.
- И будет у нас и свобода, и равенство, и братство! – иронизировал Андрей, загибая пальцы.
- Вам не интересно слушать, да? – обиженно спросил Артём.
- Нет, ты продолжай, Артём, продолжай. Мы с Петром это позже доспорим. Это у нас с ним вечная тема.
- Ну вот. И говорят, что главный наш, вроде, соглашается. Не имеет принципиальных возражений. Детали только надо обсудить. Скоро съезд будет. А потом – референдум.
- Как же, как же. Референдум. Народ скажет да – значит да. Народ скажет нет – значит, народ плохо подумал. Пусть народ подумает ещё раз, – всё язвил Андрей.
- Ну, Артём, а что за Рижской творится? – стараясь не обращать на того внимания, выспрашивал Пётр Андреич.
- Дальше у нас что идёт? Проспект Мира. Ну, проспект Мира – понятно. Это у нас границы Ганзы. У Ганзы, отчим говорит, с красными всё так же, мир. О войне никто и не вспоминает уже, - рассказывал Артём.
Ганзой называлось содружество станций Кольцевой линии. Эти станции, находясь на пересечении всех остальных линий, а значит и торговых путей, и объединенные между собой туннелями, почти с самого начала стали местами встречи коммерсантов со всех концов метро. Они богатели с фантастической скоростью, и вскоре, понимая, что их богатство вызывает зависть слишком у многих, приняли единственно верное решение. Они объединились. Официальным их названием было «Содружество Станций Кольцевой Линии», но в народе они звались Ганзой – кто-то однажды метко сравнил их с союзом торговых городов в средневековой Германии, словечко было звонкое, так и пристало. Ганза поначалу включала в себя лишь часть станций, объединение не произошло мгновенно. Был участок Кольцевой линии, от Киевской и до Проспекта Мира, так называемая Северная Дуга, и были с ними Курская, Таганская и Октябрьская. И были долгие переговоры, и каждый пытался для себя что-нибудь выгадать. Потом уже присоединились к Ганзе Павелецкая и Добрынинская, и сформировалась вторая Дуга, Южная. Но главная проблема, и главное препятствие к воссоединению Северной и Южной Дуг было в Сокольнической линии.
«А дело тут вот в чём, - рассказывал Артёму его отчим, - Сокольническая линия всегда была особая. Взглянешь на карту – сразу на неё внимание обращаешь. Во-первых, прямая, как стрела. Во-вторых, ярко-красного цвета на всех картах. Да и названия станций там тоже – Красносельская, Красные Ворота, Комсомольская, Библиотека им. Ленина, и Ленинские, опять же, Горы. И то ли из-за таких названий, то ли по какой-то другой причине тянуло на эту линию всех ностальгирующих по славному прошлому. И на ней особенно хорошо принялись идеи возрождения советского государства. Одна станция официально вернулась к идеалам коммунизма и социалистическому типу правления, потом – соседняя, потом – соседи с другой стороны туннеля заразились революционным оптимизмом, скинули свою администрацию, и пошло-поехало. Оставшиеся в живых ветераны, бывшие комсомольские деятели и партийные функционеры, непременный люмпен-пролетариат, - все стекались на революционные станции. Создали комитет, ответственный за распространение новой революции и коммунистических идей по всему метрополитену, под почти ленинским названием – Интерстанционал. Интерстанционал готовил отряды профессиональных революционеров и пропагандистов, и засылал всё дальше и дальше во вражий стан. В основном, обходилось малой кровью, поскольку изголодавшиеся люди на бесплодной Сокольнической линии жаждали восстановления справедливости, которая, в их понимании, кроме уравниловки и не могла принять никакой другой формы. И вся ветка, запылав с одного конца, вскоре была охвачена багровым пламенем революции. Благодаря чудом уцелевшему метромосту через Яузу сообщение между Сокольниками и Преображенской площадью оставалось нетронутым. Сначал короткий путь по поверхности приходилось преодолевать только по ночам и в движущихся на полной скорости дрезинах. Потом силами смертников на мосту возвели стены и крышу. Станциям возвращали старые, советские названия: Чистые Пруды снова стали Кировской, Лубянка – Дзержинской, Охотный Ряд – Проспектом Маркса. Станции с нейтральным названием ревностно переименовывали во что-нибудь идеологически более ясное: Спортивную – в Коммунистическую, Сокольники – в Сталинскую, а Преображенскую площадь, с которой всё началось – в Знамя Революции. И вот эта линия, когда-то Сокольническая, но в массах называемая красной, как принято было у москвичей все ветки между собой называть по цветам, совершенно официально стала Красной Линией.
Но дальше у них не пошло.
К тому времени, как Красная Линия уже окончательно оформилась и стала предъявлять претензии на станции с других веток, чаша терпения переполнилась. Слишком много людей помнили чётко, что такое советская власть. Слишком многие видели в агитотрядах, рассылаемых Интерстанционалом по всему метро – метастазы опухоли, грозившей уничтожить весь организм. И сколько ни обещали агитаторы и пропагандисты из Интерстанционала электрификацию всего метрополитена, утверждая, что в совокупности с советской властью это и даст коммунизм (вряд ли ленинский лозунг, бессовестно ими эксплуатируемый, был когда-либо более актуален), люди за пределами линии не соблазнялись на обещания, а интерстанционных краснобаев отлавливали и выдворяли – обратно, в Советское государство.
И тогда красное руководство определило, что пора действовать решительней. Что если оставшаяся часть метро не занимается сама по себе весёлым революционным огнём, её можно и поджечь. Соседние станции, обеспокоенные усилившейся коммунистической пропагандой и подрывной деятельностью, тоже пришли к похожему выводу. Исторический опыт ясно доказывал им, что нет лучшего переносчика коммунистической бациллы, чем штык.
И грянул гром.
Коалиция антикоммунистических станций, ведомая Ганзой, разрубленной пополам Красной Линией и жаждущей замкнуть кольцо, приняла вызов. Красные, конечно, не рассчитывали на организованное сопротивление, и переоценили собственные силы. Лёгкая победа, которой они ждали, не была видна даже на горизонте.
Война была долгой, кровопролитной и изрядно потрепала и без того немногочисленное население метро. Шла она без малого полтора года, и состояла большей частью из позиционных боёв, но с непременными партизанскими вылазками и диверсиями, с завалами туннелей, с расстрелами пленных, с несколькими случаями зверств и с той и с другой стороны. Это была настоящая война, с войсковыми операциями, окружениями и прорывами окружений, со своими подвигами, со своими полководцами, со своими героями и своими предателями. Но главной её особенностью было то, что ни одна из воюющих сторон так и не смогла сдвинуть линию фронта на сколько-нибудь значительное расстояние. Иногда, казалось, одним удавалось добиться перевеса, занять какую-нибудь смежную станцию, но противник напрягался, мобилизовал дополнительные силы – и чаша весов склонялась в обратную сторону.
А война истощала ресурсы. Война отнимала лучших людей. Война изнуряла.
И оставшиеся в живых устали от неё. Революционное руководство незаметно сменило её цели на весьма более скромные. Если вначале главной задачей революционной войны было распространение социалистической власти и коммунистических идей по всему метрополитену, то теперь уже хотели хотя бы взять под свой контроль (отбить у акул империализма) то, что почиталось у них за святую святых – станцию Площадь Революции. Во-первых, из-за её названия, во-вторых, из-за того, что она была ближе, чем любая другая станция метро, к Красной площади, к Кремлю, башни которого всё ещё были увенчаны рубиновыми звёздами, если верить немногим храбрецам, идеологически крепким до той степени, которая необходима была для безумного поступка – выбраться наверх, и посмотреть – как там Кремль. Ну и, конечно, там, на поверхности, рядом с Кремлём, и в самом центре Красной площади, находился Мавзолей. Было там тело Ленина, или его там не было – не знал никто. Даже если оно и не было своевременно захоронено, оно должно было давным-давно разложиться без необходимого ухода. Но за долгие годы советской власти Мавзолей перестал быть просто гробницей и стал чем-то самоценным, символом преемственности власти. Именно с него принимали парады великие вожди прошлого. Именно к нему более всего стремились вожди нынешние. И поговаривали, что именно со станции Площадь Революции, из служебных её помещений, шли потайные ходы – в секретные лаборатории при Мавзолее, а оттуда – и к самому гробу.
За красными оставалась станция Площадь Свердлова, бывший Охотный Ряд, укреплённая и ставшая для них плацдармом, с которого и совершались броски и атаки на Площадь Революции.
Не один крестовый поход был благославлён революционным руководством, чтобы освободить эту станцию и гробницу. Но защитники её тоже понимали, какое она имеет значение для красных, и стояли до последнего. Площадь Революции превратилась в неприступную крепость. Самые жестокие, самые кровавые бои шли именно на подступах к этой станции. Больше всего народу полегло там. Были там и свои александры матросовы, открытой грудью шедшие на пулемёты, и герои, обвязывавшиеся гранатами, чтобы взорвать себя вместе со вражеской огневой точкой, и использование – против людей! – запрещенных огнемётов… И всё тщетно. Отбивали на день, но не успевали закрепиться и погибали, и отступали на следующий, когда коалиция переходила в контр-наступление.
Всё то же, с точностью до наоборот, творилось на Библиотеке им. Ленина. Там держали оборону красные, а коалиционные силы неоднократно пытались их оттуда выбить. Станция имела для коалиции огромное стратегическое значение, потому что в случае успешного штурма позволила бы разбить Красную Линию на два участка, и потому ещё, что давала переход на три других линии сразу, и все три – такие, с которыми Красная Линия больше нигде не пересекалась. Только там. То есть, была она таким лимфоузлом, который, будучи поражён красной чумой, открыл бы ей доступ к жизненно важным органам. И чтобы это предотвратить, Библиотеку им. Ленина надо было занять, и занять любой ценой.
Но насколько безуспешными были попытки красных завладеть Площадью Революции, настолько бесплодны были и усилия коалиции выдавить тех с Библиотеки.
А народ, тем временем, уставал всё больше и больше. И уже началось дезертирство, и всё чаще были случаи братания, когда и по ту, и по другую сторону солдаты бросали оружие и шли обниматься, но в отличие от Первой Мировой, красным это на пользу не шло. Революционный запал потихоньку сходил на нет, и коммунистический энтузиазм угасал. Не лучше дела шли и у коалиции – недовольные, что им приходится постоянно дрожать за свою жизнь, люди снимались и уходили семьями с центральных станций – на окраины. Пустела и слабела Ганза. Война больно ударила по торговле, челноки искали обходные тропы, важные торговые пути опустевали и глохли…
И политикам, которых меньше и меньше поддерживали солдаты, пришлось срочно искать возможность закончить войну, пока их же оружие не повернулось против них. И тогда, в обстановке строжайшей секретности и на обязательной в таких случаях нейтральной станции, встретились лидеры враждующих сторон: товарищ Москвин – с советской стороны, и со стороны коалиции - председатель Содружества Станций Кольцевой Линии Логинов вместе с Твалтвадзе, президентом Арбатской Конфедерации, включавшей в себя все станции Арбатско-Покровской линии на участке между Киевской и многострадальной Площадью Революции.
Мирный договор подписали быстро. Стороны обменивались правами на станции. Красная Линия получала в полное своё распоряжение полуразрушенную Площадь Революции, но уступала Арбатской Конфедерации Библиотеку им. Ленина. И для тех, и для других этот шаг был нелёгок. Конфедерация теряла одного члена и, вместе с ним, владения к северо-востоку. Красная Линия становилась пунктирной, поскольку прямо посередине её теперь появлялась станция, ей не подчиняющаяся, и разрубала её пополам. И не смотря на то, что обе стороны гарантировали друг другу право на свободный транзитный проезд по бывшим территориям, такой расклад не мог не беспокоить красных… Но то, что предлагала коалиция, было слишком заманчиво. И Красная Линия не устояла. Больше всех от мирного соглашения выигрывала, конечно, Ганза, которая теперь могла беспрепятственно замкнуть кольцо, сломав последние препоны на пути к процветанию. Договорились и о соблюдении статуса кво, и о запрете на ведение агитационной и подрывной деятельности на территории бывшего противника. Все остались довольны. И теперь, когда и пушки и политики замолчали, настала очередь пропагандистов, которые должны были объяснить массам, что именно их сторона добилась выдающихся дипломатических успехов, и, в сущности, выиграла войну.
Прошли годы с того памятного дня, когда сторонами был подписан мирный договор. Статус кво соблюдался обеими сторонами: Ганза усмотрела в Красной Линии выгодного экономического партнёра, а та оставила свои агрессивные намерения: товарищ Москвин, генсек Коммунистической Партии Московского Метрополитена имени В.И. Ленина, диалектически доказал возможность построения коммунизма на одной отдельно взятой линии и принял историческое решение о начале оного строительства. Старая вражда была забыта»
Этот его рассказ Артём запомнил крепко, как старался запоминать всё, что отчим ему говорил.
- Хорошо, что у них резня кончилась… - произнёс Пётр Андреич. - Полтора года ведь за Кольцо ступить было нельзя – везде оцепление, документы проверяют по сто раз. У меня там дела были в то время – и кроме как через Ганзу, никак было не пройти. И пошёл через Ганзу. И прямо на Проспекте Мира меня и остановили. Чуть к стенке не поставили.
- Да ну? А ты ведь не рассказывал этого, Пётр… Как это с тобой вышло? – заинтересовался Андрей.
Артём слегка поник, видя, что переходящеее знамя рассказчика беспардонно вырвано из его рук. Но история обещала быть интересной, и он не стал встревать.
- Как-как… Очень просто. За красного шпиона меня приняли. Выхожу я, значит, из туннеля на Проспекте Мира, на нашей линии. А наш Проспект Мира тоже под Ганзой. Аннексия, так сказать. Ну там ещё не очень строго – там у них же ярмарка, торговая зона. Ну, вы знаете, - у Ганзы везде так: те станции, которые на самом Кольце находятся, - это вроде их дом, в переходах с кольцевых станций на радиальные у них граница, - таможни, паспортный контроль…
- Да знаем мы всё это, чего ты нам лекции читаешь… Ты рассказывай лучше, что с тобой произошло там! – перебил его Андрей.
- Паспортный контроль! – повторил Пётр Андреич, сурово сводя брови. Теперь он был должен досказать из принципа. – А на радиальных станциях у них ярмарки, базары… Туда чужакам можно. А через границу их – ну никак.
- Да что ты будешь делать! – возмутился Андрей. – Что с тобой случилось-то, ты можешь мне сразу сказать, или нет? Чего ты тянешь?
- Ты не перебивай меня. Ты хочешь слушать – слушай. А не хочешь – сиди вот, чай пей. Развоевался тут!
- Ладно, ладно… Молчу я, молчу. Нем, как лосось дальневосточный, консервированный, - примирительно сказал Андрей. – Продолжай.
- Ну вот… Я на Проспекте Мира вылез, было у меня чая с собой полкило… Патроны мне нужны были, к автомату. Думал сменять. А там у них – военное положение. Боеприпасы не меняют. Я одного челнока спрашиваю, другого – все отнекиваются, и бочком-бочком – в сторону от меня отходят. Один только шепнул мне: « Какие тебе патроны, олух… Сваливай отсюда, и поскорее, на тебя, наверное, настучали уже. Это тебе будет мой дружеский совет». Сказал я ему спасибо и двинул потихоньку обратно в туннель, и на самом выходе останавливает меня патруль, и со станции – свистки, и ещё один наряд бежит. Документы, говорят. Я им – паспорт свой, с нашим станционным штампом. Рассматривают они его так внимательно и спрашивают: «А пропуск ваш где?». Я им – так удивлённо – «Какой такой пропуск?». Выясняется, что чтобы на станцию попасть – пропуск обязательно получить, при выходе из туннеля столик такой стоит, и там у них канцелярия. Проверяют личность, цели, и выдают в случае необходимости пропуска. Развели, крысы, бюрократию… Как я мимо этого стола прошёл – не знаю… Почему меня не остановили эти обормоты? А я теперь - патрулю это объясняй. Стоит такой стриженый жлоб в камуфляже, и говорит: проскользнул! Прокрался! Прополз! Просочился! Листает мой паспорт дальше – и видит у меня там штампик Сокольников. Жил я там раньше, на Сокольниках… Видит он этот штамп и у него прямо глаза кровью наливаются. Просто как у быка на красную тряпку. Сдёргивает он с плеча автомат и ревёт: руки за голову, падла! Сразу видно выучку. Хватает меня за шиворот и так, волоком, через всю станцию – на пропускной пункт, в переходе, к старшему. И приговаривает: подожди, мол, сейчас мне только разрешение получить от начальства – и к стенке тебя, лазутчика. Мне аж плохо стало. Оправдаться пытаюсь, говорю: «Какой я лазутчик? Коммерсант я! Чай вот привёз, с ВДНХ.» А он мне отвечает, что, мол, он мне этого чая полную пасть напихает и стволом утрамбует ещё, чтобы больше вошло. Вижу, что неубедительно у меня выходит, и что если сейчас начальство его даст добро, отведут меня на двухсотый метр, поставят лицом к трубам и наделают во мне лишних дырок, по законам военного времени. Нехорошо как получается, думаю… Подходим к пропускному пункту, и жлоб мой идёт советоваться, куда ему лучше стрелять. Смотрю я на его начальника, и прямо камень с сердца – Пашка Федотов, одноклассник мой, мы с ним ещё после школы сколько дружили, а потом вот потеряли друг друга…
- Твою мать! Напугал как! А я то уже думал что всё, убили тебя…- ехидно вставил Андрей и все люди, сбившиеся у костра на двухсот пятидесятом метре, дружно загоготали.
Даже сам Пётр Андреич, сначала сердито взглянув на Андрея, а потом не выдержав, засмеялся. Смех раскатился по туннелю, рождая где-то в его глубинах искажённое эхо, непохожее ни на что жутковатое уханье… И прислушиваясь к нему, все понемногу затихли.
И тут из глубины туннеля, с севера, довольно отчётливо послышалось те самые подозрительные звуки – шорохи, и лёгкие дробные шаги.
Андрей, конечно, был первым, кто всё это расслышал. Мгновенно замолчав и дав остальным знак молчать тоже, он поднял с земли автомат и вскочил со своего места. Медленно отведя затвор и дослав патрон, он бесшумно, прижимаясь к стене, двинулся от костра – в глубь туннеля. Артём тоже поднялся, очень любопытно посмотреть было, кого он упустил в прошлый раз, но Андрей обернулся и шикнул на него сердито, и он послушно опустился на место.
Приложив автомат прикладом к плечу, Андрей остановился на том месте, где тьма начинала сгущаться, а свет от костра совсем уже слабел, лёг плашмя, и крикнул: «Дайте света!»
Один из его людей, державший на готове мощный аккумуляторный фонарь, собранный местными умельцами из старой автомобильной фары, включил его, и луч света, яркий до белизны, вспорол темноту. Выхваченный из мрака, появился на секунду в их поле зрения неясный силуэт – что-то совсем небольшое, нестрашное вроде, которое тут же стремглав бросилось назад, на север. Артём, не выдержав, заорал что было сил: « Да стреляй же! Уйдёт ведь!»
Но Андрей отчего-то не стрелял. Пётр Андреич поднялся тоже, держа автомат наготове и крикнул: «Андрюха! Ты живой там?» Сидящие у костра обеспокоенно зашептались, и послышалось лязганье затворов. Но тут он наконец показался в свете фонаря, вставая с земли, отряхивая свою куртку и смеясь.
- Да живой я, живой! – выдавил он сквозь смех.
- Что тут смешного-то? – настороженно спросил Пётр Андреич.
- Три ноги! И две головы! Мутанты! Чёрные лезут! Всех вырежут! Стреляй, а то уйдёт! Шуму-то сколько понаделали! Это надо же, а! – продолжал смеяться Андрей.
- Что же ты стрелять не стал? Ладно, ещё парень мой – он молодой, не сообразил… А ты как проворонил? Ты ведь не мальчик … Знаешь, что с Полежаевской случилось? – спросил сердито Пётр Андреич, когда Андрей вернулся к костру.
- Да слышал я про вашу Полежаевскую уже раз десять! – отмахнулся Андрей. – Собака это была! Щенок даже, а не собака… Она тут у вас уже второй раз к огню подбирается, к теплу и к свету. А вы её чуть было не пришибли, и теперь ещё меня спрашиваете – почему это я с ней церемонюсь? Живодёры!
- Откуда же мне знать, что это собака? - обиделся Артём. - Она тут такие звуки издавала… И потом, тут, говорят, неделю назад крысу со свинью размером видели…- его передёрнуло. - Пол-обоймы в неё выпустили, а она – хоть бы хны…
- А ты и верь всем сказкам. Вот погоди… Сейчас я тебе твою крысу принесу! - сказал Андрей, перекинул автомат через плечо, отошёл от костра и растворился во тьме.
Через минуту из темноты послышался его тонкий свист. А потом и голос его раздался тихо, ласковый и зовущий: « Ну иди сюда… Иди сюда, маленький, не бойся!» Он уговаривал кого-то довольно долго, минут десять, и подзывая, и свистя, и вот, наконец, его фигура снова замаячила в полумраке. Он вернулся к костру, присел и, торжествующе улыбаясь, распахнул куртку. Оттуда вывалился на землю щенок, дрожащий, жалкий, мокрый, невыносимо грязный, со свалявшейся шерстью непонятного и неразличимого цвета, с чёрными глазами, наполненных ужасом и прижатыми маленькими ушами. Очутившись на земле, он немедленно попытался удрать, но был схвачен за шкирку твёрдой Андреевой рукой и водворён на место., Гладя его по голове, Андрей снял с себя куртку и накрыл его.
- Пусть цуцик погреется. Что-то он совсем замёрзший… - объяснил он.
- Да брось ты, Андрюха, он ведь блохастый наверняка! – пытался урезонить его Пётр Андреич. – А может, и глисты у него есть… И вообще – подцепишь заразу какую-нибудь, занесёшь на станцию…
- Да ладно тебе, Андреич! Кончай нудить. Вот, посмотри на него! – и, отвернув полог куртки, он продемонстрировал Петру Андреичу довольно симпатичную мордочку щенка, всё ещё дрожавшего, то ли от страха, то ли никак не могшего согреться. – В глаза ему смотри, Андреич! Эти глаза не могут врать!
Пётр Андреич скептически посмотрел на щенка. Глаза его были хоть и напуганными, но несомненно честными. И Пётр Андреич оттаял.
- Ладно… Натуралист юный… Подожди, я ему что-нибудь пожевать поищу, - пробурчал он и запустил руку в свой рюкзак.
- Ищи-ищи. Может, из него ещё что-нибудь полезное вырастет. Немецкая овчарка, например, - объявил Андрей и придвинул куртку со щенком поближе к огню.
- А откуда здесь щенку взяться? У нас с той стороны людей нету… Чёрные только… Чёрные разве собак держат? – подозрительно глядя на задремавшего в тепле щенка, спросил один из Андреевых людей, заморенный худой мужчина со всклокоченными чёрными волосами, до тех пор молчаливо слушавший других.
- Ты, Кирилл, прав, конечно, - серьёзно ответил Андрей. - Чёрные животных вообще не держат, насколько я знаю.
- А как же они живут? Едят они там что? – глухо спросил второй пришедший с ними, с лёгким электрическим потрескиванием скребя ногтями свою небритую челюсть.
Это был высокий, плечистый и плотный дядя с выбритой наголо головой и густыми бровями, одетый в длинный и хорошо пошитый кожаный плащ, большая редкость в эти дни, и имел внешность видавшего виды человека.
- Едят что? Говорят, дрянь всякую едят. Падаль едят. Крыс едят. Людей едят. Непривередливые они, знаешь… - кривя лицом от отвращения, ответил Андрей.
- Каннибалы? – спросил бритый без тени удивления в голосе, и чувствовалось, что ему и с людоедством приходилось раньше сталкиваться.
- Каннибалы… Нелюди они. Нежить. Чёрт их знает, что они вообще такое. Хорошо, у них оружия нет, и мы отбиваемся. Пока что. Пётр! Помнишь, полгода назад удалось нашим одного живым в плен взять?
- Помню… Две недели просидел у нас в карцере, воды нашей не пил, к еде не притрагивался, да так и сдох, - отозвался Пётр Андреич.
- Не допрашивали? – спросил бритый.
- Он ни слова по-нашему не понимал. С ним русским языком говорят, а он молчит. И вообще всё это время молчал. Как в рот воды набрал. Его и били – он молчал. И жрать давали – он молчал. Рычал только иногда. И выл ещё перед смертью так, что вся станция проснулась.
- Так собака-то откуда здесь взялась? – напомнил всклокоченный Кирилл.
- А шут её знает, откуда она здесь… Может, от них сбежала. Может, они и её сожрать хотели. Здесь ведь всего-то пару километров. Могла же собака пробежать пару километров. А может, это чья-нибудь. Шёл кто-то с севера, шёл, и на чёрных напоролся. А собачонка успела вовремя сделать ноги. Да неважно, откуда она тут. Ты сам на неё посмотри – похожа она на чудовище? На мутанта? Так, цуцик и цуцик, ничего особенного. И к людям тянется. Головой подумай - приучена, значит. С чего ей тут у костра третий час околачиваться?
Кирилл замолчал, обдумывая аргументы. Пётр Андреич долил чайник из канистры и спросил:
- Чай ещё будет кто-нибудь? Давайте по последней, нам сменяться уже скоро.
- Чай – это дело. Давай, - сказал Андрей, и послышались ещё голоса в одобрение предложения.
… Чайник закипел. Пётр Андреич налил желающим ещё по одной, и попросил:
- Вы это… Не надо о чёрных. В прошлый раз вот так сидели, говорили о них – и они приползли. И ребята мне рассказывали – у них так же выходило. Это, конечно, может, и совпадения, я не суеверный, но вдруг – нет? Вдруг они чувствуют? Уже почти смена наша кончилась, зачем нам эта дрянь под самый конец?
- Да уж… Не стоит, наверное… - поддержал его Артём.
- Да ладно, парень, не дрейфь! Прорвёмся! – попытался подбодрить Артёма Андрей, но вышло не очень убедительно.
От одной мысли о чёрных по телу шла неприятная дрожь даже у Андрея, хотя он это и не выдавал. Людей он не боялся никаких, ни бандитов, не анархистов-головорезов, ни бойцов Красной Армии… А вот нежить всякая отвращала его, и не то что бы он её боялся, но думать о ней спокойно, как думал он о любой опасности, связанной с людьми, не мог.
И все умолкли. Тишина обволокла людей, сгрудившихся у костра. Тяжёлая, давящая тишина, и только чуть слышно было, как потрескивают доски в костре. Да издалека, с севера, из туннеля долетали иногда глухие утробные урчания – как будто Московский Метрополитен и впрямь был не метрополитен, а гигантский кишечник неизвестного чудовища… И от этих звуков становилось совсем жутко.
Глава 2
Артёму в голову опять полезла всякая дрянь. Чёрные… Проклятые нелюди, которые, правда, в Артёмовы дежурства попадались только один раз, но напугался он тогда здорово, да и как не напугаться… Вот сидишь ты в дозоре… Греешься у костра. И вдруг слышишь – из туннеля, откуда-то из глубины, раздаётся мерный глухой стук – сначала в отдалении, тихо, а потом всё ближе и громче… И вдруг рвёт слух страшный, кладбищенский вой, совсем уже невдалеке… Переполох! Все вскакивают, мешки с песком, ящики, на которых сидели – наваливают в заграждение, наскоро, чтобы было где укрыться, и старший изо всех сил кричит, не жалея связок: « Тревога! ». Со станции спешит на подмогу резерв, на стопятидесятом метре расчехляют пулемёт, а здесь, где придётся принять на себя основной натиск, люди уже бросаются наземь, за мешки, наводят на жерло туннеля автоматы, целятся, и, наконец, подождав, пока упыри подойдут совсем близко, зажигают прожектор – и странные, бредовые чёрные силуэты становятся видны в его луче. Нагие, с чёрной лоснящейся кожей, с огромными глазами и провалами ртов… Мерно шагающие вперёд, на укрепления, на людей, на смерть, в полный рост, не сгибаясь, всё ближе и ближе… Три… Пять… Восемь тварей… И самый ближний вдруг задирает голову и испускает заупокойный вой… Дрожь по коже, и хочется вскочить и бежать, бросить автомат, бросить товарищей, да всё к чертям бросить и бежать… Направляют прожектор в их морды, чтобы ярким светом хлестнуть их по глазам, и видно, что они даже не жмурятся, не прикрываются руками, а широко открытыми глазами смотрят на прожектор и всё размеренно идут вперёд, вперёд… И тут, наконец, подбегают со стопятидесятого, с пулемётом, залегают рядом, летят команды… Всё готово… Гремит долгожданное «Огонь!» Разом начинают стучать несколько автоматов, и громыхает пулемёт… Но чёрные не останавливаются, не пригибаются, они в полный рост, не сбиваясь с шага, также мерно и спокойно идут вперёд… В свете прожектора видно, как пули терзают лоснящиеся тела, как толкают их назад, они падают, но тут же поднимаются , выпрямляются – и вперёд… И снова, хрипло на этот раз, потому что горло уже пробито, раздаётся жуткий вой. И пройдёт ещё несколько минут, пока стальной шквал угомонит наконец это нечеловеческое бессмысленное упорство. И потом ещё, когда все упыри уже будут валяться, бездыханные ( да и дышат ли они?), недвижимые, разодранные на клочки, издалека, с пяти метров будут ещё их достреливать контрольными в голову. И даже когда всё уже будет кончено, когда трупы их уже скинут в шахту, всё будет стоять перед глазами та самая жуткая картина, - как впиваются в чёрные тела пули, и жжёт широко открытые глаза прожектор, но они всё также мерно идут вперёд…
Артёма передёрнуло при этой мысли. Да уж, лучше про них не болтать, подумал он. Так, на всякий случай.
- Эй, Андреич! Собирайтесь! Мы идём уже! – закричали им с юга, из темноты. – Ваша смена кончилась!
Люди у костра зашевелились, сбрасывая оцепенение, вставая, потягиваясь, подбирая рюкзаки и оружие, причём Андрей захватил с собой и подобранного щенка. Пётр Андреич и Артём возвращались на станцию, а Андрей со своими людьми, - к себе на трехсот пятидесятый, ждать, пока и их сменят.
Подошли сменщики, обменялись рукопожатиями, выяснили, не было ли чего странного, особенного, пожелали отдохнуть как следует и уселись поближе к огню, продолжая свой разговор, начатый раньше.
Когда все двинулись по туннелю на юг, к станции, Пётр Андреич горячо о чём-то заговорил с Андреем, видно, вернувшись к одному из их вечных споров, а давешний бритый здоровяк, расспрашивавший про рацион чёрных, поотстал от них, поравнявшись с Артёмом и пристроился так, чтобы идти с ним в ногу.
- Так ты что же, Сухого знаешь? – спросил он Артёма глухим своим низким голосом, не глядя ему в глаза.
- Дядю Сашу? Ну да! Он мой отчим. Я и живу с ним вместе, - ответил честно Артём.
- Надо же… Отчим… Ничего не знаю такого… - пробормотал бритый.
- А вас вообще как зовут? – решился Артём, определив, что если человек расспрашивает про родственников, то это вполне даёт и ему право задать ему такой вопрос.
- Меня? Зовут? – удивлённо переспросил бритый. – А тебе зачем?
- Ну я передам дяде Саше… Сухому, что вы про него спрашивали.
- Ах, вот для чего… передавай, что Хантер…Хантер спрашивал. Охотник. Привет передавал.
- Хантер? Это ведь не имя. Это что, фамилия ваша? Или прозвище? – допытывался Артём.
- Фамилия? Хм… - Хантер усмехнулся. – А что? Вполне… Нет, парень, это не фамилия. Это, как тебе сказать… Профессия. А твоё имя как?
- Артём.
- Вот и хорошо. Будем знакомы. Мы наше знакомство, наверное, ещё продолжим. И довольно скоро. Будь здоров! – и, подмигнув Артёму на прощаниe, остался на стопятидесятом метре, вместе с Андреем.
Оставалось уже немного, издалека уже слышался оживлённый шум станции. Пётр Андреич, шедший с Артёмом, вдруг спросил у него озабоченно:
- Слушай, Артём, а что это за мужик вообще? Чего он там тебе говорил?
- Странный какой-то мужик! Про дядю Сашу он спрашивал. Знакомый его, что ли? А вы не знаете его?
- Да вроде и не знаю… Он только на пару дней к нам на станцию, по каким-то делам, вроде бы Андрей его знает, ну вот он и напросился с ним в дозор. Чёрт знает, зачем ему в дозор идти… Какая-то у него физиономия знакомая…
- Да. Такую физиономию забыть нелегко, наверное, - предположил Артём.
- Вот-вот. Где же я его видел? Как его зовут, не знаешь? – поинтересовался Пётр Андреич.
- Хантер. Так и сказал – Хантер. Пойди пойми, что это такое.
- Хантер? Нерусская какая-то фамилия… - нахмурился Пётр Андреич.
Вдали уже показалось красное зарево – на ВДНХ, как и на большинстве станций, обычное освещение не действовало, и вот уже третий десяток лет люди жили в багровом аварийном свете. Только в «личных аппартаментах» – в палатках, комнатах, - изредка светились обычные электролампочки. А настоящий, яркий свет от ртутных ламп озарял лишь несколько самых богатых станций метро. О них складывались легенды, и провинциалы с крайних, забытых богом полустанков, бывало, годами лелеяли мечту добраться и посмотреть на это чудо.
На выходе из туннеля они сдали в караулку оружие, расписались, и Пётр Андреич, пожимая Артёму на прощание руку, сказал:
- Ну, Артём, давай-ка ты на боковую! Я сам еле на ногах, а ты, наверное, вообще стоя спишь. И Сухому – пламенный привет. Пусть в гости заходит.
Артём попрощался и, чувствуя, как навалилась вдруг усталость, побрёл к себе – «на квартиру».
На ВДНХ жило человек двести. Кто-то – в служебных помещениях, но большая часть - в палатках на платформе. Палатки были армейские, уже старые, потрёпанные, но сработанные качественно, да и потом ни ветра, ни дождя им знавать тут, под землёй, не приходилось, и ремонтировали их часто, так что жить в них можно было вполне – тепло они не пропускали, свет тоже, даже звук задерживали, а что ещё надо от жилья?
Палатки жались к стенам, и стояли по обе стороны от них – и со стороны путей, и со стороны перрона. Сам перрон был превращён в некое подобие улицы – посередине был оставлен довольно широкий проход, а по бокам шли «дома» – палатки. Некоторые из них, большие, для крупных семейств, занимали пространство в арках. Но обязательно несколько арок было свободно для прохода – с обоих краёв платформы и в центре. Снизу, под полом платформы имелись и другие помещения – но потолок там был невысокий и для жизни они не годились; на ВДНХ их приспособили под продовольственные склады.
Уходящие за два северных туннеля в нескольким десятках метров соединялись коротким межлинейником. Он когда-то был построен для того, чтобы поезда могли разворачиваться и ехать обратно. Теперь один из этих двух туннелей доходил как раз до бокового съезда в межлинейник, а дальше был завален, другой уводил на север, к Ботаническому Саду, и даже к самому Медведкову. Его оставляли как отходной путь на крайний случай, и как раз в нём-то Артём и нёс дежурство. Остававшийся кусок второго и соединительный перегон между двумя туннелями были отведены под грибные плантации. Пути там были разобраны, грунт разрыхлён и удобрен – свозили туда отходы из выгребных ям, и белели повсюду аккуратными рядами грибные шляпки. Также был обвален и один из двух южных туннелей, на трёхсотом метре, и там, в конце, подальше от человеческого жилья, были курятники и загоны для свиней.
Артёмов дом был на Главной улице – там, в одной из небольших палаток, он жил вместе с отчимом. Отчим его был важным человеком, связанным с администрацией – отвечал за контакты с другими станциями, так что больше никого к ним в палатку не селили, была она у них персональная, по высшему разряду. Довольно часто отчим исчезал на две-три недели, и никогда с собой Артёма не брал, отговариваясь тем, что слишком опасными делами приходится заниматься, и что не хочет он Артёма подвергать риску. Возвращался он из своих походов похудавшим, заросшим, иногда – раненым, и всегда первый вечер сидел с Артёмом и рассказывал ему такие вещи, в которые трудно было поверить даже привычному к невероятным историям обитателю этого гротескного мира.
Артёма, конечно, тянуло путешествовать, но в метро просто так слоняться было слишком опасно – патрули независимых станций были очень подозрительны, с оружием не пропускали, а без оружия уйти в туннели – верная смерть. Так что с тех пор, как пришли они с отчимом с Савёловской, в дальних походах бывать не приходилось. Артём ходил иногда по делам на Алексеевскую, не один конечно ходил, с группами, добирались они даже до Рижской… И ещё было за ним одно путешествие, о котором он и рассказать-то никому не мог, хотя так хотелось…
Было это давным-давно, когда на Ботаническом Саду ещё не было никаких чёрных, а была это просто заброшенная тёмная станция, и патрули с ВДНХ стояли намного севернее, а Артём сам был ещё совсем пацаном. Тогда он с приятелями рискнул: с фонарями и украденной у чьих-то родителей двустволкой они пробрались в пересменок через крайний кордон и долго ползали по Ботаническому Саду. И жутко было, и интересно – и было ясно, что и там когда-то жили люди: повсюду в свете фонариков виднелись остатки человеческого жилья – угли, полусожжённые книги, сломанные игрушки, разорванная одежда… Шмыгали крысы, и временами из северного туннеля раздавались странные урчащие звуки… И кто-то из Артёмовых друзей, Артём уже не помнил, кто именно, но, наверное, Женька, самый живой и любопытный из них троих, предложил: а что если попробовать убрать заграждение и пробраться наверх, по эскалатору… просто посмотреть, как там. Что там…
Артём сразу сказал тогда, что он – против. Слишком свежи в его памяти были недавние отчимовы рассказы о людях, побывавших на поверхности – и как они после этого долго болеют, и какие ужасы иногда приходится видеть там, сверху. Но его тут же начали убеждать, что это - редкий шанс, когда ещё удастся вот так, без взрослых, попасть на настоящую заброшенную станцию – а тут ещё и можно подняться наверх, и посмотреть, своими глазами посмотреть, как это – когда ничего нету над головой… И, отчаявшись убедить его по-хорошему, объявили, что если он такой трус, то пускай сидит тут внизу и ждёт, пока они вернутся. Оставаться в одиночку на заброшенной станции и при этом подмочить свою репутацию в глазах двух лучших друзей показалось Артёму совсем невыносимым и он, скрипя зубами, согласился.
На удивление, механизм, приводящий в движение заграждение, отрезающее платформу от эскалатора, работал. И именно Артёму удалось-таки запустить его после получаса отчаянных попыток. Ржавая железная стена с дьявольским скрежетом подалась в сторону, и перед их взором предстал недолгий ряд ступеней, уводящих вверх. Некоторые обвалились, и через зияющие провалы в свете фонарей были видны исполинские шестерни, навечно остановившиеся годы назад, изъеденные ржавчиной, поросшие чем-то бурым, еле заметно шевелящимся… Нелегко им было заставить себя подняться. Несколько раз ступени, на которые они наступали, со скрипом поддавались и уходили вниз – и они перелезали провал, цепляясь за остовы светильников… Путь наверх был недолог, но первоначальная решимость испарилась после первой же провалившейся ступени, и чтобы подбодриться, они воображали себя настоящими сталкерами.
Сталкерами…
Название это, вроде странное и чужое для русского языка, вполне в нем прижилось. Называли так и людей, которых бедность толкала к тому, чтобы пробираться на покинутые военные полигоны, разбирать неразорвавшиеся снаряды и бомбы и сдавать латунные гильзы приёмщикам цветных металлов, и чудаков, в мирное время ползавших по канализации, да мало ли кого ещё… Но было у всех этих значений что-то общее – всегда это была крайне опасная профессия, всегда – столкновение с неизведанным, с непонятным, загадочным, зловещим, необъяснимым… Кто знает, что происходило на покинутых полигонах, где исковерканная тысячами взрывов, перепаханная траншеями и изрытая катакомбами радиоактивная земля давала чудовищные всходы… Никто не знает, что могло поселиться в канализации мегаполиса, после того, как строители закрывали за собой люки, чтобы навсегда уйти из мрачных, тесных и зловонных коридоров…
В метро сталкерами назывались те редкие смельчаки, которые отваживались показаться на поверхность – в защитных костюмах, противогазах с затемнёнными стёклами, вооружённые до зубов, эти люди поднимались туда за необходимыми всем предметами – боеприпасами, аппаратурой, запчастями, топливом… Людей, которые отваживались на это, были сотни. Тех, кто при этом умел вернуться назад живым - всего единицы, и были такие люди на вес золота, и ценились ещё больше, чем бывшие работники метрополитена. Самые разнообразные опасности ожидали там, наверху, дерзнувших подняться – от радиации до жутких, искорёженных ей созданий. На поверхности тоже была жизнь, но это уже не была жизнь в привычном человеческом понимании.
Каждый сталкер – это человек-легенда, полубог, на которого восторженно смотрели и дети и взрослые. Когда дети рождаются в мире, в котором некуда и незачем больше плыть и лететь, и слова «лётчик» и «моряк» обрастают паутиной и постепенно теряют свой смысл, эти дети хотят стать сталкерами. Уходить, облачёнными в сверкающие доспехи, провожаемыми сотнями полных обожания и благоговения взглядов, наверх, к богам, сражаться с чудовищами, и возвращаясь сюда, под землю, нести людям топливо, боеприпасы – свет и огонь. Нести жизнь.
Сталкером хотел стать и Артём, и друг его Женька, и Виталик-Заноза. И заставляя себя ползти вверх по устрашающе скрипящему эскалатору с обваливающимися ступенями, они представляли себя в защитных костюмах, с дозиметрами, со здоровенными ручными пулемётами наперевес – как и положено настоящему сталкеру. Но не было у них ни дозиметров, ни защиты, а вместо грозных армейских пулемётов - древняя двустволка, которая, может, и не стреляла вовсе…
Довольно скоро подъём закончился, они были почти на поверхности. Была, на их удачу, ночь, иначе ослепнуть бы им неминуемо. Их глаза, привыкшие за долгие годы жизни под землёй к темноте и багровому свету костров и аварийных ламп, не выдержали бы такой нагрузки. Ослепшие и беспомощные, они вряд ли вернулись бы уже домой.
…Вестибюль Ботанического Сада был почти разрушен, половина крыши обрушилась, и сквозь неё было видно было уже очистившееся от облаков радиоактивной пыли тёмно-синее летнее небо, усеянное мириадами звёзд.
Но, чёрт возьми, что такое звёздное небо для ребёнка, который не способен представить себе, что может не быть потолка над головой… Когда ты поднимаешь вверх взгляд, и он не упирается в бетонные перекрытия и прогнившие переплетения проводов и труб, а теряется в тёмно-синей бездне, разверзшейся вдруг над твоей головой – что это за ощущение! А звёзды! Разве может человек, никогда не видевший звёзд, представить себе, что такое бесконечность, когда, наверное, и само понятие бесконечности появилось некогда у людей, вдохновлённых ночным небосводом! Миллионы сияющих огней, серебряные гвозди, вбитые в купол синего бархата…
Они стояли три, пять, десять минут, не в силах вымолвить и слова, и они не сдвинулись бы с места и, наверняка, сварились бы заживо, если бы не раздался страшный, леденящий душу вой – и совсем близко. Опомнившись, они стремглав кинулись назад – к эскалатору, и понеслись вниз что было духу, совсем позабыв об осторожности и несколько раз чуть не сорвавшись вниз, на зубья шестерней, поддерживая и вытаскивая друг друга, и одолели обратный путь в минуту.
Скатившись кубарем по последним десяти ступеням, потеряв по пути пресловутую двустволку, они тут же бросились к пульту управления барьером.
Но – о дьявол! – ржавую железяку заклинило, и она не желала возвращаться на своё место. Перепуганные до полусмерти тем, что их будут преследовать монстры с поверхности, они помчались к своим, к северному кордону. Но понимая, что они, наверное, натворили что-то очень плохое, открыв путь наверх, и даже не столько наверх, сколько вниз – в метро, к людям, они успели уговориться держать язык за зубами и никому из взрослых ни за что не говорить, где они были. На кордоне они сказали, что ходили гулять в боковой туннель – на крыс охотиться, но потеряли ружьё, испугались и вернулись.
Артёму, конечно, влетело тогда от отчима по первое число. Мягкое место долго ещё саднило после офицерского ремня, но Артём - молодец, держался, как пленный партизан и не выболтал их военную тайну. И товарищи его молчали. Им и поверили.
Но вот теперь, вспоминая эту историю, Артём всё чаще и чаще задумывался, - не связано ли это их путешествие, а главное – открытый ими барьер – с той нечистью, которая штурмовала их кордоны последние несколько лет?
Здороваясь по пути со встречными, и останавливаясь то тут, то там послушать новости, пожать руку приятелю, чмокнуть знакомую девушку, рассказать старшему поколению, как дела у отчима, Артём добрался, наконец, до своего дома. Внутри никого не было, и, не в силах бороться с усталостью, Артём решил, что отчима ждать не будет, а попробует выспаться – восьмичасовое дежурство могло свалить с ног кого угодно. Он скинул сапоги, снял куртку и лёг лицом в подушку. Сон не заставил себя ждать.
…Полог палатки приподнялся, и внутрь неслышно проскользнула массивная фигура, лица которой было не разглядеть, и только видно было, как зловеще отсвечивал гладкий череп в красном аварийном освещении. Послышался глухой голос: « Ну вот мы и встретились снова, приятель. Отчима твоего, я вижу, здесь нет. Не беда. Мы и его достанем. Рано или поздно. Не уйдёт. А пока что ты пойдёшь со мной. Нам есть о чём поговорить. И о барьере на Ботаническом в том числе ». И Артём, леденея, узнал в говорившем своего недавнего знакомца из кордона, того, что представился Хантером. А тот уже приближался к нему, медленно, бесшумно, и лица всё не было видно, как-то странно падал свет… Артём хотел позвать на помощь, но могучая рука зажала ему рот, и была она холодной, как у трупа. Тут наконец ему удалось нащупать фонарь и включить его, и посветить человеку в лицо. И то, что он увидел, лишило его на миг сил и наполнило ужасом всё его существо: вместо человеческого лица, пусть грубого и сурового, перед ним маячила страшная чёрная морда с двумя огромными тёмными бессмысленными глазами без белков и отвёрстой пастью… Артём рванулся, отводя руку в сторону, вывернулся и метнулся к выходу из палатки. Вдруг погас свет, и на станции стало совсем темно, только где-то вдалеке видны были слабые отсветы костра, и Артём, не долго думая, рванулся туда, на свет. Упырь выскочил за ним, рыча: « Стой! Тебе некуда бежать! » И загрохотал страшный смех, постепенно перерастая в знакомый кладбищенский вой. А Артём бежал, не оборачиваясь, слыша за собой мерный топот тяжёлых сапог, не быстрый, размеренный, словно его преследователь знал, что спешить ему некуда, что всё равно Артём ему попадётся, рано или поздно… И вот, наконец, Артём подбегает к костру, и видит что спиной к нему сидит у костра человек, и он тормошит сидящего, и просит помочь… Но сидящий вдруг падает навзничь, и видно, что он давно мёртв и лицо его почему-то покрылось инеем. И Артём вдруг узнаёт в этом обмороженном человеке дядю Сашу, своего отчима…
- Эй, Артём! Хорош спать! Ну-ка вставай давай! Ты уже семь часов кряду дрыхнешь… Вставай же, соня! Гостей принимать надо! – раздался голос Сухого.
Артём сел в постели и обалдело уставился на него.
- Ой, дядь Саш… Ты это… С тобой всё нормально? – спросил он наконец, после минутного хлопанья ресницами. С трудом он поборол в себе желание спросить, жив ли Сухой вообще, да и то только потому, что факт был налицо.
- Да как видишь! Давай-давай, вставай, нечего валяться. Я вот тебя со своим другом познакомлю, - обещал Сухой.
Рядом послышался знакомый глухой голос, и Артём покрылся испариной – вспомнился привидевшийся кошмар.
- А, так вы уже знакомы? – удивился Сухой. – Ну, Артём, ты и шустрый!
Наконец в палатку протиснул свой корпус и гость. Артём вздрогнул и вжался в стенку палатки: это был Хантер. Весь кошмар заново пронёсся перед глазами Артёма: пустые тёмные глаза, гроход тяжёлых сапог за спиной, окоченевший труп у костра…
- Да. Познакомились уже, - выдавил Артём, нехотя протягивая руку гостю.
Рука его оказалась горячей и сухой, и Артём потихоньку начал убеждать себя, что это был просто сон, и ничего плохого в этом человеке нет, просто воображение, распалённое страхами за восемь часов в кордоне, рисовало все эти ужасы…
- Слушай, Артём! Сделай нам доброе дело! Вскипяти водички для чаю! Пробовал наш чай? Ух, ядрёное зелье! – подмигнул Сухой гостю.
- Ознакомился уже. Хороший чай. На Печатниках тоже вот чай делают. Пойло пойлом. А у вас – совсем другое дело. Хороший чай, - повторил Хантер, кивая.
Артём пошёл за водой, потом к общему костру – чайник кипятить (в палатках огонь разводить строго воспрещалось – так выгорело уже несколько станций) и по дороге думал, что Печатники – это же совсем другой конец метро, дотуда чёрт знает сколько идти, и столько пересадок, переходов, через столько станций пробраться как-то надо, где-то обманом, где-то с боем, где-то благодаря связям… А этот так небрежно говорит: «На Печатниках тоже вот…». Да, что и говорить, интересный персонаж, хотя и страшноват… А ручища какая – как тисками давит, а ведь Артём тоже не слабак, и не прочь при случае померяться силой при рукопожатии – кто кого пережмёт.
Вскипятив чайник, он вернулся в палатку. Хантер уже скинул свой плащ, и под ним обнаружилась чёрная водолазка с горлом, плотно обтягивающая мощную шею и бугристое могучее тело, заправленная в перетянутые офицерским ремнём военные штаны. Поверх водолазки на нём был надет разгрузочный жилет с множеством карманов, а под мышкой, в подплечной кобуре свисал воронёный пистолет чудовищных размеров. Только тщательно приглядевшись, Артём понял , что это –«Стечкин», с привинченным к нему длинным глушителем, и ещё с каким-то приспособлением сверху, по всей видимости, лазерным прицелом. Стоить такой монстр должен был целое состояние. И ведь оружие, сразу подметил Артём, непростое, не для самообороны, это уж точно. И тут вспомнилось ему, что когда Хантер представлялся ему, он к своему имени добавил: «Охотник».
- Ну Артём, чаю гостю наливай! Да садись ты, садись! Рассказывай! – шумел Сухой. – Чёрт ведь знает, сколько тебя не видел!
- О себе я потом. Ничего интересного. Вот у вас, я слышал, странные вещи творятся. Нежить какая-то лезет. С севера. Послушал сегодня баек, пока в дозоре стояли. Что это? – в своей манере, короткими, словно рублёными фразами, спросил Хантер.
- Смерть это, Хантер. Это наша смерть будущая ползёт. Судьба наша подползает. Вот что это такое, - внезапно помрачнев, ответил Сухой.
- Почему же смерть? Я слышал, вы очень их хорошо давите. Они же безоружные. Но что это? Откуда и кто они? Я никогда не слышал о таком на других станциях. Никогда. А это значит – такого больше нигде нет. Я хочу знать, что это. Я чую очень большую опасность. Я хочу знать степень опасности. Я хочу знать её природу. Поэтому я здесь. Теперь ты понимаешь?
- Опасность должна быть ликвидирована, да, Охотник? Ты так и остаёшься ковбоем... Но может ли опасность быть ликвидирована – вот в чём вопрос, – грустно усмехнулся Сухой. – Вот в чём загвоздка. Тут всё сложнее, чем тебе кажется. Намного сложнее. Это не просто зомби, мертвяки ходячие, из кино. Это в кино всё было просто – заряжаешь серебряными пулями револьвер, - карикатурно вскинув сложенную в виде пистолета ладонь, иронично продолжал он, - Бах-бах – и силы зла повержены… Но тут что-то другое… Что-то страшное… А ведь меня трудно напугать, Хантер, и ты сам это знаешь…
- Ты паникуешь? – удивлённо спросил Хантер.
- Их главное оружие – ужас. Люди еле выдерживают на своих позициях. Люди лежат с оружием, с автоматами, с пулемётами, на них идут безоружные – и эти люди, зная, что за ними и качественное и количественное превосходство, чуть не бегут, с ума сходят от ужаса – и некоторые уже сошли, по секрету тебе скажу. И это не просто страх, Хантер! – Сухой понизил голос. Это... Не знаю даже как и объяснить-то тебе толком… Это они нагнетают, и с каждым разом всё сильнее… Как-то они на голову действуют… И мне кажется – сознательно. И издалека их уже чувствовать начинаешь – через уши, через ноздри – всё сильнее ощущаешь их присутствие – и ощущение это всё нарастает, гнусное такое беспокойство, что ли, и поджилки трястись начинают – а ещё и не слышно ничего, и не видно, но ты уже знаешь, что они где-то близко, идут… Идут… И тут этот вой их раздаётся – просто хоть беги… А подойдут поближе – трясти начинает… И долго видится ещё потом, как они с открытыми глазами на прожектор идут….
Артём вздрогнул. Оказывается, кошмары мучали не только его. Раньше он на эту тему старался ни с кем не говорить – боялся, что сочтут его за труса или за ненормального.
- Психику расшатывают, гады! – продолжал Сухой. – И знаешь, словно они на твою волну как-то настраиваются – и в следующий раз ты их ещё лучше чуешь, ещё больше боишься. И пойми! – горячо закончил он, - это не просто страх… Я знаю.
Он замолчал. Хантер сидел неподвижно, внимательно изучая его глазами и, очевидно, обдумывая услышанное. Потом он отхлебнул горячей настойки и проговорил медленно и тихо:
- Это угроза всему, Сухой. Всему этому загаженному метро, а не только вашей станции.
Сухой молчал, словно борясь с собой и не желая отвечать, но тут его словно прорвало:
- Всему метро, говоришь? Да нет, не только метро… Всему нашему прогрессивному человечеству, которое доигралось-таки со своим прогрессом. Пора платить! Борьба видов, Охотник. Борьба видов. И эти чёрные - не нечисть, Охотник, и никакие это не упыри. Это – хомо новус. Следующая ступень эволюции. Лучше нас приспособленная к окружающей среде. Будущее за ними, Охотник! Может, сапиенсы ещё и погниют пару десятков, да даже и с полсотни лет в чёртовых норах... Которые они сами для себя нарыли, ещё когда их было слишком много, и все одновременно не умещались сверху, так что тех, кто победнее, приходилось днём запихивать под землю. Станем бледными, чахлыми, как уэллсовские морлоки – помнишь, из «Машины Времени», в будущем, жили у них под землёй такие твари? Тоже когда-то были сапиенсами… Да, мы оптимистичны, мы не хотим подыхать! Мы будем на собственном дерьме растить грибочки, и свиньи станут новым лучшим другом человека, так сказать, партнёром по выживанию… Мы с аппетитным хрустом будем жрать мультивитамины, тоннами заготовленные заботливыми предками. Мы будем робко выползать наверх, чтобы поспешно схватить ещё одну канистру бензина, ещё немного чьего-то тряпья, а если сильно повезёт - ещё горсть патронов, а потом скорее бежать назад, в свои душные подземелья, воровато оглядываясь по сторонам, не заметил ли кто. Потому что там, наверху, мы уже не у себя дома. Мир больше не принадлежит нам, Охотник… Мир больше не принадлежит нам.
Сухой замолчал, глядя, как медленно поднимается от чашки с чаем и тает в сумраке палатки пар. Хантер ничего не отвечал, и Артём вдруг подумал, что никогда он ещё не слышал такого от своего отчима… Ничего не осталось от его обычной уверенности в том, что всё обязательно будет хорошо, от его «Не дрейфь, прорвёмся!», от его ободряющего подмигивания… Или это всегда было только показное?
- Молчишь, Охотник? Молчишь… Давай, ну давай же, спорь! Где твои доводы? Где этот твой оптимизм? В последний раз, когда мы с тобой разговаривали, ты ещё утверждал, что уровень радиации спадёт, и люди однажды вернутся на поверхность. Эх, Охотник … «Встанет солнце над лесом, только не для меня…», – издевательски пропел Сухой. – Мы зубами вцепимся в жизнь, мы будем держаться за неё изо всех сил, потому что чтобы там философы ни говорили, и что бы ни твердили сектанты, а вдруг там – ничего нет? Не хочется верить, не хочется, но где-то в глубине ты знаешь, что это так и есть… А ведь нам нравится это дело, Охотник, не правда ли? Мы с тобой очень любим жить! Мы с тобой будем ползать по вонючим подземельям, спать в обнимку со свиньями и жрать крыс, но мы выживем! Да? Проснись, Охотник! Никто не напишет про тебя книжку «Повесть о настоящем Человеке», никто не воспоёт твою волю к жизни, твой гипертрофированный инстинкт самосохранения… Сколько ты продержишься на грибах, мультивитаминах и свинине? Сдавайся, сапиенс! Ты больше не царь природы! Тебя свергли! Нет, ты не должен подохнуть сразу же, никто не настаивает… Поползай ещё в агонии, захлёбываясь в своих испражнениях… Но знай, сапиенс: ты отжил своё! Эволюция, законы которой ты постиг, уже совершила свой новый виток, и ты больше не последняя ступень, не венец творенья… Ты – динозавр. Надо уступить место новым, более совершенным видам. Не надо быть эгоистом. Игра окончена и надо дать поиграть другим. Твоё время прошло. Ты – вымер. И пусть грядущие цивилизации ломают свои головы над тем, отчего же вымерли сапиенсы… Хотя это вряд ли кого-нибудь заинтересует…
Хантер, во время последнего монолога внимательно изучавший свои ногти, поднял наконец на Сухого глаза и тяжело произнёс:
- А ты здорово сдал с тех пор, как я тебя в последний раз видел. Ведь я помню, что и ты говорил мне, что если сохраним культуру, если не скиснем, по-русски говорить не разучимся, если детей своих читать и писать научим, то ничего, то может и под землёй протянем… Ты мне говорил это, или не ты? Ты… И вот – сдавайся, сапиенс… Что же так?
- Да просто понял я кое-что, Охотник. Почувствовал то, что ты ещё, может, поймёшь, а может, и не поймёшь никогда. То, что мы – динозавры, и доживаем последние свои дни… Пусть и займёт это десять, пусть даже сто лет, но всё равно…
- Сопротивление бесполезно, да? – недобрым голосом протянул Хантер. – К этому клонишь?
Сухой молчал, опустив глаза. Очевидно, многого стоило ему, никогда не признававшемуся в своей слабости никому, сколько Артём себя помнил сказать такое старому товарищу, да ещё при Артёме. Больно ему было выбросить белый флаг…
- А вот нет! Не дождёшься! – медленно и отчётливо выговорил Хантер, поднимаясь во весь рост. – И они не дождутся! Новые виды, говоришь? Эволюция? Неотвратимое вымирание? Дерьмо? Свиньи? Витамины? Я не через такое прошёл. Я этого не боюсь. Понял? Я руки вверх не подниму. Инстикт самосохранения? Назови это так. Да, я зубами за жизнь цепляться буду. Я имел твою эволюцию. Пусть все другие виды подождут в общей очереди. Я не скот, которого ведут на убой. Выкини белый флаг, Чингачгук, и иди к этим своим более совершенным и более приспособленным, уступи им своё место в истории. Если ты чувствуешь, что отвоевался - валяй, дезертируй, я не осужу тебя. Но не смей тянуть меня с собой. И не пытайся меня напугать. Не пробуй тащить меня за собой на скотобойню. Зачем ты читаешь мне проповеди? Если ты не будешь один, если ты сдашься в коллективе, тебе не будет так стыдно? Или враги обещают миску горячей каши за каждого товарища, приведённого в плен? Моя борьба безнадёжна? Говоришь, мы на краю пропасти? Я плюю в твою пропасть. Если ты думаешь, что твоё место – на дне, набери побольше воздуха и - вперёд. А мне с тобой не по пути. Если Человек Разумный, рафинированный и цивилизованный сапиенс выбирает капитуляцию, то я откажусь от этого почётного звания и лучше стану зверем. И буду, как зверь, с безмозглым упорством цепляться за жизнь, и грызть глотки другим, чтобы выжить. И я выживу. Понял?! Выживу!
Он сел обратно и тихим голосом попросил у Артёма плеснуть ему ещё немного чая. Сухой встал сам и пошёл доливать и греть чайник, мрачный и молчаливый. Артём остался в палатке наедине с Хантером. Последние его слова, это его звенящее презрение, его злая уверенность, что он выживет, зажгли Артёма. Он долго не решался заговорить первым. И тогда Хантер обратился к нему сам:
- Ну а ты что думаешь, парень? Говори, не стесняйся… Тоже хочешь, как растение? Как динозавр его? Сидеть на вещах и ждать, пока за тобой придут? Знаешь притчу про лягушку в молоке? Как попали две лягушки в крынки с молоком. Одна – рационально мыслящая – во время поняла, что сопротивление бесполезно, и что судьбу не обмануть. А там вдруг ещё загробная жизнь есть – так к чему излишне напрягаться и напрасно тешить себя пустыми надеждами? Сложила свои лапки и пошла ко дну. А вторая – дура, наверное, была, или атеистка. И давай барахтаться. Казалось бы – чего ей барахтаться, если всё предопределено? Барахталась она, барахталась… Пока молоко в масло не превратилось. И вылезла. Почтим память её товарки, безвременно погибшей во имя прогресса философии и рационального мышления.
- Кто вы? – отважился, наконец, спросить Артём.
- Кто я? Ты знаешь уже, кто я такой. Я – Охотник.
- Но что это значит – охотник? Чем вы занимаетесь? Охотитесь?
- Как тебе объяснить… Ты знаешь, как устроен человеческий организм? Он состоит из миллионов крошечных клеток – одни передают электрические сигналы, другие хранят информацию, третьи всасывают питательные вещества, четвёртые переносят кислород… Но все они, даже самые важные из них, погибли бы меньше, чем за день, погиб бы весь организм, если бы не было ещё одних клеток, ответственных за иммунитет. Их название - макрофаги. Они работают методично и размеренно, как часы, как метроном. Когда зараза проникает в организм, они находят её, выслеживают, где бы она не пряталась, рано или поздно достают её – и...- он сделал рукой жест, словно сворачивал кому-то шею и издал неприятный хрустящий звук, - ликвидируют.
- Но какое отношение это имеет к вашей профессии? – настаивал Артём, вдохновлённый таким вниманием со стороны этого большого и сильного человека.
- Представь, что весь метрополитен – это человеческий организм. Сложный организм, состоящий из сорока тысяч клеток. Я – макрофаг. Это моя профессия. Любая опасность, достаточно серьёзная, чтобы угрожать всему организму, должна быть ликвидирована. Это моя работа. Я – охотник. Макрофаг.
Вернулся наконец Сухой с чайником, и, наливая кипящий отвар в кружки, очевидно собравшись за время своего отсутсвия с мыслями, обратился к Хантеру:
- Ну и что же ты собираешься предпринять для ликвидации источника опасности, ковбой? Отправиться на охоту и перестрелять всех чёрных? Едва ли у тебя что-либо выйдет. Нечего делать, Хантер. Нечего.
- Всегда остаётся ещё один выход, Сухой. Один последний выход. Взорвать ваш северный туннель к чертям. Завалить полностью. И отсечь твой новый вид. Пусть себе размножаются сверху. И не трогают нас, кротов. Подземелье – это теперь наша среда обитания.
- Я тебе кое-что интересное расскажу. Об этом мало кто знает на этой станции. У нас уже взорван один туннель. Так вот, над нами – над северными туннелями – проходят потоки грунтовых вод. И уже когда взрывали вторую северную линию, нас чуть не затопило. Чуть посильнее бы заряд – и прощай родное ВДНХ. Так вот… Если мы теперь рванём оставшийся северный туннель, нас не просто затопит. Нас смоет радиоактивной жижей. И тут настанет хана не только нам. И вот в чём кроется подлинная опасность для метро. Если ты вступишь в межвидовую борьбу сейчас и таким способом, наш вид проиграет. Шах.
- А что гермоворота? Неужели нельзя просто закрыть гермоворота в туннеле с той стороны? – вспомнил Хантер.
- Гермоворота ещё лет пятнадцать назад какие-то умники по всей линии разобрали и пустили на укрепление какой-то станции, сейчас даже никто и не помнит уже, какой. Неужели сам не знал? Вот тебе ещё шах.
- Скажи мне… Их напор усиливается в последнее время? – Хантер, кажется, сдался и перевёл разговор на другую тему.
- Усиливается? Ещё как… А ведь поверить трудно - какое-то время назад мы о них даже ничего не знали… А теперь вот – главная угроза. И верь мне, близок тот день, когда нас просто сметут, со всеми нашими укреплениями, прожекторами и пулемётами. Ведь невозможно поднять всё метро на защиту одной никчёмной станции… Да, у нас делают очень неплохой чай, но вряд ли кто-либо согласится рисковать своей жизнью даже из-за такого замечательного чая, как наш… В конце-концов, всегда есть конкуренты с Печатников… Ещё шах! - грустно усмехнулся Сухой. - Мы никому не нужны… Сами мы уже скоро будем не в состоянии справиться с натиском… Отсечь их, взорвать туннель мы не можем… Подняться наверх и выжечь их улей мы не можем, по известным всем причинам… Мат. Мат тебе, Охотник! И мне мат. Всем нам в ближайшем времени – полный мат, если ты понимаешь, что я имею в виду, - криво улыбнулся он.
- Посмотрим… - отрезал Хантер, не сдаваясь. – Посмотрим.
Они посидели ещё, разговаривая обо всякой всячине, часто звучали незнакомые Артёму имена, отрывки когда-то недосказанных или недослушанных историй. Время от времени вдруг вспыхивали вновь какие-то старые споры, в которых Артём мало что понимал, и которые, очевидно, продолжались годами, притухая на время расставания друзей и вновь вспыхивая при встрече, готовясь к которой каждый из них, наверное, заранее придумывал новые доводы. Наконец Хантер встал, и, заявив, что ему пора спать, потому что он, в отличие от Артёма, после дозора так и оставался на ногах, попрощался с Сухим, и вдруг, перед выходом, обернулся к Артёму и шепнул ему: «Выйди на минутку»
Артём тут же вскочил и вышел вслед за ним, не обращая внимания на удивлённый отчимов взгляд. Хантер ждал его снаружи, застёгивая наглухо свой длинный плащ и поднимая ворот.
- Пройдёмся? – предложил он и неспешно зашагал по платформе вперёд, к палатке для гостей, в которой он остановился. Артём нерешительно двинулся вслед за ним, пытаясь отгадать, о чём такой человек хочет поговорить с ним, с мальчишкой, который пока что не сделал решительно ничего значительного и даже просто полезного для других.
- Что ты думаешь о том, что я делаю? – спросил Хантер.
- Здорово… Ведь если бы вас не было… Ну и других, таких как вы, если такие ещё есть… То мы бы уже все давно… - смущённо пробормотал Артём, которого бросало в жар от собственного косноязычия и от того, что вот сейчас, как раз сейчас, когда такой человек обратил на него внимание, что-то хочет ему лично сказать, даже попросил выйти, чтобы наедине, без отчима – и вот он краснеет, как девица и что-то мучительно блеет…
- Ценишь? Ну, если народ ценит, - усмехнулся Хантер, - значит, нечего слушать пораженцев. Трясётся твой отчим, вот что. А ведь он действительно храбрый человек… Во всяком случае, был таким. Что-то у вас страшное творится, Артём. Что-то такое, чего так нельзя оставить. Прав твой отчим – это не просто нежить, как на десятках других станций, не просто вандалы, не выродки. Тут что-то новое. Что-то зловещее. От этого нового веет холодом. Могилой веет. И за вторые сутки на вашей станции я уже начинаю проникаться этим вашим страхом. И чем больше ты знаешь о них, чем больше ты их изучаешь, чем больше их видишь, тем сильнее страх, я так понимаю. Ты, например, их пока что не очень много видел, так?
- Один раз пока что – я только недавно стал на север в дозоры ходить, - признался Артём. – Но мне, правду сказать, и одного этого раза хватило. До сих пор кошмары мучают. Вот сегодня, например. А ведь сколько времени уже с того раза прошло!
- Кошмары, говоришь? И у тебя тоже? – нахмурился Хантер. – Да, непохоже на случайность… И поживи я тут ещё немного, пару месяцев, походи я в дозоры эти ваши регулярно, не исключено, что тоже скисну… Нет, пацан… Ошибся твой отчим в одном. Не он это говорит. Не он так считает. Это они за него думают и они же за него говорят. Сдавайтесь, говорят, сопротивление бесполезно. А он у них рупором. И сам того, наверное, не понимает… Действительно, наверное, настраиваются, сволочи, и на психику давят.. Вот дьявольщина! Скажи, Артём, - обратился он напрямую, по имени, и это свидетельствовало о важности того, что он намеревался сказать.- Есть у тебя секрет? Что-нибудь такое, что никому со станции ты бы не сказал, а постороннему человеку открыть сможешь?
- Н-ну… - замялся Артём и проницательному человеку этого было бы достаточно, чтобы понять, что такой секрет имеет место.
- И у меня есть секрет. Давай меняться. Нужно мне с кем-то своим секретом поделиться, но я хочу быть уверенным, что его не выболтают. Поэтому давай ты мне свой – и не чепуху какую-нибудь про девчонок своих, а что-нибудь серьёзное, что не должен больше никто услышать. И я тебе скажу кое-что. Это для меня важно. Очень важно, понимаешь?
Артём колебался. Любопытство, конечно, разбирало, но боязно было свой секрет, тот самый, раскрыть этому человеку, который был не только Личностью с большой буквы, интересным собеседником и человеком с полной приключений жизнью, но, судя по всему, и хладнокровным убийцей, без малейших колебаний устранявшим любые помехи на своём пути и выполнявшим свою работу методично и без лишних эмоций. Можно ли довериться такому человеку? – старался понять Артём.
Хантер ободряюще взглянул ему в глаза:
- Не бойся. Меня ты можешь не бояться. Гарантирую неприкосновенность! – и он заговорщически подмигнул Артёму.
Они подошли к гостевой палатке, на эту ночь отданную Хантеру в полное распоряжение, но остались снаружи. Артём подумал в последний раз, и всё же решился. Он набрал побольше воздуха и затем поспешно, на одном дыхании, выложил всю историю про поход на Ботанический Сад. Когда он остановился, Хантер некоторое время молчал, переваривая услышанное. Затем он хриплым голосом медленно протянул:
- Вообще говоря, тебя и твоих друзей за это следует убрать, из воспитательных соображений. Но я уже гарантировал тебе неприкосновенность. На твоих друзей, она, впрочем, не распространяется…
Артёмово сердце сжалось, и он почувствовал, как цепенеет от страха тело и чуть не подгибаются ноги. Говорить он был не в состоянии, и потому молча ждал продолжения обвинительной речи. Но его не последовало.
- Но в виду возраста и общей безмозглости тебя и твоих боевых товарищей на момент происшествия, а также за давностью лет, вы помилованы. Живи, - и, чтобы поскорее вывести Артёма из состояния прострации, Хантер ещё раз, на этот раз ободряюще, подмигнул ему. – Но! Учти, что от твоих соседей по станции пощады тебе не будет. Так что ты передал добровольно в мои руки мощное оружие против себя самого. А теперь послушай мой секрет…
И пока Артём раскаивался в своей болтливости и недальновидности, он продолжил:
- Я на эту станцию через весь метрополитен не зря шёл. Я от своего не отступаюсь. Опасность должна быть устранена, как ты уже, наверное, сегодня не раз слышал. Должна. И она будет устранена любой ценой. Я сделаю это. Твой отчим боится этого. Он медленно превращается в их орудие, как я понимаю. Он и сам сопротивляется всё неохотнее, и меня пытается разубедить. Если история с грунтовыми водами – это правда, тогда вариант со взрывом туннеля, конечно, отменяется. Но твой рассказ мне кое-что прояснил. Если они впервые начали пробираться сюда после вашего похода, то они идут с Ботанического Сада. Что-то там не то, должно быть, выращивали, в этом Ботаническом Саду, если там такое зародилось… Да… Так вот. И значит, их можно блокировать там, ближе к поверхности. Без угрозы высвободить грунтовые воды. Но чёрт знает, что происходит за вашим трёхсотым метром. Там ваша власть заканчивается. Начинается власть тьмы… Самая распространённая форма правления на территории Московского Метрополитена. Я пойду туда. Об этом не должен знать никто. Сухому скажешь, что я расспрашивал тебя об обстановке на станции, и это будет правдой. Да тебе, пожалуй, и не придётся ничего объяснять, если всё будет хорошо, если я вернусь, я сам всё объясню кому надо. Но может случиться так, - прервался он на секунду, внимательно посмотрев Артёму в глаза, - что я не вернусь. Будет взрыв или нет, если я не вернусь до завтрашнего утра, кто-то должен передать, что со мной случилось, и рассказать, что за дьявольщина творится в ваших северных туннелях, моим товарищам. Всех своих прежних знакомых на этой станции, включая твоего отчима, я сегодня видел. И я чувствую, я почти вижу, как маленький червячок сомнения и ужаса гложет мозг у всех тех, кто часто подвергается их воздействию. Я не могу положиться на людей с червивыми мозгами. Мне нужен здоровый человек, чей рассудок ещё не штурмовали эти упыри. Мне нужен ты.
- Я? Но чем я могу вам помочь? – удивился Артём.
- Послушай меня. Если я не вернусь, ты должен будешь любой ценой… Любой ценой, слышишь?! Попасть в Полис… В Город… И разыскать там человека по кличке Мельник. Ему ты расскажешь всю историю. И вот ещё… Я тебе дам сейчас одну вещь, передай ему её, чтобы он поверил, что это действительно от меня. Зайди на секунду! – и, сняв замок со входа, Хантер приподнял полог палатки и пропустил Артёма внутрь.
…Внутри палатки было тесно из-за огромного заплечного рюкзака защитного цвета и внушительных размеров баула, стоящего на полу. Молния на нём была расстёгнута, и в свете фонаря Артём разглядел мрачно отсвечивающий в недрах баула ствол какого-то солидного оружия, по всей видимости, армейского ручного пулемёта в разобранном состоянии. И прежде чем Хантер закрыл содержимое от посторонних глаз, Артём успел заметить тускло-чёрные металлические короба с пулемётными лентами, плотно уложенные рядом по одну сторону от оружия, и небольшие зелёные противопехотные гранаты – по другую.
Не делая никаких комментариев по поводу этого арсенала, Хантер открыл боковой карман баула, и извлёк оттуда маленькую металлическую капсулу, изготовленную из автоматной гильзы, и с завинченной крышкой с той стороны, где должна была находиться пуля.
- Вот, держи. Не жди меня больше двух дней. И не бойся. Ты везде встретишь людей, которые помогут тебе. Сделай это! Сделай это обязательно! Ты знаешь, что от тебя зависит! Мне не нужно тебе это ещё раз объяснять, ведь так? Всё. Пожелай мне удачи и проваливай… Мне нужно ещё отоспаться.
Артём еле выдавил из себя пожелание, пожал могучую лапу Хантера в последний раз, и побрёл к своей палатке, сутулясь под тяжестью возложенной на него миссии.
Глава 3
Артём, конечно, думал, что допроса с пристрастием по приходу домой ему не миновать, и наверняка отчим будет трясти его, допытываясь, о чём они с Хантером разговаривали. Но, вопреки его ожиданиям, отчим вовсе не ждал его с дыбой и испанскими сапогами наготове, а мирно посапывал - до этого ему не удавалось выспаться больше суток.
Из-за ночных дежурств и дневного сна Артёму теперь предстояло отрабатывать на чайной фабрике опять в ночную смену.
За десятилетия жизни под землёй, во тьме, в мутно-красном свете, истинное понятие дня и ночи постепенно стиралось. По ночам освещение станции несколько ослабевало, как это делалось когда-то в поездах дальнего следования, чтобы люди могли выспаться, но никогда, кроме аварийных ситуаций, не гасло совсем. Как ни обострялось за годы прожитые во тьме человеческое зрение, оно всё же не могло сравняться со зрением созданий, населявших туннели и заброшенные переходы. Разделение на «день» и «ночь» происходило скорее по привычке, чем по необходимости. «Ночь», пожалуй, имела смысл постольку, поскольку спать в одно время большей части обитателей станции было удобно, тогда же отдыхал и скот, ослабляли освещение и запрещалось шуметь. Точное время обитатели станции узнавали и уточняли по двум станционным часам, установленным над входом в туннели с противоположных сторон. Часы эти по важности чуть ли не приравнивались к таким стратегически важным объектам, как оружейный склад, фильтры для воды или электрогенератор, за ними всегда наблюдали, малейшие сбои немедленно исправлялись, а любые, не только диверсионные, а даже просто хулиганские попытки сбить их карались самым суровым образом, вплоть до изгнания со станции.
Здесь был свой жёсткий уголовный кодекс, по которому администрация станции судила преступников скорым трибуналом, учитывая постоянное чрезвычайное положение, по всей видимости теперь установленное навечно. Диверсии против стратегических объектов влекли за собой высшую меру, за курение и разведение огня на перроне вне специально отведённого для этих целей места (общей «кухни», находившейся с края перрона, у лестниц, ведущих к новому выходу со станции), за неаккуратное обращение с огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами на станции полагалось немедленное изгнание, с конфискацией имущества.
Эти драконовские меры объяснялись тем, что уже несколько станций просто сгорело дотла. Огонь мгновенно распространялся по палаточным городкам, пожирая всех без разбора, и безумные, переполненные болью крики ещё долгие месяцы после катастрофы эхом отдавались в ушах жителей соседних станций, а обуглившиеся тела, склеенные вместе расплавленным пластиком и брезентом, скалили зубы, потрескавшиеся в немыслимом жаре пламени, в свете фонарей проходящих мимо перепуганных челноков и случайно забредших в этот ад путешественников.
Во избежание повторения их мрачной участи большинство станций внесло неосторожное обращение с огнём в разряд тяжких уголовных преступлений.
Изгнанием карались ещё и кражи, саботаж и злостное уклонение от трудовой деятельности. Впрочем, учитывая, что почти всё время все были у всех на виду, да и то, что на станции жило всего двести с чем-то человек, такие преступления, да и преступления вообще, совершались довольно редко, и в-основном чужаками.
Трудовая повинность на станции была обязательной, и все, от мала до велика, должны были отработать свою ежедневную норму. Свиноферма, грибные плантации, чайная фабрика, мясокомбинат, пожарная и инженерная службы, оружейный цех – каждый житель работал в одном, а то и в двух местах. Мужчины к тому же были обязаны нести раз в двое суток боевое дежурство в одном из туннелей, а во времена конфликтов или появления из глубин метро какой-то новой опасности дозоры трёх- и четырёхкратно усилялись, и на путях постоянно стоял готовый к бою резерв.
Так чётко жизнь была отлажена на очень немногих станциях, и добрая слава, которая закрепилась за ВДНХ, привлекала множество желающих обосноваться на ней. Однако чужаков на поселение принимали мало и неохотно.
До ночной смены на чайной фабрике оставалось ещё несколько часов, и Артём, не зная куда себя деть, поплёлся к своему лучшему другу, Женьке, тому самому, с которым они в своё время предприняли головокружительное путешествие на поверхность.
Женька был его ровесником, но жил, в отличие от Артёма, со своей настоящей семьёй, с отцом и матерью, и ещё с младшей сестрёнкой. Таких случаев, когда спастись удалось целой семье, были единицы, и Артём втайне завидовал своему другу. Он, конечно, очень любил своего отчима, и уважал его даже теперь, после того, как у того сдали нервы, но при этом прекрасно понимал, что Сухой ему не отец, да и вообще не родня, и никогда не называл его папой.
А Сухой, вначале сам попросивший Артёма называть его дядей Сашей, со временем раскаялся в этом. Годы его шли, и он, старый туннельный волк, так и не успел обзавестись настоящей семьёй, и не было у него даже той женщины, которая ждала бы его из походов. У него щемило сердце при виде матерей с маленькими детьми, и он мечтал о том, что настанет и в его жизни тот день, когда не надо будет больше в очередной раз уходить в темноту, исчезая из жизни станции на долгие дни и недели, а может и навсегда. И тогда, он надеялся, найдётся женщина, готовая стать его женой, и родятся дети, которые, когда научатся говорить, станут называть его не дядей Сашей, а отцом. Старость и немощность подступали всё ближе, времени оставалось меньше и меньше, и надо, наверное, было спешить, но всё что-то никак не удавалось вырваться, задание наваливалось за заданием, и не было пока ещё никого, кому можно было бы передать часть своей работы, кому можно было бы доверить свои связи, открыть свои профессиональные секреты, чтобы самому заняться, наконец, какой-нибудь непыльной работой на станции. Он уже давненько подумывал о занятии поспокойнее, и даже знал, что может вполне рассчитывать на руководящую должность на станции, благодаря своему авторитету, блестящему послужному списку и дружеским отношениям с администрацией. Но пока достойной замены ему не было видно даже на горизонте, и, теша себя мыслями о счастливом завтра, он жил ото дня ко дню, всё откладывая своё окончательное возвращение и орошая потом и кровью гранит чужих станций и бетон дальних туннелей.
Артём знал, что отчим, несмотря на свою почти отеческую к нему любовь, не думает о нём, как о продолжателе своего дела, и, по большому счёту, считает его балбесом, причём, по его мнению, совершенно незаслуженно. В дальние походы он Артёма не брал, несмотря на то, что Артём всё взрослел и уже нельзя было отговориться тем, что он ещё маленький или напугать его тем, что зомби утащат или крысы съедят. Он и не понимал даже, что именно этим своим неверием в Артёма он и подталкивал того к самым отчаянным авантюрам, за которые сам его потом и порол. Он, видимо, хотел, чтобы Артём не подвергал бессмысленно опасности свою жизнь в странствиях по метро, а жил бы так, как мечталось жить самому Сухому: в спокойствии и безопасности, работая и растя детей, не тратя зря молодые годы. Но желая такой жизни Артёму, он забывал, что сам он, прежде чем начать стремиться к ней, прошёл через огонь и воду, успел пережить сотни приключений и насытиться ими. И не мудрость, приобретённая с годами, говорила в нём теперь, а годы его и его усталость. А в Артёме кипела энергия, он только ещё начинал жить, и влачить жалкое, растительное существование, кроша и засушивая грибы, меняя пелёнки, не осмеливаясь никогда показываться за пятисотый метр, казалось ему совершенно немыслимым. Желание удрать со станции росло в нём с каждым днём, так как он всё яснее и яснее понимал, какую долю ему готовит отчим. Карьера чайного фабриканта и роль многодетного отца Артёму нравились меньше всего на свете. Именно эту тягу к приключениям, это желание словно перекати-поле быть подхваченным туннельными сквозняками и нестись вслед за ними в неизвестность, навстречу своей судьбе, и угадал в нём, наверное, Хантер, прося его о такой непростой, связанной с огромным риском, услуге. У него, Охотника, был тонкий нюх на людей, и уже после часового разговора он понял, что сможет положиться на Артёма. Даже если Артём и не дойдёт до места назначения, он, по крайней мере, не останется на станции, запамятовав о поручении, случись что-нибудь с Хантером на Ботаническом Саду.
И он не ошибся в своём выборе.
…Женька, на счастье, был дома, и теперь Артём мог скоротать вечер за последними сплетнями, разговорами о будущем и крепким чаем.
- Здорово! - откликнулся он на Артёмово приветствие. Ты тоже сегодня в ночь на фабрике? И меня вот поставили. Так западло было, хотел уже у начальства просить, чтобы поменяли. Но если тебя ко мне поставят - ничего, потерплю. Ты сегодня дежурил, да? В дозоре был? Ну, рассказывай! Я слышал, у вас там ЧП было… Чего произошло-то?
Артём многозначительно покосился на Женькину младшую сестрёнку, которая так заинтересорвалась предстоящим разговором, что даже перестала пичкать тряпичную куклу, сшитую для неё матерью, грибными очистками, и, затаив дыхание, смотрела на них из угла палатки круглыми глазами.
- Слышь, малая! - поняв, что именно Артём имеет в виду, сурово сказал Женька, - ты, это, давай собирай свои причиндалы и иди играй к соседям. Вот тебя Катя в гости приглашала. С соседями надо поддерживать хорошие отношения. Так что давай, бери своих пупсиков в охапку - и вперёд!
Девочка что-то возмущённо пропищала и начала с обречённым видом собираться, попутно делая внушения своей кукле, тупо смотревшей в потолок полустёртыми глазами.
- Подумаешь, какие важные! Я и так всё знаю! Про поганки эти ваши говорить будете! - презрительно бросила она на прощание.
- А ты, Ленка, мала ещё про поганки рассуждать. У тебя ещё молоко на губах не обсохло! - поставил её на место Артём.
- Что такое молоко? - спросила недоумённо девочка, трогая свои губы.
Однако до объяснений никто не снизошёл, и вопрос повис в воздухе. Когда она ушла, Женька застегнул изнутри полог палатки и спросил:
- Ну, что случилось-то? Давай колись! Я тут столько всего слышал уже! Одни говорят - крыса огромная из туннеля вылезла, другие - что вы лазутчика чёрных отпугнули, и даже ранили. Кому верить?
- Никому не верь! - посоветовал Артём. - Все врут. Собака это была. Щенок маленький. Его Андрей подобрал, который морпех. Сказал, что будет немецкую овчарку из него выращивать, - улыбнулся Артём.
- А я ведь от Андрея как раз и слышал, что это крыса была! - озадаченно произнёс Женька. Чего это он, специально наврал, что ли?
- А ты не знаешь? Это ведь у него любимая прибаутка - про крыс со свиней размером. Юморист он, понимаешь ли, - отозвался Артём. - А у тебя чего нового? Чего от пацанов слышно?
Женькины друзья были челноками, возили чай и свинину на Проспект Мира, на ярмарку. Обратно везли мультивитамины, тряпки, всякое барахло, иногда даже доставали книги, которые, засаленные, зачастую с недостававшими страницами, неведомыми путями оказывались на Проспекте Мира, пройдя пол-метро, кочуя из баула в баул, из кармана в карман, от торговца к торговцу - чтобы наконец найти своего хозяина.
На ВДНХ гордились тем, что несмотря на удалённость от центра, от главных торговых путей, поселенцам удавалось не просто выжить в ухудшающихся день ото дня условиях, но и поддержать, хотя бы только и в пределах станции, стремительно угасающую во всём метрополитене человеческую культуру. Администрация станции старалась уделять этому вопросу как можно большее внимание. Детей обязательно учили читать, и на станции даже была своя маленькая библиотека, в которую, в основном, и свозились все выторгованные на ярмарках книги. Беда была в том, что книги челнокам выбирать не приходилось, брали что было, и всякой макулатуры скапливалось предостаточно. Но отношение к книгам у жителей станции было таково, что даже из самой никчемной библиотечной книжонки никогда и никем не было вырвано ни странички. К книгам относились как к святыне, как к последнему напоминанию о канувшем в небытие прекрасном мире, и взрослые, дорожившие каждой секундой воспоминаний, навеянных чтением, передавали это отношение к книгам своим детям, которым и помнить уже было нечего, которые никогда не знали и которым не было суждено узнать иного мира, кроме нескончаемого переплетения угрюмых и тесных туннелей, коридоров и переходов. Но немногочисленны были станции, на которых печатное слово так же боготворилось. И жители ВДНХ с гордостью считали свою станцию одним из последних оплотов культуры, северным форпостом цивилизации на Калужско-Рижской линии.
Читали книги и Артём, и Женька. Женька дожидался каждый раз возвращения с ярмарки своих друзей и первым подлетал к ним узнать, не достали ли они чего-нибудь нового. И тогда книга сперва попадала к Женьке, и только потом уже - в библиотеку. А Артёму книги приносил из своих походов отчим, и в палатке у них была почти настоящая книжная полка, на которой стояли пожелтевшие от времени, иногда чуть подпорченные плесенью и крысами, иногда в бурых пятнышках чьей-то засохшей крови - такие вещи, которых на станции больше не было ни у кого, а может, не было больше ни у кого вообще во всём метро - Маркес, Кафка, Борхес, Виан, ну и, конечно, несколько томов непременной русской классики.
- Ребята на этот раз ничего не привезли, - сказал Женька. - Лёха говорит, что ему там один мужик обещал, что через месяц у него будет партия книг из Полиса. Обещал придержать парочку.
- Да я не про книги! - отмахнулся Артём. - Чего слышно-то? Как обстановка?
- Обстановка? Так, вроде всё ничего. Ходят, конечно, слухи всякие, ну это как всегда, ты же знаешь, челноки не могут без слухов, без историй, они прямо чахнут, ты их не корми, а слухи дай рассказать. Но верить в их истории или не верить - это ещё вопрос. Вроде сейчас спокойно всё. Если, конечно, сравнивать с тем временем, когда Ганза с красными воевала. Да! – вспомнил он. - На проспекте Мира запретили теперь дурь продавать. Теперь если у челнока дурь находят, всё конфискуют и со станции вышвыривают, плюс на заметку берут. Если во второй раз найдут, Лёха говорит, вообще на несколько лет запрещают доступ на станции Ганзы. На все! Челноку это вообще смерть.
- Да ладно? Прямо так запретили? А чего это они?
- Говорят, решили, что это наркотик, раз от неё глюки идут. И что от неё мозг отмирать начинает, если долго глотать. Типа о здоровье заботятся.
- Ну так и заботились бы о своём здоровье. Чего они нашим-то вдруг обеспокоились?
- Знаешь, что? - сказал Женька на тон ниже. Лёха говорит, что они вообще дезу пускают насчёт вреда здоровью.
- Какую дезу? - удивленно спросил Артём.
- Дезинформацию. Вот слушай. Лёха один раз зашёл дальше Проспекта Мира по нашей линии. До Сухаревской. По делам по каким-то тёмным, он даже рассказывать не стал, по каким. И повстречал там одного интересного дядьку. Мага.
- Кого?! - Артём не выдержал и засмеялся. - Мага?! На Сухаревской? Ну он и гонит, твой Лёха. И что там, маг ему волшебную палочку подарил? Или цветик-семицветик?
- Дурак ты, - обиделся Женька. - Думаешь, ты больше всех обо всём знаешь? То, что ты их до сих пор не встречал и не слышал о них не значит, что их нет. Вот в мутантов с Филёвки ты веришь?
- А чего в них верить? Они и так есть, это ясно. Мне отчим рассказывал. А про магов я что-то от него ничего не слышал.
- Сухой, между прочим, при всём моём к нему уважении, тоже, наверное, не всё на свете знает. А может, просто тебя пугать не хотел. Короче, не хочешь слушать - чёрт с тобой.
- Да ладно, Жень, рассказывай. Интересно всё-таки. Хотя звучит, конечно… - Артём ухмыльнулся.
- Ну вот. Они там ночевали рядом у костра. На Сухаревской, знаешь, ведь никто постоянно не живёт. Так, челноки ночуют с других станций, потому что на Проспекте Мира им власти Ганзы на ночь оставаться не дают. Ну и всякий сброд там же ошивается тоже, шарлатаны разные, ворюги - они к челнокам так и липнут. И странники там же останавливаются, перед тем, как на юг идти. Там, за Сухаревской в туннелях начинается какой-то бред, вроде и не живёт там никто, ни крысы, ни мутанты никакие, а всё равно люди, которые пройти пытаются, очень часто пропадают. Вообще пропадают, бесследно. Там за Сухаревкой следующая станция - Тургеневская. Она с Красной Линией смежная - там на Охотный Ряд переход был, красные теперь обратно в Кировскую переименовали - был, говорят, такой коммуняка… Испугались с такой станцией по соседству жить. Замуровали переход. И Тургеневская теперь пустая стоит. Заброшенная. Так что туннель там до ближайшего человеческого жилья от Сухаревской длинный… Вот в нём и исчезают. Поодиночке если люди идут - почти наверняка не пройдут. А если караваном, больше чем десять человек - тогда проходят. И ничего, говорят, нормальный туннель, чистый, спокойный, пустой, там и ответвлений-то нет, и исчезнуть-то вроде-бы некуда… ни души, не шуршит ничего, ни твари никакой не видно… А потом на следующий день наслушается кто-нибудь про то, как там чисто и уютно, плюнет на суеверия и пойдёт через этот туннель, и всё, как корова языком слизнула. Был человек и нет человека.
- Ты там что-то про мага рассказывал, - тихонько напомнил Артём.
- Сейчас и до мага доберусь, погоди немного, - пообещал Женька. - Так вот люди боятся через эти туннели на юг поодиночке идти. И на Сухаревской себе компаньонов подыскивают, чтобы вместе, значит, пробраться. А если ярмарки нет, то людей мало, и иногда днями надо сидеть и ждать, а то и неделями, пока наберётся достаточно людей, чтобы идти. Ведь как - чем больше народу, тем надёжней. Лёха говорит, там можно очень интересных людей встретить иногда. Швали, конечно, тоже достаточно, и надо уметь отличать. Но бывает повезёт - и тогда такого наслушаешься… В-общем, Лёха там мага встретил. Не то что ты думаешь, не Хоттабыча какого-нибудь там плешивого из волшебной лампы…
- Хоттабыч - джинн, а не маг, - осторожно поправил Артём, но Женька проигнорировал его замечание и продолжал.
- Мужик - оккультист. Полжизни потратил на изучение всякой мистической литературы. Особенно Лёха про какого-то Кастаньету вспоминал… Мужик, значит, вроде мысли читает, в будущее смотрит… Вещи находит, об опасности заранее знает… Говорит, что духов видит. Представляешь, он даже… - Женька выдержал артистическую паузу, - по метро без оружия путешествует. То есть вообще без оружия. Только нож складной - еду резать, и посох такой - из пластика. И вот он говорит, что те, кто дурь делает, и те, кто эту дурь глотает - все безумцы. Потому что это вовсе не то, что мы думаем. Это не дурь никакая, и поганки эти - никакие не поганки на самом деле. Таких поганок в средней полосе отродясь не росло. Мне, между прочим, однажды попался справочник туриста в руки, так вот там об этих поганках, действительно, ни слова. И даже ничего похожего на них нет… И те, кто их ест, думая, что это просто галлюциноген, так, мультики посмотреть, ошибаются, так этот маг сказал. И если эти поганки чуть по-другому приготовить, то при их помощи можно входить в такое состояние, из которого можно управлять событиями в реальном мире из мира этих поганок, в который ты попадаешь, если их ешь.
- Этот маг твой - натуральный наркоман! - убеждённо заявил Артём. - У нас тут многие дурью балуются, чтобы расслабиться, сам знаешь, но никто до такой степени ещё не наглатывался. Мужик точно подсел. Ему уже недолго, наверное, осталось. Слушай, мне тут дядя Саша такую историю рассказал… На какой-то станции, я не помню уже, на какой, к нему пристал какой-то старик, начал рассказывать, что сам он могучий экстрасенс, и ведёт непрекращающуюся битву против таких же мощных экстрасенсов и инопланетян, только злых. И что они его уже почти одолели, и он, может, уже и этого дня не выдержит, все силы уходят на борьбу. А станция - вроде Сухаревской, так, полустанок, костры и люди сидят, поближе к центру платформы, подальше от туннеля, чтобы выспаться и назавтра - дальше в путь. И вот, скажем, проходят мимо отчима со стариком три каких-то человека, и старик ему со страхом говорит, - видишь, мол, вот тот, что посередине, это один из главных злых экстрасенсов, адепт тьмы. А по бокам - это инопланетяне. Они ему помогают. А их главный живёт в самой глубокой точке метро… Как-то его зовут, мне отчим рассказывал… На "ский" заканчивается. И говорит, мол, они не хотят подходить ко мне, потому что ты тут со мной сидишь. Не хотят, чтобы о нашей борьбе простые люди узнали. Но меня сейчас энергетически атакуют, а я им щит ставлю. Я, мол, ещё повоюю! Тебе вот смешно, а отчиму моему не очень тогда было. Представь себе - богом забытый угол метро, ведь мало ли, что там может произойти… Звучит, конечно, бредово, но всё-таки… И вот дяде Саше, хотя он себе повторяет, что это просто больной человек, шизофреник, по всей видимости, уже начинает казаться, что тот, который посередине шёл, с двумя инопланетянами по бокам, как-то на него нехорошо смотрел, и вроде бы у него глаза чуть светились…
- Чушь какая, - неуверенно сказал Женька.
- Чушь-то она может и чушь, но готовым на дальних станциях, сам понимаешь, надо быть ко всему… И старик ему говорит, что скоро ему, старику то есть, предстоит последняя битва со злыми экстрасенсами. И если он проиграет - а сил у него всё меньше - значит, конец всему. Раньше, мол, положительных экстрасенсов было больше, и борьба велась на равных, но потом отрицательные стали одолевать, и старик этот - один из последних. А может, и самый последний. И если он погибнет, и плохие победят - всё. Полный швах всему.
- У нас тут, по-моему, и так полный швах всему, - заметил Женька.
- Значит, пока ещё не полный, есть ещё куда стремиться, - ответил Артем. - Так вот, напоследок старик ему и говорит: "Сынок! Дай поесть чего-нибудь… А то сил мало остаётся… А последняя битва близится… И от её исхода зависит будущее всех нас. И твоё тоже!" Понял? Старичок еду клянчил. Так и твой маг, я думаю. Тоже, наверное, крыша поехала. Но на другой почве.
- Нет, ты определённо дурак! Даже до конца не дослушал…и потом, кто тебе сказал, что старичок врал? Как его звали, кстати? Тебе отчим не говорил?
- Говорил, но я не помню уже точно. Смешное какое-то имя… На "Чу.." начинается. То ли "Чувак", то ли "Чудак"… У этих бомжей часто так - кличка какая-нибудь дурацкая вместо имени… А что? А этого мага твоего как?
- Он Лёхе сказал, что сейчас его называют Карлосом. За сходство. Непонятно, что именно он имел в виду, но именно так он и объяснил. И ты зря не дослушал до конца. В конце их разговора он Лёхе сказал, что завтра через северный туннель лучше не идти - а Лёха как раз собирался на следующий день возвращаться. И Лёха послушал и не пошёл. И не зря. Как раз в тот день какие-то отморозки на караван напали, в туннеле между Сухаревской и Проспектом Мира, хотя считалось, что это безопасный туннель. Половина челноков погибла. Еле отбились. Так вот!
Артём примолк и задумался.
- Вообще-то говоря, конечно, наверняка знать нельзя. Всякое быть может. Раньше такое случалось, мне отчим рассказывал. И он ещё говорил, что на совсем дальних станциях, там где люди дичают, и становятся как первобытные, забывают о том, что человек – разумно мыслящее существо, происходят такие странные вещи, которые мы с нашим логическим мышлением вообще не в состоянии объяснить. Он, правда, не стал уточнять, что это за вещи. По правде говоря, он и это не мне рассказывал - я просто случайно подслушал.
- Ха! Я же тебе говорю - тут иногда такие вещи рассказывают, что нормальный человек никогда не поверит. Вот мне Лёха в прошлый раз ещё одну историю интересную рассказал - хочешь послушать? Такого ты, наверное, даже от своего отчима не услышишь. Лёхе на ярмарке один челнок с Серпуховской линии рассказывал… Вот ты в призраков веришь?
- Ну… После разговоров с тобой каждый раз начинаю себя спрашивать - верю я в них или нет. Но потом один побуду, или с нормальными людьми поговорю - и вроде отходить начинаю…- с трудом сдерживая улыбку ответил Артём.
- А серьёзно?
- Ну как, я читал, конечно кое-что. Ну и дядя Саша рассказывал немного. Но, честно говоря, не очень-то верится во все эти истории. Вообще-то, Жень, я тебя не понимаю. Тут у нас на станции и так кошмар непрекращающийся с этими чёрными, такого, наверное, нигде во всём метро-то и нет больше, где-нибудь на центральных станциях о нашей с тобой жизни детям рассказывают, как страшные сказки, и спрашивают друг друга - "Ты веришь вот в эти россказни о чёрных или нет?" А тебе и этого мало. Ты себя хочешь чем-нибудь ещё попугать?
- Да неужели тебе вообще неинтересно ничего, кроме того, что ты можешь увидеть и пощупать? Неужели ты правда считаешь, что мир ограничивается тем, что ты видишь? Тем, что ты слышишь? Вот крот, скажем, не видит. Слепой он от рождения. Но ведь это не значит, что все те вещи, которых крот не видит, на самом деле не существуют… Так и ты…
- Ладно…Что за историю ты рассказать-то хотел? Про челнока с Серпуховской линии?
- Про челнока? А… Однажды Лёха на этой ярмарке познакомился с мужиком одним. Он вообще-то не совсем с Серпуховской. Он с Кольца. Гражданин Ганзы. Но живёт сам на Добрынинской. А там у них переход на Серпуховскую. На этой линии, не знаю, говорил ли тебе об этом твой отчим, за Кольцом жизни нет. То есть так, до следующей станции, до Тульской, по-моему, там стоят патрули Ганзы. Это они подстраховываются - а то, мол, линия необитаемая, никогда не знаешь, чего там неожиданно полезет - вот они и сделали себе буферную зону. И дальше Тульской никто не заходит. Говорят, искать там нечего. Станции там все пустые, оборудование поломано, жить невозможно. Да и дикой жизни никакой нет - ни зверей, ни дряни никакой, даже крысы, мужик говорит, не водятся. Пусто. Но у мужика у этого, у челнока, был знакомый, бродяга один, странник, который дальше Тульской зашёл. Не знаю, что он там искал. И вот он потом челноку этому рассказывал, что не так всё просто на этой Серпуховской линии. Что недаром там всё так пусто. Говорил, что там такое творится, что просто в голову не лезет. Не даром её даже Ганза не пытается дальше колонизировать, хотя бы под плантации или там под стойла…
Женька замолчал, чувствуя, что Артём наконец забыл о своём здоровом цинизме и слушает, открыв рот. Тогда он сел поудобнее и спросил, внутренне торжествуя:
- Да тебе, неинтересно, наверное, всякий бред слушать. Так, бабушкины сказочки. Чая налить?
- Да погоди ты со своим чаем! Ты мне лучше скажи, почему, действительно, Ганза этот участок не стала колонизировать? Правда, странно. Отчим говорил, что у них там в последнее время вообще проблема с перенаселением - места не хватает уже на всех. С жиру бесятся. И как же это они упустят такую возможность ещё немного земли под себя подмять? Вот уж не похоже на них!
- Ага, интересно всё-таки? Так вот, странник этот заходил довольно далеко. Говорил, что идёшь, идёшь - и ни души. То есть вообще никого и ничего, как в том туннеле за Сухаревской. Ты представляешь, крыс даже нет! Вода только капает… станции заброшенные стоят, тёмные… словно на них и не жили никогда… И постоянно давит такое ощущение опасности… Так и гнетёт… Он быстро шёл - без препятствий ведь… Чуть не за полдня прошёл 4 станции. Отчаянный человек, наверное… Надо же так - в такую дичь одному забраться… В-общем, дошёл он до Севастопольской. А там - переход на Каховскую. Ну, ты знаешь Каховскую линию. Там и станций-то всего три. Не линия, а какое-то недоразумение. Аппендикс какой-то… И на Севастопольской он решил заночевать. Перенервничал, утомился… Нашёл там какие-то щепки, костерок сложил, чтобы не так жутко было, я думаю, залез в свой спальный мешок и лёг спать посередине платформы. И ночью…
На этом месте Женька встал, потягиваясь, и с садистской улыбкой сказал:
- Нет, ты как знаешь, а я определённо хочу чая! - и, не дожидаясь ответа, вышел с чайником из палатки, оставляя Артёма наедине с впечатлениями от рассказанного.
Артём, конечно, разозлился на него за эту выходку, но решил до конца истории дотерпеть, а уж потом высказать Женьке всё, что он о нём думает. Неожиданно он вспомнил о Хантере и о его просьбе… или даже скорее приказе… Но потом мысли снова вернулись к Женькиной истории.
Вернувшись, тот налил Артёму полный гранёный стакан в раритетном железном подстаканнике, в каких когда-то разносили настоящий чай в поездах, и посоветовал:
- Ты лучше пей. Тебе понадобится… Так вот, лёг он спать рядом с костром, и вокруг тишина такая, тяжёлая такая тишина стоит, как будто уши ватой залеплены… И посреди ночи вдруг будит его странный такой звук… совершенно сумасшедший, невозможный звук… Он прямо потом облился холодным и так и подскочил… услышал он детский смех. Заливистый такой детский смех… Со стороны путей. Это в четырёх станциях от последних людей… Там, где даже крысы не живут, представляешь? На покинутой станции… Было с чего так переполошиться…Он вскакивает, бежит через арку к путям… И видит… На станцию въезжает настоящий поезд… настоящий состав… Фары так и сияют, слепят - он мог без глаз остаться - хорошо, вовремя прикрылся. Окна желтым светятся, люди внутри… и всё это в полной тишине! Ни звука! Ни гула мотора не слышно, ни стука колёс… В полном беззвучии вплывает этот поезд на станцию и неспеша так уходит в туннель… Ты понимаешь? Мужик просто так и сел, у него с сердцем плохо стало… И ведь люди в окнах, вроде бы живые люди, разговаривают о чём-то неслышно… И вот поезд вагон за вагоном проходит мимо него, и он видит - в последнем окне последнего вагона стоит ребёнок лет семи, и смотрит на него. Смотрит, пальцем показывает, и смеётся… И смех этот слышно! Такая тишина, что мужик слышит, как у него сердце колотится, и ещё этот детский смех… Поезд уходит в туннель, и смех звенит всё тише и тише… затихает вдали. И снова - пустота…. И абсолютная, страшная тишина.
- И тут он проснулся? - ехидно, но с надеждой в голосе спросил Артём.
- Если бы! Бросился назад, к погасшему костру, собрал поскорее свои манатки и бежал безостановочно обратно до Тульской, проделал весь путь за пару часов. Очень страшно было, надо думать…
Артём так ничего и не смог из себя выдавить, и затих, впечатлённый историей. В палатке воцарилась тишина. Наконец, совладав с собой и, кашлянув, убедившись, что голос его не подведёт и он не даст петуха, он спросил у Женьки так равнодушно, как у него только получилось:
- И что, ты в это веришь?
- Просто это не первый раз, когда я слышу такие истории про Серпуховскую линию, - ответил тот. - только я тебе не всегда рассказываю. С тобой ведь даже не поговоришь об этом как следует. Сразу ёрничать начинаешь… Ладно, Артём, засиделись мы с тобой… Скоро на работу уже идти… Собираться надо. Давай уже там договорим.
Артём нехотя встал, потянулся, и поплёлся домой - собрать себе что-нибудь перекусить на работе. Отчим всё ещё спал, на станции было совсем тихо - уже, наверное, был отбой и до начала ночной смены на фабрике оставалось уже совсем немного. Надо было поторапливаться. Проходя мимо палатки для гостей, в которой остановился Хантер, Артём увидел, что полог откинут и палатка совершенно пуста, и что-то ёкнуло у него в груди. До него начало наконец доходить, что всё то, о чём он говорил с Хантером - не сон, что всё это произошло с ним на самом деле, и что развитие событий может иметь самое непосредственное отношение к нему. А то и – как знать? - определить его дальнейшую судьбу.
Чайная фабрика находилась в тупике, у блокированной навечно задвижки нового выхода из метро, перед эскалатором, ведущим наверх. Фабрикой её можно было назвать лишь весьма условно - вся работа осуществлялась вручную. Тратить драгоценную электроэнергию на производство чая было слишком расточительно.
За железными ширмами, отделявшими территорию фабрики от остальной станции, от стены к стене были натянуты металлические проволоки, на которых сушились очищенные грибные шляпки. Когда было особенно влажно, под ними разжигали небольшие костры, чтобы они сушились быстрее и не начинали покрываться плесенью. Под проволоками стояли столы, на которых рабочие сначала нарезали, а потом измельчали в крошку засушенные грибные шляпки. Готовый чай паковали в бумажные или полиэтиленовые пакеты - в зависимости от того, что было на станции, и добавляли туда ещё кое-каких экстрактов, порошков, состав которых держался в секрете, и только начальник фабрики знал его. Таков был весь нехитрый процесс производства чая. Если бы не непременные беседы во время работы, восемь часов нарезания и перетирания грибных шляпок были бы наверное, крайне утомительны.
Работал Артём в эту смену вместе с Женькой и давешним всклокоченным мужиком по имени Кирилл, с которым вместе дежурили в заставе. Кирилл этот при виде Женьки очень оживился, очевидно, они уже раньше о чём-то говорили, и немедленно принялся рассказывать ему какую-ту историю, видимо, недосказанную в прошлый раз. Артёму с cередины слушать было уже неинтересно, и он всецело погрузился в свои мысли. История о Серпуховской линии, рассказанная недавно Женькой, начинала постепенно блекнуть в памяти и снова выплывал на поверхность его разговор с Хантером, о котором Артём совсем было забыл.
Что же было делать? Поручение, возложенное на него Хантером, было слишком серьёзным, чтобы просто не думать о нём. А вдруг у Хантера не выйдет то, что он задумал? Он пошёл на совершенно безумный поступок, отважившись забраться в логово врага, в самое пекло. Опасность, которой он себя подвергает, огромна, и даже он сам не знает её истинных размеров. Он может только догадываться о том, что ждёт его за двухсотпятидесятым метром, там, где меркнет последний отсвет костра пограничной заставы, может быть, последнего рукотворного пламени в мире к северу от ВДНХ. Всё, что он знал о чёрных, знал любой житель ВДНХ - и однако, пойти на такое не решался ни один из них. Фактически, неизвестно было даже, на Ботаническом ли Саду в действительности существует та лазейка, с которой твари с поверхности проникают в метрополитен. Слишком велика была вероятность того, что Хантер не сможет выполнить возложенной на себя миссии. Очевидно, опасность, исходящая с севера, была настолько велика, и возрастала так быстро, что любое промедление было недопустимо. Возможно, Хантер знал что-то о природе этой опасности, что-то такое, что не раскрыл он ни в беседе с Сухим, ни в разговоре с Артёмом. При этом, видимо, он осознавал степень риска, сопряжённого с поставленной перед собой задачей, и готовился к худшему. Иначе вряд ли он стал бы готовить Артёма к такому повороту событий. Значит, вероятность того, что он не справится, что с ним что-то произойдёт, и он не вернётся на станцию в указанный срок, существует, и она довольно велика. Но как сможет Артём бросить всё, уйти, никого не предупредив, ведь Хантер сам боялся предупреждать кого-либо ещё, опасаясь "червивых мозгов"… как сможет он добраться до Полиса, до легендарного Полиса в одиночку, через все явные и тайные опасности, поджидающие путешественников, а особенно новичков, в тёмных и глухих туннелях? Артём вдруг пожалел о том, что поддавшись суровому шарму и гипнотизирующему взгяду Охотника, он открыл ему свою тайну и согласился на его поручение.
- Эй, Артём! Артём! Ты спишь там, что ли? Ты чего не отвечаешь? - потряс его за плечо Женька. - Слышишь, что Кирилл говорит? Завтра вечером у нас караван организуют на Рижскую. Вроде, наша администрация решила с ними объединяться, и пока гуманитарную помощь им отправляем, в виду того, что скоро все мы тут будем братья. А у них там, вроде, склад обнаружился с бобинами с кабелем. Начальство хочет прокладывать - говорят, телефон будут делать между станциями. Во всяком случае, телеграф. Кирилл говорит, кто завтра не работает, может пойти. Хочешь?
Артём тут же подумал, что сама судьба даёт ему возможность выполнить поручение, если появится необходимость. И он молча кивнул.
- Здорово! - обрадовался Женька. - Тогда вместе пойдём. Кирилл! Запиши нас, хорошо? Во сколько там завтра выходим, в девять? Не забуду…
До конца смены Артём так и не промолвил больше ни слова, не в состоянии оторваться от мрачных мыслей, занимавших его. Женька был оставлен на растерзание всклокоченному Кириллу и явно за это обиделся. Артём продолжал механическими движениями шинковать грибы, крошить их в пыль, снимать с проволки новые шляпки, и снова шинковать, и опять крошить, и так до бесконечности. Перед глазами стояло лицо Хантера, когда тот говорил ему, что он может и не вернуться, - спокойное лицо человека, привыкшего рисковать своей жизнью, не боящегося это делать, но… А в его сознании чернильным пятном медленно расплывалось предчувствие грядущей беды.
После работы Артём вернулся в свою палатку. Отчима там уже не было, очевидно, он ушёл по своим делам. Артём опустился на свою постель, уткнулся лицом в подушку и мгновенно уснул, хотя собирался ещё раз обдумать своё положение в тишине и спокойствии.
Сон, болезненный и бредовый после всех разговоров, мыслей и переживаний прошедшего дня, обволок его и решительно увлёк в свои пучины. Артём увидел себя сидящим у костра на станции Сухаревская, рядом с Женькой и странствующим магом с непонятным испанским именем Карлос. Карлос учил их с Женькой, как правильно готовить дурь и объяснял, что употреблять её так, как это принято на ВДНХ - чистое преступление, потому что эти поганки на самом деле - не грибы вовсе, а новый вид разумной жизни на Земле, которая, может, заменит со временем человека. Что сами грибы эти - не самостоятельные существа, а всего только частицы единого целого, соединённого нейронами грибницы, расплетённой по всему метрополитену. И что на самом деле тот, кто ест дурь, не просто употребляет психотропные вещества, а вступает в контакт с этой самой новой разумной жизнью. И если всё делать правильно, то можно подружиться с ней, и тогда она будет помогать тому, кто общается с ней через дурь. Но потом вдруг появился Сухой и, грозя пальцем, сказал, что дурь употреблять вообще нельзя, потому что от длительного её употребления мозги становятся червивыми. И тогда Артём решил проверить, действительно ли это так, тихо встал, сказал всем, что идёт проветриться, а сам осторожно зашёл за спину магу с испанским именем и увидел, что у того нет затылка, и виден мозг, почерневший от множества червоточин, и длинные белёсые черви, извиваясь кольцами, вгрызались в мозговую ткань и проделывали новые ходы, а маг всё продолжал говорить, как ни в чём не бывало… Тогда Артём испугался и решил бежать от него, начал дёргать Женьку за рукав, прося его встать и пойти с ним, но Женька лишь нетерпеливо отмахивался от него руками, и просил Карлоса продолжать рассказывать дальше, а Артём видел, как черви из головы мага по полу переползают к Женьке и, поднимаясь по его спине, пытаются пробраться ему в уши…
…Тогда Артём спрыгнул на пути и бросился бежать от станции что было сил, но вспомнил, что это - тот самый туннель, в который нельзя заходить поодиночке, а только группами, повернул и побежал обратно - на станцию, но почему-то никак не мог на неё вернуться. В этот момент за его спиной вдруг зажёгся свет и он с поразительной для сна отчётливостью и логичностью увидел собственную тень на полу туннеля… Он обернулся, и увидел, что из недр метро на него неумолимо движется поезд, дьявольски скрежеща и гремя колёсами, оглушая его и слепя своими фарами… И тут ноги отказали ему, стали бессильными, словно это и не ноги были, а пустые штанины, набитые для видимости всяким тряпьём…
И когда поезд уже находился в считанных метрах от Артёма, видение вдруг стремительно потеряло свои краски и своё правдоподобие, выцвело, и исчезло. На смену ему пришло нечто новое, совершенно иное: Артём увидел Хантера, одетого во всё снежно-белое, в комнате с ослепительно белыми стенами и совсем без мебели. Он стоял, опустив лицо, и взгляд его буравил пол. Потом он поднял глаза и посмотрел прямо на Артёма. Ощущение было очень странным, потому что в этом сне Артём не видел и не чувствовал себя, но словно смотрел на происходящее со стороны. Когда Артём взглянул в них, его наполнило непонятное беспокойство, словно ожидание чего-то очень важного, что должно было вот-вот произойти…
И тогда Хантер заговорил с ним. Артёма захолонуло чувство необъяснимой реальности происходящего. Когда ему снились предыдущие кошмары, он в известной степени отдавал себе отчёт в том, что просто спит и все происходящие с ним события - всего лишь плод растревоженного напряжённым днём воображения. В этом же видении сознание того, что в любой момент можно захотеть и проснуться отсутствовало начисто.
Пытаясь встретить его взгляд, хотя у Артёма создалось впечатление, что Хантер на самом деле не видел его, и предпринимал эти попытки вслепую, тот медленно и тяжело проговорил, обращаясь к Артёму: "Пришло твоё врёмя. Ты должен выполнить то, что ты обещал мне. Ты должен сделать это. И запомни! Это не сон! Это не сон!"
Артём широко распахнул глаза. И уже после того, как его глаза открылись, в голове вновь, в последний раз, с ужасающей ясностью раздался глухой и чуть хрипловатый голос: "Это не сон!"
"Это не сон", - повторил Артём. Детали привидевшегося кошмара быстро стирались из памяти, но второе видение Артём помнил прекрасно, во всех деталях. Странное одеяние Хантера, загадочная пустая белая комната и слова "Ты должен выполнить то, что обещал мне!" не выходили у него из головы.
В палатку зашел отчим и обеспокоенно спросил Артёма:
- Скажи-ка мне, товарищ, ты Хантера не видел после нашей вчерашней беседы? Вечереет уже, а он куда-то запропастился,и палатка его пустая. Ушёл он, что ли? Он тебе вчера ничего не говорил о своих планах?
- Нет, дядь Саш, просто об обстановке на станции расспрашивал, что тут у нас происходит с моей точки зрения, - добросовестно соврал Артём.
- Боюсь за него. Боюсь, он глупостей наделает. Себе на голову, и нам тоже достанется, - расстроенно произнёс Сухой. - Не знает он, с кем связался… Эх! Что, не работаешь сегодня?
- Мы сегодня с Женькой записались в караван на Рижскую - помощь им переправлять, а оттуда начнём кабель телеграфный разматывать,- ответил Артём, вдруг осознав, что он уже принял решение.
При этой мысли что-то у него внутри оборвалось, и он почувствовал странное облегчение и вместе с тем - какую-то пустоту внутри, словно у него из груди удалили опухоль, булыжником оттягивавшую сердце и мешавшую дышать.
- В караван? Сидел бы ты, Артём, дома, а не шлялся бы со всякими караванами…Да разве тебя убедишь? Пошёл бы с вами, у меня как раз по этому поводу на Рижской дела, да что-то я себя сегодня неважно чувствую… В другой раз уже, наверное… Ты ведь не сейчас ещё уходишь? В девять? Ну, мы с тобой успеем ещё попрощаться. Собирайся пока! - и Сухой опять вышел.
Артём принялся судорожно кидать в свой рюкзак все те вещи, которые могли ему хоть как-то пригодиться в дороге - фонарик, батарейки, ещё батарейки, грибы, пакет чая, ливерной свиной колбасы, полный рожок от автомата, который он когда-то стащил, карту метро, ещё батарейки… Не забыть паспорт - на Рижской он, конечно, ни к чему, но вот за её пределами без паспорта первый же патруль независимой станции может завернуть, а то и к стенке поставить - в зависимости от положения на этой станции… И капсула, вручённая ему Хантером…Всё.
Закинув рюкзак за плечи, Артём посмотрел в последний раз на свою палатку и решительно вышел из неё.
Группа, уходившая в караване, собиралась на платформе, у входа в южный туннель. На путях уже стояла ручная дрезина с погруженными на неё ящиками с мясом, грибами и пакетами чая, а на них - какой-то мудрёный прибор, собранный местными умельцами, наверное, телеграфный аппарат.
В караван, кроме Женьки и Кирилла, шли ещё два человека - один доброволец и командир - от администрации - налаживать отношения и договариваться. Все они уже, кроме Женьки, собрались на месте и теперь резались в домино в ожидании отправления. Рядом стояли составленные в пирамиду стволами вверх выданные им на время похода автоматы с запасными рожками, примотанными к основным синей изолентой.
Наконец показался и Женька, который должен был перед уходом покормить сестру и сослать её к соседям до возвращения родителей с работы.
И тут, когда собирались уже отправляться, Артём вдруг вспомнил, что так и не попрощался с отчимом. Извинившись и обещав, что тут же вернётся, он скинул рюкзак и заспешил обратно. В палатке никого не было, и Артём направился к помещениям, в которых когда-то размещался обслуживающий персонал, а сейчас находилось начальство. Сухой был там, он сидел напротив Дежурного По Станции (выборного главы ВДНХ) и о чём-то оживлённо беседовал с ним. Артём постучал в косяк двери и тихонько кашлянул.
- Здравствуйте, Александр Николаевич. Можно мне с дядей Сашей поговорить секундочку?
- Конечно, Артём, заходи… Пить хочешь? - радушно отозвался Дежурный.
- А, Артём! Ну что, выходите уже? Когда назад-то будете? - отодвинувшись вместе со стулом от стола и встав, спросил Сухой.
- Не знаю точно… Как получится…- пробормотал Артём.
Он-то понимал, что, может, больше никогда не увидит отчима, и ему так не хотелось врать ему, вероятно, единственному человеку, который по-настоящему любил Артёма, что он вернётся не завтра-послезавтра и всё снова будет по-прежнему. Артём почувствовал вдруг резь в глазах и к своему стыду обнаружил, что они увлажнились. Он сделал большой шаг вперёд и крепко обнял отчима. Тот был явно немного удивлён этим поступком и проговорил успокаивающе:
- Ну что ты, Артёмка, что ты… Вы же уже, наверное, завтра вернётесь… Ну?
- Завтра вечером, если всё по плану пойдёт, - подтвердил Александр Николаевич.
- Будь здоров, дядь Саш! Удачи тебе! - хрипло выговорил Артём, сжал отчиму руку и быстро вышел, стесняясь своей слабости.
Сухой удивлённо смотрел ему вслед.
- Чего это парень так расклеился? Вроде, не в первый раз до Рижской идёт…
- Ничего, Саша, ничего, придёт время - возмужает твой пацан. Будешь ещё тосковать по тому времени, когда он с тобой со слезами прощался, собираясь в поход через две станции! Так что ты говорил, какое на Алексеевской мнение о патрулировании туннелей? Нам бы это очень сподручно было…
И они вернулись к обсуждению своих проблем.
Когда Артём бегом вернулся к группе, командир отряда, тот, от администрации, выдал каждому автомат под расписку и сказал:
- Ну чего, мужики? Присядем на дорожку? - и первым опустился на отполированную за долгие годы деревянную скамью. Остальные молча последовали его примеру.
- Ну, с богом! - командир встал, и, тяжело спрыгнув на пути, занял своё место перед дрезиной.
Артём и Женька, как самые молодые, залезли наверх, готовясь к нелёгкой работе. Кирилл и второй доброволец заняли место сзади, замыкая отряд.
- Поехали! - произнёс командир
Артём с Женькой налегли на рычаги, Кирилл чуть подтолкнул дрезину сзади, она скрипнула, снялась с места и медленно покатилась вперёд, замыкающие двинулись вслед за ней, и весь отряд скрылся в жерле южного туннеля.
Глава 4
…Неверный свет фонаря в руках командира бродил бледным жёлтым пятном по стенам туннеля, лизал влажный пол и бесследно исчезал, когда фонарь направляли вдаль. Впереди была полная тьма, жадно пожиравшая слабые лучи карманных фонарей уже в десяти шагах. Занудно и тоскливо поскрипывала дрезина, катясь в никуда, и рвали тишину своим тяжёлым дыханием и мерным стуком подкованных сапог идущие за ней люди.
Все южные кордоны уже остались позади, давно померкли за спиной последние отсветы их костров, территория ВДНХ закончилась. И хотя участок между ВДНХ и Рижской считался последнее время практически безопасным - из-за хороших отношений с соседями, из-за слухов о грядущем объединении, из-за довольно оживлённого движения между станциями - устав требовал оставаться начеку. Опасность далеко не всегда исходила с севера или с юга - двух возможных направлений в туннеле. Она могла таиться вверху, в вентиляционных шахтах, слева или справа, в многочисленных ответвлениях, за задраенными дверями некогда хозяйственных помещений или секретных выходов, даже внизу, в загадочных люках, оставленных метростроевцами, забытых и заброшенных ремонтными бригадами, где на глубинах, сдавливающих сознание самых отчаянных смельчаков тисками иррационального ужаса, нечто страшное начало зарождаться ещё когда метро было просто средством передвижения…
Вот почему беспокойно блуждал по стенам луч командирского фонаря, а пальцы замыкающих непрерывно поглаживали предохранители на автоматах, готовые в любое мгновенье зафиксировать его на автоматическом режиме огня и лечь на спусковой крючок. Вот почему так немногословны были идущие - болтовня излишне расслабляла и к тому же мешала вслушиваться в дыхание туннелей.
Артём, начиная уже уставать, всё работал и работал, а рукоять, ушедшая было вниз, неустанно вновь поднималась на свое прежнее место, монотонно скрежетал механизм, и колёса проворачивались снова и снова. И с каждым таким проворотом, пока он безуспешно вглядывался вперёд, в голове у него крутилась в такт стуку колёс, так же тяжело и надрывно, фраза, услышанная накануне от Хантера, его слова о том, что власть тьмы - это самая распространённая форма правления на территории Московского метрополитена.
Он пытался думать о том, как именно ему надлежит пробираться в Полис, пробовал строить планы, но медленно разливающаяся по мышцам жгучая боль и усталость, поднимаясь от полусогнутых ног через поясницу, захлёстывая руки - к шее, вытесняла все сколько-нибудь сложные мысли.
Жаркий солёный пот, сперва неспешно вызревывший у него на лбу крошечными капельками, теперь, когда капли выросли и отяжелели, обильно стекал, заливал глаза, и не было возможности его вытереть, потому что за другую сторону держался Женька, и отпустить рукоять - значит взвалить всё на него одного. В ушах всё громче стучала кровь, и Артём вспомнил, как, когда он был маленьким, любил принять какое-нибудь не очень удобное положение, чтобы услышать, как стучит у него в ушах - потому что этот звук напоминал ему слаженный шаг строя солдат на параде… И можно было, закрыв глаза, представить себе, как верные дивизии, чеканя шаг, проходят мимо него, и каждый крайний в шеренге держит на него равнение… Как это было нарисовано в книжках про армию.
…Наконец, командир, не оборачиваясь назад, сказал:
- Ладно, ребята, слезайте, меняйтесь. Половину прошли. Останавливайте потихоньку.
Артём, переглянувшись с Женькой, спрыгнул с дрезины, и оба они, не сговариваясь, сели на рельсы, хотя должны были занять места впереди и сзади неё.
Командир посмотрел на них внимательно и сказал сочувственно:
- Сопляки…
- Сопляки, - с готовностью признал Женька.
- Вставайте-вставайте, нечего рассиживаться. Труба зовёт. Я вам сказочку хорошую расскажу.
- Мы вам тоже всякого рассказать можем! - уверенно заявил Женька, нехотя поднимаясь со своего места.
- Я-то все ваши знаю. Про чёрных там, про мутантов… Про грибы эти ваши, конечно… Но я знаю пару таких, о которых вы даже ничего и не слышали. Да это, может, и не сказки никакие, только, жалко вот, проверить никто не может… То есть, бывали такие, кто пытался проверить, но вот рассказать нам о результатах они уже не смогут точно…
Артёму оказалось достаточно этого вступления, чтобы у него открылось второе дыхание. Сейчас для него имела огромное значение любая информация о том, что начиналось за станцией Проспект Мира. Он поспешил встать с рельс и, перетянув автомат со спины на грудь, занять своё место за дрезиной.
Небольшой толчок для разгона, и колёса вновь запели свою заунывную песню. Отряд двинулся вперёд. Командир, говоря, смотрел вперёд, всё время настороженно вглядываясь в темноту, и слышно поэтому было не всё.
- Что, интересно, вашему поколению вообще о метро известно? - спрашивал командир. Так, рассказываете всякие байки друг другу. Кто-то где-то был, кто-то сам всё придумал. Кто-то кому-то переврал то, что слышал от своего знакомого, который, в свою очередь, тоже приукрасил историю, услышанную за чаем, и выдавая за свои собственные приключения… Вот ведь в чём главная проблема метро… Нет надёжной связи… Нет возможности быстро пробраться из одного конца в другой - где не пройти, где перегорожено, где ерунда какая-то творится, и обстановка каждый день меняется…Ведь всё это метро - думаете, оно большое очень? Да его из конца в конец на поезде проехать всего-то час и занимало… А ведь люди теперь неделями идут и чаще всего не доходят… И никогда не знаешь, что тебя на самом деле ждёт за поворотом. Вот мы вроде на Рижскую с гуманитарной помощью идём… Но проблема в том, что никто, и ни я, ни Дежурный в том числе, не готов поручиться на сто процентов, что когда мы туда придём, нас не встретят шквальным огнём. Или мы не обнаружим выжженную станцию без единой живой души. Или не выяснится, что Рижская теперь присоединена к Ганзе, и поэтому нам выхода в остальную часть метро больше нет и никогда не будет. Нету точной информации… Получил вчера утром сведения, всё, уже к вечеру устарели, и полагаться на них сегодня нельзя. Это всё равно что идти через зыбучие пески по карте столетней давности. Гонцы так долго добираются, что сообщения, которые они несут, часто оказываются либо уже ненужными, либо уже неверными. Истина искажается. И всё это очень странно… Люди никогда не оказывались в таких условиях… И страшно подумать, что же будет, когда у нас кончится топливо для генераторов и не будет больше электричества… Читали у Уэллса "Машину Времени"? Так вот там были такие морлоки…
Для Артёма это был уже второй разговор в подобном духе за последние два дня, и он уже слышал о морлоках и Герберте Уэллсе, и повторения его он отчего-то вовсе не хотел. И поэтому, несмотря на Женькины попытки протестовать, он решительно вернул разговор в первоначальное русло:
- Ну, а что известно о метро вашему поколению?
- Мм… О дьявольщине в туннелях говорить - дурная примета… О Метро-2 и о Невидимых Наблюдателях? Не буду. Но вот о том, кто где живёт, кое-что рассказать любопытного могу. Вот вы знаете, например, что там где раньше Пушкинская была - там ещё на две другие станции переход - на Чеховскую и на Тверскую, - там теперь фашисты всё захватили?
- Какие ещё фашисты? - недоумённо спросил Женька, и Артём удовлетворённо отметил про себя, что и Женьку, оказывается, можно удивить.
- Натуральные фашисты. Когда-то давно, когда мы ещё жили там, - командир показал пальцем наверх, - были такие. Бритоголовые были - и ещё одни, назывались РНЕ. Шут знает, что это значит, сейчас уже и не помнит никто, да и сами они, наверное, уже не помнят. Потом, вроде, исчезли. Не слышно о них ничего и не видно. И вот вдруг некоторое время назад на Пушкинской объявились. "Метро - для русских!". Слышали такое? Или вот: "Делай добро - чисти метро!". Вышвырнули всех нерусских с Пушкинской, потом и с Чеховской, и до Тверской добрались - под конец уже озверели, начались расправы. Теперь там у них Рейх. Четвёртый или пятый… Что-то около того. Дальше пока, вроде, не лезут, но историю двадцатого века наше поколение ещё помнит. А ведь мутанты эти с Филёвской линии, между прочим, существуют на самом деле… Да что мутанты! Чёрные наши одни чего стоят! А есть ещё разные сектанты, сатанисты, коммунисты... Кунсткамера. Просто кунсткамера.
Они проехали мимо выбитых дверей в брошенные служебные помещения. То ли уборные там были раньше, то ли комнаты убежищ... Всю обстановку, были ли это железные двухярусные кровати или грубая кондовая сантехника, давно уже растащили, и теперь в пустые чёрные комнаты, разбросанные по туннелям, никто не совался. Хоть и знали, что там вроде бы ничего нет... Да чем чёрт не шутит.
Впереди стало заметно слабое мерцание. Они приближались к Алексеевской. Станция была малонаселена и патруль они выставляли только один, на пятидесятом метре - большего не могли себе позволить. Командир отдал приказ остановиться метрах в сорока от костра, разожжённого патрулём с Алексеевской, и несколько раз включил и выключил фонарь в определённой последовательности, давая условный сигнал. На фоне костра обозначился чёрный силуэт - к ним шёл проверяющий. Ещё издалека он крикнул им:
- Стойте на месте! Не приближайтесь!
Артём спросил себя, неужели действительно может так случиться, что однажды их не признают на станции, которая всегда казалась и считалась дружественной, и встретят в штыки?
Человек, не спеша, приблизился к ним. Одет он был в тёртые камуфляжные штаны и ватник, на груди жирно намалёвана была буква "А" - видимо, от названия станции. Впалые щёки его были небриты, глаза подозрительно поблескивали, а руки поглаживали ствол висящего на шее автомата. Он вгляделся в их лица, успокоенно улыбнулся, в знак доверия перекинул автомат на спину, и сказал:
- Здорово, мужики! Как живёте-можете? Это вы на Рижскую? Знаем-знаем, предупреждены. Пошли!
Командир принялся о чём-то расспрашивать его, но как-то неразборчиво, слышно толком не было, и Артём, надеясь, что и их тоже никто не расслышит, сказал Женьке тихонько:
- Заморенный он какой-то. Мне кажется, не от хорошей жизни это они с нами объединяться собрались.
- Ну так что с того? У нас тоже свои интересы. Если наша администрация на это идёт, значит, нам это надо. Не из благотворительности же мы их кормить будем.
Миновав костёр на пятидесятом метре, у которого сидел второй дозорный, одетый так же, как и встретивший их, дрезина выкатилась на станцию. Алексеевская была плохо освещена, и люди, населявшие её, были молчаливы и унылы. На гостей с ВДНХ, впрочем, они смотрели дружелюбно. Отряд остановился посередине платформы, и командир объявил перекур. Артёма с Женькой оставили на дрезине - охранять, а остальных позвали к костру.
- Про фашистов и про Рейх я ещё ничего не слышал, - сказал Артём.
- Мне рассказывали, что где-то в метро фашисты есть. Но вот только говорили, что они на Новокузнецкой.
- Кто рассказывал?
- Лёха говорил, - неохотно признался Женька.
- А он ведь тебе много ещё чего интересного рассказал, - напомнил Женьке Артём.
- Но фашисты ведь и вправду есть! Ну, перепутал человек место. Но не соврал ведь! - оправдывался тот.
Артём замолчал и задумался. Перекур на Алексеевской должен был продолжаться не меньше получаса - у командира был какой-то разговор к начальнику Алексеевской - переговоры об объединении продолжались. Потом они должны были двигаться дальше. До конца дня надо было дойти до Рижской, переночевать там, чтобы на следующий день, решив все вопросы и осмотрев найденный кабель, отправлять обратно гонца с запросом дальнейших указаний. Если кабель можно будет приспособить для сообщения между тремя станциями, его надо будет разматывать и подключать телефонную связь. Но если он окажется негодным, они должны будут сразу возвращаться на станцию.
Таким образом, в его распоряжении было максимум два дня на то, чтобы придумать предлог, под которым можно было бы пройти через внешние кордоны на Рижской, ещё более подозрительные и придирчивые, чем внешние, северные, патрули ВДНХ, - ведь за Рижской начиналось большое метро - и южный кордон Рижской подвергался нападениям намного чаще. Пусть опасности, угрожавшие населению Рижской, были не столь таинственны и страшны, как Угроза, нависшая над ВДНХ, но зато они были намного разнообразнее, и бойцы, оборонявшие южные подходы Рижской, никогда не знали, чего именно ждать, и потому были готовы ко всему.
От Рижской к Проспекту Мира шло два туннеля, засыпать ни один из них по каким-то соображениям не представлялось возможным, и "рижанам" приходилось перекрывать оба. На это уходило слишком много сил. Поэтому для них и было жизненно важно обезопасить северное направление. Объединяясь с Алексеевской и, самое главное, с ВДНХ, они таким образом перекладывали бремя защиты северного направления на их плечи, обеспечивали спокойствие в туннелях между станциями - а значит, возможность использования их для хозяйственных целей. Для ВДНХ же это был прежде всего удобный случай для экспансии и расширения своего влияния, своей территории и своей мощи.
В связи с грядущим объединением внешние заставы "рижан" были особенно бдительны, - необходимо было доказать будущим товарищам, что в вопросе обороны южных рубежей на них можно положиться. Поэтому пробраться через кордоны как в одном, так и в другом направлении виделось очень затруднительным. В течение одного, максимум, двух дней Артёму предстояло решить эту проблему.
Однако, эта задача, какой бы сложной она ни была, вовсе не казалась невыполнимой. Вопрос был в том, что делать дальше. Даже если проникнуть за южные заставы удастся, надо ещё найти относительно безопасный путь к Полису. Из-за того, что решение приходилось принимать срочно, у Артёма совершенно не оказалось времени обдумать свой путь к Полису на ВДНХ, где он мог бы расспросить об опасностях знакомых челноков, не вызвав ничьих подозрений. Спрашивать о дороге к Полису ни у Женьки, и тем более ни у кого другого из их отряда Артём не хотел, так как прекрасно понимал, что это неизбежно вызовет подозрения, а уж Женька точно поймёт, что Артём что-то затевает. Друзей ни на Алексеевской, ни на Рижской у Артёма не было и доверять в таком важном вопросе незнакомцам он не собирался.
Воспользовавшись тем, что Женька отошёл поболтать с сидевшей неподалёку от них на платформе девушкой, Артём украдкой достал из рюкзака крошечную карту метро, отпечатанную на обратной стороне обуглившегося по краям рекламного листка, прославлявшего давно сгинувший вещевой рынок, и обвёл Полис несколько раз огрызком простого карандаша.
Путь до него, казалось, был так прост и недолог… В те странные далёкие времена, о которых рассказывал им командир, в те времена, когда людям не приходилось брать с собой оружие, пускаясь в путешествие от станции к станции, даже если им предстояло сделать пересадку и оказаться на чужой линии, когда дорога от одной конечной до другой, противоположной, не занимала и часа, в те времена, когда туннели населяли только гремящие мчащиеся поезда, расстояние, разделяющее ВДНХ и Полис можно было бы одолеть быстро и беспрепятственно. Прямо по ветке до Тургеневской, там - переход на Чистые Пруды, как они назывались на старенькой карте, которую разглядывал Артём, или на Кировскую, в которую вновь переименовали её овладевшие ей коммунисты, и по красной, Сокольнической, линии - прямо к Полису… В эпоху поездов и ламп дневного света такой поход не занял бы и тридцати минут… Но с тех пор, как слова "красная линия" стали писаться с большой буквы, и кумачовый стяг повис над переходом на Чистые Пруды, да и собственно Чистые Пруды перестали быть таковыми, нечего уже было и думать о том, чтобы пытаться попасть в Полис наикратчайшим путём.
По известным обстоятельствам руководство Красной Линии оставило свои попытки насильно осчастливить население всего метро, распространив на него власть Советов, (но не в силах отказаться от этой мечты, продолжая амбициозно называть его Метрополитеном им. В.И.Ленина) и приняло новую доктрину, допускающую возможность построения коммунизма на отдельно взятой линии метрополитена. Однако, несмотря на кажущуюся миролюбивость режима, его внутренняя параноидальная сущность ничуть не изменилась. Сотни агентов службы внутренней безопасности, по старинке и даже с некоторой ностальгией именуемой КГБ, постоянно пристально следили за счастливыми обитателями Красной Линии, а уж их интерес к гостям с других линий был поистине безграничен. Вообще говоря, без специального разрешения руководства «красных» никто не мог проникнуть ни на одну из их станций. А постоянные проверки паспортов, тотальная слежка и общая клиническая подозрительность немедленно выявляли как случайно заблудших странников, так и засланных шпионов. Первые приравнивались ко вторым, судьба и тех, и других была весьма печальна. Поэтому Артёму нечего было и помышлять о том, чтобы добраться до Полиса через три станции и три перегона, принадлежащих Красной Линии.
И не могла, наверное, быть такой простой дорога к самому сердцу метро. В Полис… Одно это название, произнесённое кем-то в разговоре, заставляло Артёма, да и не только его, умолкнуть в благоговении. Он и сейчас отчётливо помнил, как в самый первый раз услышал незнакомое слово в рассказе какого-то отчимова гостя, а потом, когда гость этот ушёл, спросил у него тихонько, что же это слово значит. Сухой тогда посмотрел на него внимательно и с еле различимой тоской в голосе сказал: "Это, Артёмка, последнее, наверное, место на Земле, где люди живут как люди. Где они не забыли ещё, что это значит - "человек", и как именно это слово должно звучать", отчим грустно усмехнулся и добавил: "Это - Город…"
Полис находился на площади самого большого в Московском Метрополитене перехода, на сплетении четырёх разных линий, и занимал целых четыре станции метро - Александровский Сад, Арбатскую, Боровицкую и Библиотеку им. Ленина, вместе с переходами, соединяющими эти станции. На этой огромной жилой территории размещался последний подлинный очаг цивилизации, последнее место, где жило так много людей, что провинциалы, однажды побывавшие там, не называли уже это место иначе как Город. Кто-то дал Городу другое название - Полис, впрочем, означавшее то же самое. И, может, от того, что в этом слове слышалось далёкое и еле уловимое эхо могучей и прекрасной древней культуры, словно обещавшей своё покровительство поселению, чужое слово прижилось.
Полис был для метро явлением совершенно уникальным. Там, и только там можно было всё ещё встретить хранителей тех старых и странных знаний, применения которым в суровом новом мире с его изменившимися законами просто не было. Знания эти для обитателей почти всех остальных станций, в сущности, для всего метро, медленно погружавшегося в пучину хаоса и невежества, становились никчемными, как и их носители. Гонимые отовсюду, единственное своё пристанище они находили в Полисе, где их ждали всегда с распростёртыми объятиями, потому что правили здесь их собратья. Потому в Полисе, и только в Полисе можно было всё ещё встретить дряхлых профессоров, у которых когда-то были кафедры в славных университетах, ныне полуразрушенных, опустевших и захваченных крысами и плесенью. Только там - последних художников, артистов, поэтов. Последних физиков, химиков, биологов… Тех, кто внутри своей черепной коробки хранил всё то, чего человечеству удалось достичь и познать за тысячи лет непрерывного развития. Тех, с чьей смертью всё это было бы утрачено навек.
Находился Полис в том месте, где когда-то был самый центр города, по имени которого нарекли метро. Причём прямо над Полисом возвышалось здание Библиотеки им. Ленина - самого обширного хранилища информации ушедшей эпохи. Сотни тысяч книг на десятках языков, охватывающие, вероятно, все области, в которых когда-либо работала человеческая мысль и накапливались сведения. Сотни тонн бумаги, испещрённой всевозможными буквами, знаками, иероглифами, часть из которых уже некому было читать, ведь языки, на которых они были написаны, сгинули вместе с народами, которые на них говорили… Но всё же огромное количество книг ещё могло быть прочтено и понято, и умершие столетия назад люди, написавшие их, ещё могли обо многом поведать живущим.
Изо всех тех немногих конфедераций, империй и просто могущественных станций, которые в состоянии были отправлять на поверхность экспедиции, только Полис посылал сталкеров за книгами. Только там знания имели такую ценность, что ради них были готовы рисковать жизнями своих добровольцев, выплачивать баснословные гонорары наёмникам и отказывать себе в материальных благах во имя приобретений благ духовных. И несмотря на кажущуюся непрактичность и идеализм руководства Полис стоял год за годом, и беды обходили его стороной, а если что-то угрожало его безопасности, казалось, всё метро готово было сплотиться для его защиты. Отголоски последних сражений, происходивших там во время памятной войны между Красной Линией и Ганзой, уже затихли, и вновь вокруг Полиса образовалась тонкая волшебная аура сказочной неуязвимости и благополучия.
И когда Артём думал об этом удивительном месте, ему совсем не казалось странным, что дорога к нему просто не может быть лёгкой, она обязательно должна быть трудной и полной опасностей, иначе сама цель его похода утратила бы часть своей загадочности и очарования.
Если поход через Кировскую, по Красной Линии - к Библиотеке имени Ленина представлялся совсем невозможным и слишком рискованным, чтобы даже попытаться это сделать, то преодолеть патрули Ганзы и идти по Кольцу ещё можно было попробовать. Артём вгляделся в обугленную карту внимательнее.
Вот если бы ему удалось проникнуть на внутренние территории Ганзы, выдумав какой-нибудь предлог, уболтав охрану кордона, прорвавшись с боем, или ещё как нибудь, тогда дорога до Полиса была бы всё ещё довольно короткой. Артём уткнул палец в карту и повёл им по линиям. Если спускаться от Проспекта Мира направо по Кольцу, всего через две станции, принадлежащие Ганзе, он вышел бы к Курской. Там можно было бы сделать пересадку на Арбатско-Покровскую линию, а оттуда уже и рукой подать до Арбатской – то есть, до самого Полиса. Правда, на пути вставала Площадь Революции, отданная после войны Красной Линии в обмен на Библиотеку имени Ленина, но ведь красные гарантировали свободный транзит всем путникам, и это было одно из основных условий мирного договора. И так как Артём вовсе не собирался выходить на саму станцию, а только хотел проследовать мимо, то его, по идее, должны были беспрепятственно пропустить. Поразмыслив, он решил пока остановиться на этом плане и попытаться по пути разузнать подробности о тех станциях, через которые ему предстояло пройти. Если же что-то не заладится, сказал он себе, всегда можно будет найти запасной маршрут. Всматриваясь в переплетение линий и в обилие пересадочных станций, Артём подумал, что командир, пожалуй, слегка перегибал, живописуя трудности самых даже коротких и незамысловатых походов по метро. Вот, например, можно было спуститься от Проспекта Мира не направо, а налево – Артём повёл палец вниз по Кольцу – до Киевской, а там через переход либо по Филёвской, либо по Арбатско-Покровской линии – два перегона до Полиса. Задача больше не казалась Артёму невыполнимой. Это маленькое упражнение с картой добавило ему уверенности в себе. Теперь он знал, как действовать, и больше не сомневался в том, что когда караван дойдёт до Рижской, он не вернётся с отрядом обратно на ВДНХ, а продолжит свой поход к Полису.
- Изучаешь? – над самым ухом спросил подошедший Женька, которого Артём просто не заметил, погрузившись в свои мысли. От неожиданности Артём прямо подскочил на месте и смущённо попытался спрятать карту.
- Да нет... Я это... Хотел найти по карте эти станции, где Рейх этот, про который нам рассказывали сейчас.
- Ну и чего, нашёл? Нет? Эх, ты, дай покажу, – с чувством превосходства сказал Женька. В метро он ориентировался намного лучше Артёма, да и других сверстников, и это было предметом его особенной гордости. С первого раза он безошибочно ткнул в тройной переход между Чеховской, Пушкинской и Тверской. Артём вздохнул. Это был вздох облегчения, но Женька решил, что это он от зависти.
- Ничего, придёт время – тоже будешь разбираться в этом деле не хуже моего, - решил утешить он Артёма. Артём изобразил на лице признательность и поспешил перевести разговор на другую тему.
- А сколько времени у нас здесь привал? – спросил он.
- Молодёжь! Подъём! - раздался в ответ зычный бас командира, и Артём понял, что отдыхать больше не придётся, а перекусить он так и не успел.
Снова была их с Женькой очередь вставать на дрезину. Заскрежетали рычаги, загрохотали по бетону кирзовые сапоги, и они снова ступили в туннель.
На этот раз отряд двигался вперёд молча, и только командир, подозвав к себе Кирилла, шёл с ним в ногу и, что-то тихонько обсуждал. Артёму не было слышно ровным счётом ничего, да и вслушиваться не было ни желания, ни сил – всё отнимала треклятая дрезина.
Замыкающий, оставленный в одиночестве, чувствовал себя явно не в своей тарелке и боязливо оглядывался назад. Артём стоял на дрезине лицом назад, и ему было видно, что как раз сзади-то ничего страшного и нет, но вот посмотреть через плечо вперёд в туннель так и подмывало. Этот страх и неуверенность преследовали его всегда, да и не только его. Любому одинокому путнику знакомо это ощущение. Придумали даже особое название – «страх туннеля» - когда идёшь по туннелю, особенно с плохим фонарём, всегда кажется, что опасность – прямо за твоей спиной. Иной раз это чувство так обостряется, что спиной прямо-таки ощущаешь чей-то тяжёлый взгляд, или не взгляд даже... Кто знает, кто или что там, и как оно воспринимает мир... И так, бывает, невыносимо оно гнетёт, что не выдержишь, повернёшься молниеносно – ткнёшь лучом в черноту – а там никого... Тишина... Пустота... Всё вроде спокойно... Но пока смотришь назад, до боли в глазах вглядываешься во тьму, оно уже сгущается за твоей спиной – опять за твоей спиной – и хочется снова метнуться вперёд, посветить вперёд в туннель – нет ли там кого, не подобрался ли кто, пока смотрел назад... И опять... Тут главное - самообладание не потерять, не поддаваться этому страху, убедить себя, что бред это всё, что нечего бояться, что слышно же ничего не было...
Но трудно очень с собой справиться, особенно когда в одиночку идёшь. Люди так с ума сходили. Просто не могли больше успокоиться, даже когда на станцию приходили. Потом, конечно, понемногу отходили, но в туннель войти снова не могли себя заставить – их немедленно охватывало то самое давящее беспокойство, хоть немного знакомое каждому жителю метро, но для них превратившееся в губительное наваждение.
- Не бойся, я смотрю! – ободряюще крикнул Артём замыкающему. Тот кивнул, но через пару минут не выдержал и снова оглянулся. Трудно...
- У Серёги один знакомый вот именно так и съехал, – тихо сказал Женька, сообразив, что Артём имеет в виду. – У него, правда, причина на то более серьёзная была. Он, понимаешь ли, пионер-герой такой был, решил в одиночку через тот самый туннель на Сухаревской пройти, помнишь, про который я тебе тогда рассказывал? Через который в одиночку пройти никак нельзя, а с караваном – запросто?
- Что такое пионер-герой? – не постеснялся уточнить Артём, услышав непонятное сочетание.
- Ну, это... В-общем... Пионеры это, ну ты знаешь – на Красной Линии... Почему они герои, я, честно говоря сам точно не знаю, но когда Серёга рассказывал, он его именно так назвал. Не знаю, что он там имел в виду... – замялся Женька.
- Ну ладно, чёрт с этими героями – чего там дальше?
- Выжил парень. И знаешь почему выжил? – Женька ухмыльнулся. – Потому что дальше сотого метра зайти храбрости не хватило. Когда он туда уходил, бравый такой был, решительный. Ха... Через двадцать минут вернулся – глаза вытаращенные, волосы на голове дыбом стоят от страха, ни слова по-человечески произнести не может... Так от него и не добились больше ничего – он с тех пор говорит как-то бессвязно, всё больше мычит. И в туннели больше ни ногой – так и торчит на Сухаревской, попрошайничает. Он теперь там местный юродивый. Мораль ясна?
- Да, - неуверенно сказал Артём, потому что из этой поучительной истории можно было с равным успехом извлечь несколько противоположных моралей.
Некоторое время отряд двигался в полной тишине. Артём вновь погрузился в свои планы, и шёл так довольно долго, пытаясь изобрести нечто правдоподобное, что можно было сказать на заставе на выходе с Рижской, чтобы выбраться к Проспекту Мира, пока не понял, что звучание мысленных разговоров в его голове заглушается постепенно растущим странным шумом, тянущимся из туннеля впереди. Шум этот, почти неуловимый вначале, находящийся где-то на зыбкой границе слышимого и ультразвука, медленно и совсем незаметно креп, так что невозможно было определить тот момент, когда Артём начал слышать его. К тому моменту, как он его осознал, тот звучал уже довольно сильно, будто свистящий шёпот, непонятный, нечеловеческий. Артём быстро взглянул на остальных. Все двигались слаженно и молча. Командир больше ни о чём не говорил с Кириллом, Женька думал о чём-то своём, и замыкающий спокойно смотрел вперёд, перестав нервно вертеться. Никто из них не проявлял ни малейшего беспокойства. Они ничего не слышали. Ничего! Артёму стало страшно. Спокойствие и молчание всего отряда, все более заметное на фоне нарастающего шипения было совершенно непостижимым и пугающим. Артём бросил рукоять и выпрямился в полный рост. Женька удивлённо посмотрел на него. Глаза его были ясны и в них не было ни следа дурмана или чего-то такого, чего Артём боялся там найти.
- Ты чего? – спросил он недовольно. – Устал, что ли? Ты сказал бы заранее, а не бросал так вот.
- Ты ничего не слышишь? – недоумевающе спросил Артём и что-то в его голосе заставило перемениться выражение Женькиного лица.
Тот прислушался тоже, не переставая работать руками. Дрезина, однако, пошла медленнее, потому что Артём всё ещё стоял с растеряным видом и ловил отзвуки загадочного шума.
Командир заметил это и обернулся:
- Что там с вами? Батарейки сели?
- Вы ничего не слышите? – спросил Артём и у него.
И вместе с тем в душу к нему закралось гадкое ощущение, что на самом-то деле нет никакого шума – вот никто ничего и не слышит. Просто это у него крыша поехала, просто это от страха ему мерещится всякое. От рассказов от всяких, от неотступно, в шаге за спиной замыкающего, ползущей за ними тьмы. Командир дал знак остановиться, чтобы не мешали скрип дрезины и грохот сапог, замер, руки его поползли к рукоятке автомата, он стоял неподвижно и напряжённо вслушивался, повернувшись к туннелю одним ухом. Странный звук был тут как тут, Артём теперь слышал его довольно отчётливо, и чем чётче и яснее он становился, тем внимательнее Артём всматривался в лицо командира, пытаясь понять, слышит ли и тот всё то, что наполняло его сознание всё усиливающимся беспокойством. Но черты лица у командира постепенно разглаживались, он явно успокаивался, и Артёма захлестнуло жгучее чувство стыда. Ещё бы –остановил отряд из-за какой-то ерунды, сдрейфил, да ещё и других переполошил.
Женька, очевидно, тоже ничего не слышал, хотя и пытался. Бросив, наконец, это занятие, он с ехидной усмешкой посмотрел на Артёма, и, заглядывая ему в глаза, проникновенно спросил:
- Глюки?
- Да пошёл ты! – неожиданно раздражённо бросил Артём. – Что вы все, оглохли что ли?
- Глюки! - удовлетворённо заключил Женька.
- Тишина. Совсем ничего. Тебе показалось, наверное. Ничего, это бывает, не напрягайся, Артём. Берись давай и поехали дальше, - мягко, чувствуя ситуацию, сказал командир, и сам пошёл вперёд.
Артёму ничего не оставалось, как послушаться и вернуться на место. Он честно попытался убедить себя, что шёпот ему только показался, и что это всё от напряжения, и пытался расслабиться и не думать ни о чём, надеясь, что вместе с тревожно мечущимися мыслями из головы удастся выкинуть и этот чёртов шум. Ему удалось некоторое время остановить свои мысли, но в опустевшей на мгновения голове звук словно стал гулким, более громким и ясным. Он нарастал по мере того, как они всё глубже продвигались на юг, и когда вырос настолько, что, казалось, заполнил всё метро, Артём вдруг заметил, что Женька работает только одной рукой, а другой как-то автоматически, видимо не обращая внимания на то, что он делает, потирает себе уши.
- Ты чего? – шепнул ему Артём тихонько.
- Не знаю... Закладывает... Свербит как-то, - неуклюже попытался тот передать ощущение.
- А ничего не слышишь? – с боязливой надеждой спросил Артём.
- Не, слышать не слышу, но как-то давит, - шепнул в ответ Женька, и прежней иронии не было в его голосе.
Звучание достигло апогея, и тут Артём понял, откуда оно шло. Одна из труб, идущих вдоль стен туннеля, так же как и всех остальных туннелей метро, заключающих в себе коммуникации и чёрт знает что ещё, в этом месте словно лопнула, и именно её чёрное жерло, окаймлённое рваными и торчащими в разные стороны железными краями, и издавало этот странный шум. Он шёл из её глубин, и только Артём успел задуматься о том, почему же там внутри ни проводов никаких, ни ещё чего, а сплошная пустота и чернота, как командир внезапно остановился и медленно, натужно выговорил:
- Мужики, давайте здесь это... Привал сделаем, а то мне что-то нехорошо. В голове муть какая-то.
Он нетвёрдыми шагами приблизился к дрезине, чтобы присесть на край, но, не дойдя шага, вдруг мешком повалился на землю.. Женька растерянно глядел на него, растирая свои уши уже двумя руками, и не двигаясь с места. Кирилл почему-то продолжил идти дальше в одиночку, как будто ничего и не случилось, никак не реагируя на окрики. Замыкающий сел на рельсы и неожиданно как-то по-детски беспомощно заплакал. Луч фонаря уткнулся в низкий потолок туннеля, и, освещённая снизу, картина стала ещё более зловещей. Артём запаниковал. Очевидно, из всего их отряда рассудок не помутился только у него, но звук стал совершенно нестерпимым, не давая сосредоточиться на сколько-нибудь сложной мысли. Артём в отчаянии заткнул уши, и это немного помогло. Тогда он с размаху влепил пощёчину Женьке, с одуревшим видом трущему свои уши и проорал ему, стараясь заглушить шум, забыв, что тот был слышен только ему:
- Подними командира! Положи командира на дрезину! Нам нельзя здесь оставаться ни в коем случае! Надо убираться отсюда! – и, подобрав упавший фонарь, бросился вслед за Кириллом, сомнамбулически мерно вышагивающим всё дальше, уже вслепую, потому что без фонаря темнота впереди была хоть глаз выколи.
К его счастью, тот шёл довольно медленно, и в несколько длинных скачков Артём сумел нагнать его, и хлопнул по плечу, но Кирилл, не замечая его, всё шёл вперёд, и они всё больше удалялись от остальных. Артём забежал вперёд и, не зная что делать, направил луч фонаря Кириллу в глаза. Они были закрыты, но Кирилл вдруг сморщился и сбился с шага. Тогда Артём, удерживая его одной рукой, другой приподнял веко и посветил прямо в зрачок. Кирилл вскрикнул и заморгал, тряся головой, и через доли секунды словно очнулся и открыл глаза, непонимающе смотря на Артёма. Ослеплённый фонарём, он почти ничего не видел, и обратно к дрезине Артёму пришлось тащить его за руку.
На дрезине лежало бездыханное тело командира, рядом сидел Женька, всё с таким же тупым выражением на лице. Оставив Кирилла у дрезины, Артём метнулся к замыкающему, продолжавшему плакать, сидя на рельсах. Посмотрев ему в глаза, Артём встретил взгляд, полный боли и неведомого страдания, и таким острым было это ощущение, что Артём отшатнулся, и почувствовал, что и у него против воли выступают слёзы.
- Они все, все погибли... И им было так больно! – разобрал Артём сквозь рыдания.
Артём попытался поднять его, но тот вырвался и неожиданно зло выкрикнул:
- Свиньи! Нелюди! И никуда не пойду с вами, я хочу остаться здесь! Им так одиноко, и так больно здесь, а вы хотите забрать меня отсюда? Это вы во всём виноваты! Я никуда не пойду! Никуда! Пусти, слышишь?!
Артём хотел сначала дать ему пощечину, надеясь, что это поможет и хоть как-то приведёт его в чувство, но побоялся, что тот в таком состоянии может дать ему сдачи, и вместо этого опустился перед ним на колени и, с трудом пробиваясь сквозь шум в своей голове, мягко, как ему показалось, сказал, сам не до конца понимая, о чём идёт речь:
- Но ведь ты хочешь им помочь, правда? Хочешь, чтобы они не страдали?
Сквозь слёзы тот посмотрел на Артёма и с несмелой улыбкой прошептал:
- Конечно... Конечно я хочу помочь им.
- Тогда ты должен помочь мне. Они хотят, чтобы ты помог мне. Иди к дрезине и встань за рычаги. Ты должен помочь мне добраться до станции.
- Они так сказали тебе? – недоверчиво поглядел на Артёма замыкающий.
- Да, - как можно более уверенно ответил Артём.
- А ты отпустишь меня потом обратно, к ним? – настороженно выспрашивал тот.
- Даю слово, что если ты захочешь вернуться, я отпущу тебя обратно, - заверил его Артём и пока тот ещё не успел одуматься, потянул его к дрезине.
Поставив его, механически повинующегося Женьку и Кирилла к рычагам, взгромоздив не приходящего в сознание командира посередине, Артём встал во главе отряда, нацелив свой автомат в чёрное никуда и быстрым шагом пошёл вперёд. Сам себе удивляясь, он слушал, как послушно покатилась вслед за ним дрезина. Артём вспоминал мельком, что совершает недопустимое, оставив неприкрытый тыл, но понимал, что сейчас самое главное – это убраться как можно скорее от этого страшного места.
На рычагах теперь было трое, и отряд двигался быстрее, чем до остановки, а Артём с облегчением чувствовал, как затихает мерзкий шум и рассасывается понемногу чувство опасности. Он всё прикрикивал на остальных, требуя не замедлять темп, как вдруг услышал сзади совершенно трезвый и удивлённый голос Женьки:
- Ты чего это раскомандовался?
Артём дал знак остановиться, поняв, что они миновали опасную зону, вернулся к отряду и обессиленно опустился на землю, прислонившись к дрезине спиной. Все постепенно приходили в себя. Перестал всхлипывать замыкающий, и только тёр себе пальцами виски, в недоумении осматриваясь вокруг. Зашевелился и с глухим стоном приподнялся командир, жалуясь, что раскалывается голова. Через полчаса можно было двигаться дальше. Кроме Артёма никто ничего не помнил.
- Знаешь, тяжесть такая вдруг навалилась, в голове муть какая-то пошла, и как-то так раз! – и погасло всё. Было со мной такое однажды от газа в одном туннеле, далеко отсюда. Но если газ, так он должен по-другому действовать, на всех сразу, не разбираясь... А ты всё этот звук свой слышал? Да, странно очень всё это, чего и говорить...- размышлял командир. – И вот то что с Никитой стало – то что ревел он. Слышь, Васильич, кого ты всё жалел-то? – кивнул он замыкающему.
- Чёрте знает... Не помню я... То есть вроде минуту назад ещё что-то помнил, а потом как-то улетучилось... Это, знаешь, как со сна: вот только проснёшься – всё помнишь, и картина такая яркая перед глазами стоит. А пройдёт пара минут, очнёшься немного – всё, пусто. Только так, остатки какие-то... Вот и сейчас то же самое. Только вот помню, что жалко очень кого-то было... А кого, почему – пусто.
- А вы там хотели остаться, в туннеле. Навсегда. С ними. Отбивались. Я вам пообещал ещё, что если вы захотите, я вам разрешу обратно вернуться, - сказал Артём, искоса поглядывая на Никиту-замыкающего. – Так вот, это, я вас отпускаю, - добавил он и ухмыльнулся.
- Нет уж, спасибо. Что-то я передумал, - мрачно ответил Никита и его всего передёрнуло.
- Ладно, мужики. Хватит трепаться. Нечего посреди туннеля торчать. Сначала доберёмся, потом всё обсудим. Нам ещё как-то возвращаться надо ведь будет... Хотя чего загадывать наперёд, в такой грёбаный денёк дай бог туда бы попасть. Поехали! – заключил командир. – Слышь, Артём, давай со мной пойдёшь. Ты у нас вроде герой сегодня, - неожиданно добавил он.
Кирилл занял место за дрезиной, Женька, несмотря на все свои протесты, так и остался на рычагах вместе с Никитой Васильичем, и они двинулись дальше.
- Труба там, говоришь, лопнула? И это из неё ты там свой шум слышал? Знаешь, Артём, может оно такое быть что это на самом-то деле мы все болваны глухие и не слышим ни хрена. У тебя, наверное, чутьё особенное на эту дрянь. С этим делом, видно, тебе повезло, парень! – рассуждал командир. - Очень оно странно, что это из трубы шло. Пустая труба-то была, говоришь? Шут знает, что там сейчас по этим трубам течёт, - продолжал он, опасливо поглядывая на змеиные переплетения вдоль стен туннеля.
До Рижской уже оставалось совсем недолго: через четверть часа замерцали вдали отсветы костра у заставы, командир замедлил ход и фонарём дал условный знак. Через кордон их пропустили быстро и без проволочек, так что ещё через несколько минут дрезина уже вкатывалась на станцию.
Рижская была в лучшем состоянии, чем Алексеевская. Когда-то давно на поверхности над станцией стоял большой рынок. Среди тех, кто успел тогда добежать до метро и спастись, было немало и торговцев с этого самого рынка. Народ там с тех пор жил предприимчивый, да и близость станции к Проспекту Мира, а значит, и к Ганзе, к главным торговым путям тоже сказывалась на её благополучии. Свет там тоже горел электрический, аварийный, как и на ВДНХ. Патрули были одеты в старый поношенный камуфляж, который всё же смотрелся внушительней, чем размалёванные ватники на Алексеевской.
Гостям выделили отдельную палатку. Раньше собирались возвращаться через сутки, но теперь скорого возвращения не предвиделось, неясно было что за новая опасность кроется в туннеле, как с ней справиться, администрация станции и командир маленького отряда с ВДНХ собирались на совещание, а у остальных было теперь много свободного времени. Артём, уставший и перенервничавший, сразу упал на свою лежанку лицом вниз и так и остался. Спать не хотелось, но сил не было совершенно. Через пару часов для гостей обещали устроить торжественный ужин, по многозначительным подмигиваниям и перешёптываниям хозяев можно было даже надеяться на мясо. Пока можно было просто лежать и ни о чём не думать.
За стенками палатки поднимался шум. Пир устраивали прямо посреди платформы, где на Рижской горел главный костёр. Артём, не утерпев, выглянул наружу. Несколько человек чистили пол и расстилали брезент, неподалёку на путях разделывали свиную тушу, резали клещами на куски моток стальной проволоки, что предвещало шашлыки. Стены здесь были необычными – не мраморные, как на ВДНХ и Алексеевской, а выложенные жёлтой и красной плиткой. Вместе это когда-то смотрелось довольно весело. Теперь, правда, всё это покрывал слой копоти и жира, но всё равно чуть-чуть прежнего уюта сохранилось. Но самое главное – на другом пути стоял, наполовину погруженный в туннель, настоящий поезд, правда, с выбитыми окнами и раскрытыми дверями.
Поезда встречались далеко не в каждом перегоне и не на каждой станции. За два десятилетия многие из них – особенно те, что застряли в туннелях и для жизни пригодны не были – люди постепенно растащили по частям, приспосабливая колёса, стёкла и обшивку под какие-то надобности – на каждой станции свои. Отчим говорил Артёму, что на Ганзе один из путей даже специально очистили от поездов, чтобы товарные и пассажирские дрезины могли беспрепятственно двигаться между пунктами следования. Так же, по слухам, поступили и на Красной Линии. Не оставалось ни одного вагона в туннеле, по которому они шли от ВДНХ до Проспекта Мира – но это-то как раз, скорее всего, вышло случайно.
Стали понемногу собираться местные, из палатки вылез заспанный Женька, через полчаса подошло и здешнее начальство с командиром их отряда, и первые куски мяса легли на угли. Командир их и руководство станции много улыбались и всё шутили, наверное, довольные результатами переговоров. Принесли бутыль с какой-то туземной бодягой, пошли тосты, все совсем уже развеселились. Артём, грызя свой шашлык, слизывая текущий по рукам горячий жир, молча смотрел на на тлеющие угли, от которых шёл такой жар и необъяснимое ощущения уюта и спокойствия.
- Это ты их из ловушки вытащил? – обратился к нему незнакомый человек, сидевший рядом и последние несколько минут внимательно разглядывавший Артёма.
Артём встрепенулся. Этого человека он до сих пор не замечал, полностью погрузившись в свои мысли и созерцание багровеющих головней в костре.
- Кто это вам сказал? – вопросом на вопрос ответил Артём, всматриваясь в незнакомца. Тот был коротко стрижен, небрит, из-под грубой, но крепкой с виду кожаной куртки виднелась тёплая тельняшка. Ничего особенно подозрительного Артёму углядеть в нём не удалось: по виду его собеседник походил на обычного челнока, которых на Рижской было хоть пруд пруди.
- Кто? Да этот вот ваш бригадир и рассказывал, - кивнул тот на сидевшего поодаль и оживлённо обсуждавшего что-то командира.
- Ну я, - неохотно признался Артём. Несмотря на то, что совсем недавно он планировал завести пару полезных знакомств на Рижской, теперь, когда представилась отличная возможность, ему отчего-то вдруг стало не по себе.
- Я – Бурбон. Зовут меня так. А тебя как звать? – продолжал интересоваться мужик.
- Бурбон? Почему это? Это не король такой был? – удивился Артём.
- Нет, пацан. Это был такой типа спирт. Огненная, понимаешь, вода. Очень настроение поднимало, говорят. Так как тебя там?.. – не поясняя загадочного происхождения своего имени переспросил тот.
- Артём.
- Слушай, Артём, это самое, а когда вы обратно возвращаетесь? – дознавался Бурбон, заставляя Артёма всё больше сомневаться в его благонадёжности.
- Не знаю я. Теперь вам никто точно не скажет, когда мы обратно пойдём. Если вы слышали, что с нами произошло, должны сами понимать, - недружелюбно ответил Артём.
- Слушай, зови меня на ты, я не настолько тебя старше, чтобы ты тут это... Короче, чего я тебя спрашиваю-то... Дело у меня есть к тебе, пацан. Не ко всем вашим, а вот именно к тебе, типа, лично. Только если ты без брехни. Мне, это самое, помощь твоя нужна. Понял? Ненадолго...
Артём ничего не понял. Говорил мужик сбивчиво, и что-то в том, как он выговаривал слова, заставляло Артёма внутренне сжиматься, он слышал, как учащается стук сердца, как выступает на лбу холодная испарина. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось продолжать этот непонятно куда ведущий разговор.
- Слышь, пацан, ты это, не напрягайся, - словно почувствовав Артёмовы сомнения поспешил рассеять их Бурбон. – Ничего стрёмного, всё чисто... Ну, почти всё. Короче, дело такое: позавчера тут наши пошли до Сухаревки, ну ты знаешь, прямо по линии, да не дошли. Одиг только обратно вернулся. Ни хрена не помнит, прибежал на Проспект весь в соплях, ну, типа, ревел, как этот ваш, о котором бригадир ваш рассказывал. Остальные обратно не появились. Может, они потом к Сухаревке вышли... А может, никуда больше и не вышли, потому что уже третий день как на Проспект никто оттуда не приходил, и с Проспекта никто туда уже идти не хочет. Западло им туда идти почему-то. Короче, думаю, что там та же байда, что и у вас было. Я как вашего бригадира послушал, так сразу и это... Типа, понял. Ну линия ведь та же. И трубы те же, - тут Бурбон резко обернулся через плечо, проверяя наверное, не подслушивает ли кто.
- А тебя эта байда не берёт, – продолжил он тихо. – Понял?
- Начинаю, - неуверенно ответил Артём.
- Короче, мне сейчас туда надо. Очень надо, понял? Очень. Я себя не знаю. Но все шансы, что у меня там крыша съедет, как и у всех наших пацанов, наверное, как у всей вашей бригады. Кроме тебя.
- Ты...- неуверенно, словно пробуя на вкус это слово, чувствуя, как неудобно и непривычно ему обращаться к такому типу «на ты», проговорил Артём, - ты хочешь, чтобы я тебя провёл через этот туннель? Что бы я тебя вывел к Сухаревской?
- Типа того, - с облегчением кивнул Бурбон. – Не знаю, ты слышал или нет, но там за Сухаревской туннель, типа, ещё почище этого, такая дрянь, мне там ещё как-то пробиваться надо будет. А тут ещё и эта байда с пацанами вышла. Да всё нормально, не стремайся, ты если меня проведёшь, я в долгу тоже не останусь. Мне, правда, дальше надо будет потом идти, на юг, но у меня там, на Сухаревке, свои люди, обратно доставят, пыль смахнут, и всё такое.
Артём, который хотел сначал послать Бурбона с его предложением куда подальше, понял вдруг, что вот у него и появился шанс без боя и вообще безо всяких проблем проникнуть через южные заставы Рижской. И дальше... Бурбон, хотя и не распространялся о своих дальнейших планах, говорил, что пойдёт через проклятый туннель от Сухаревской к Тургеневской. Именно там Артём и собирался попытаться пройти. Тургеневская – Трубная – Цветной Бульвар – Чеховская... А там и до Арбатской рукой подать... Полис.. Полис.
- Как платишь? – решил поломаться для видимости Артём.
- Как хочешь. Вообще – валютой, - Бурбон со сомнением посмотрел на Артёма, пытаясь определить, понимает ли тот, о чём идёт речь. – Ну, типа, патроны к калашу, - пояснил он. Но если ты хочешь жратвой там, спиртом или дурью, - он подмигнул, - тоже можно устроить.
- Не, патроны - нормально. Две обоймы. Ну и еды, чтоб и туда и обратно. Не торгуюсь, - как можно более уверенно назвал свою цену Артём, стараясь выдержать испытующий взгляд Бурбона.
- Деловой...- с неясной интонацией отреагировал тот. – Ладно... Два рожка к калашу... И жратвы... Ну, ничего, - невнятно сказал он, видимо, сам себе. – оно того стоит. Ладно, пацан, как тебя там, Артём? Ты иди пока, спи, я за тобой зайду скоро, когда тут весь бардак успокоится. Собери шмотки все свои, можешь записку оставить, если писать умеешь, чтобы они тут за нами погонь не устраивали. Это... Чтобы был готов, когда я приду. Понял?
Глава 5
Спать долго не удалось. Вещи, в общем, собирать было не надо, потому что Артём толком ещё ничего и не распаковывал – да и нечего было особенно там распаковывать. Непонятно было только, как незаметно вынести автомат, чтобы не привлечь ничьё внимание. Автоматы им выдали громоздкие, армейские, калибра 7.62 с деревянными прикладами. С такими махинами на ВДНХ всегда отправляли караваны на ближайшие станции.
Артём лежал, зарывшись под одеяло с головой, не отвечая на недоумевающие Женькины вопросы, почему Артём тут дрыхнет, когда снаружи так круто, и не заболел ли он вообще. В палатке было жарко и душно, и тем более под одеялом, сон всё не шёл, как он ни пытался себя заставить, и когда, наконец, он забылся, видения были очень беспокойными и неясными, словно видимые сквозь мутное стекло: он куда-то бежал, разговаривал с кем-то безликим, опять бежал... Разбудил его всё тот же Женька, тряхнувший за плечо и шёпотом сообщивший:
- Слышь, Артём, там тебя мужик какой-то... У тебя проблемы, что-ли? – настороженно спросил он. – Давай я всех наших подниму...
- Нет, нормально всё, просто поговорить надо. Спи, Жень. Я скоро, - так же тихо объяснил Артём, натягивая сапоги, и дожидаясь, пока Женька уляжется обратно. Потом, по возможности тихо, он вытащил из палатки свой рюкзак и потянул было и автомат, как Женька, услышав металлическое клацанье, снова обеспокоенно спросил:
- Это тебе ещё зачем? Ты уверен, что у тебя всё в порядке?
Артёму пришлось отпираться и сочинять, что он просто хочет тут знакомому кое-что показать, что они тут поспорили, что всё хорошо, и прочая, и прочая.
- Врёшь! – убеждённо резюмировал Женька. – Ладно... Когда начинать беспокоиться?
- Через год... – пробормотал Артём, надеясь, что это прозвучало достаточно неразборчиво, отодвинул полог палатки и шагнул на платформу.
- Ну, пацан, ты и копаешься, - недовольно процедил сквозь зубы ждавший его там Бурбон. Одет он был так же как и прежде, только за спиной висел высокий рюкзак. - Твою мать! Ты чё, собираешься с этой дурой через все кордоны тащиться? – брезгливо поинтересовался он, указывая на Артёмов автомат. У самого него, к своему удивлению, Артём никакого оружия не обнаружил.
Свет на станции померк. Народу на платформе не было никого, все уже улеглись, утомлённые пирушкой. Артём всё равно старался идти побыстрее, боясь всё-таки натолкнуться на кого-нибудь из своих, но при входе в туннель Бурбон осадил его, приказав сбавить шаг. Патрульные на путях заметили их и спросили издалека, куда это они собрались в полвторого ночи, но Бурбон назвал одного из них по имени, и пояснил, что по делам.
- Слушай, короче. Сейчас здесь на сотом и на двухсот пятидесятом заставы будут. Ты это, главное, молчи. Я сам с ними разберусь. Жалко, что у тебя калаш ровесник моей бабушке... Не спрячешь никуда... Где только ты откопал дрянь такую? – поучал он Артёма, зажигая фонарь.
На сотом метре прошло гладко. Здесь тлел небольшой костерок, у которого сидело два человека в камуфляже. Один из них дремал, а второй дружески пожал Бурбону руку.
- Бизнес? Понима-аю, - с заговорщической улыбкой протянул он.
До двухсотпятидесятого метра Бурбон не проронил ни слова, угрюмо шагая вперёд. Был он какой-то злой, неприятный, и Артём уже начал раскаиваться, что решился отправиться с ним. Отстав на шаг, он проверил, в порядке ли автомат, и положил палец на предохранитель.
У последней заставы вышла задержка. Там Бурбона то ли не так хорошо знали, то ли, наоборот, знали слишком хорошо, так что главный отвёл его в сторону, заставив оставить рюкзак у костра, и долго допрашивал о чём-то. Артём, чувствуя себя довольно глупо, остался у костра и скупо отвечал на вопросы дежурных. Те явно скучали, и были горазды поболтать. Артём по себе знал, что если дежурные так разговорчивы – это хороший знак, раз скучают, то всё спокойно. Если бы сейчас у них что-нибудь тут странное происходило, ползло бы что из глубины, с юга, прорваться кто пытался, или звуки слышались подозрительные, они бы тут сгрудились вокруг костра, и молчали бы так напряжённо, и глаз с туннеля не сводили. Значит, сегодня всё спокойно в туннеле. Значит, можно идти не опасаясь, во всяком случае, до Проспекта Мира.
- Ты ведь не местный. С Алексеевской, что ли? – дознавались дежурные, пытливо заглядывая Артёму в лицо.
Артём, помня наказ Бурбона молчать и ни с кем не разговаривать, пробормотал что-то неясное, что можно было понять по-разному, предоставив спрашивающим полную свободу трактовать его бурчание. Дежурные, отчаявшись добиться от него ответа, переключились на обсуждение рассказа какого-то Михая, который на днях торговал на Проспекте Мира и имел неприятности с администрацией станции.
Довольный, что от него наконец отстали, Артём сидел и сквозь пламя костра всматривался в южный туннель. Вроде, это был всё тот же бесконечный широкий коридор, что и на северном направлении на ВДНХ, где Артём совсем недавно вот точно так же сидел у костра на посту на двухсот пятидесятом метре. С виду он ничем не отличался... Но было что-то в нём, не то особый запах, доносимый туннельными сквозняками, не то особенное настроение, аура что ли, присущая только этому туннелю и придававшая ему его индивидуальность, делавшая его непохожим на все остальные. Артём вспомнил, как отчим говорил как-то, что нет в метро двух одинаковых туннелей, да и в одном и том же два разных направления – и те отличаются. Эта сверхчувствительность развивалась с долгими годами походов, и не у всех. Отчим называл это «слышать туннель», и это у него было, он этим гордился и не раз признавался Артёму, что уцелел в очередной переделке только благодаря этому своему чувству. У других, несмотря на все их долгие странствия по метро, ничего такого не получалось. Некоторые приобретали необъяснимый страх, кто-то слышал звуки, голоса, постепенно сходил с ума, но все сходились в одном: даже когда в туннелях нет ни души, они всё равно не пустуют. Что-то невидимое и почти неощутимое медленно и тягуче текло по ним, наполняя их своей собственной жизнью, словно тяжёлая стылая кровь в венах каменеющего левиафана.
И сейчас, не слыша больше голосов дежурных, тщетно пытаясь увидеть что-либо во тьме, стремительно густеющей в десяти шагах от огня, Артём начинал понимать, что имел в виду отчим, рассказывая ему о «чувстве туннеля». Дальше этого места ему не приходилось ещё ступать в сознательном возрасте, и хотя он знал, что за нечёткой границей, очерченной пламенем костра, где багровый свет мешался с дрожащими тенями, есть ещё люди, но в данное мгновение это представлялось ему невероятным. Казалось, жизнь кончалась в десяти шагах отсюда, впереди больше ничего не было, только мёртвая чёрная пустота, отзывающаяся на крик обманчивым глухим эхом. ...Но если сидеть так долго, если заткнуть уши, и гам болтающих дежурных останется снаружи, если смотреть вглубь не так, будто пытаешься там что-то особенное выглядеть, а иначе, словно пытаешься взгляд свой растворить во мгле, вместе с собой, слиться с ним, стать частью этого левиафана, не чужеродным телом, а клеткой его организма, то сквозь руки, закрывающие доступ звукам из внешнего мира, минуя и органы слуха, - напрямую в мозг начнёт литься тонкая мелодия – неземное звучание недр, смутное, непонятное... Совсем не тот тревожный зудящий шум, плещущий из разорванной трубы в туннеле между Алексеевской и Рижской, нет, нечто иное, чистое, глубокое...
Ему чудилось, что на время он сумел окунуться в тихую реку этой мелодии, и вдруг, не разумом, а скорее проснувшейся в нём интуицией, разбуженной, наверное, в том самом месте шумом из разорвавшейся трубы, постиг суть этого явления, не понимая его природы. Потоки, выплёскивающиеся наружу из той трубы, как ему показалось в ту секунду, были тем же, что и эфир, неспешно струившийся по туннелям, но в трубе они были гнойными, заражёнными чем-то, беспокойно бурлящими, и в тех местах, где вспухшие от напряжения трубы лопались, гной этот изливался толчками во внешний мир, неся с собой тоску, тошноту и безумие всем живым существам...
Артёму показалось вдруг, что он стоит на пороге понимания чего-то очень важного, как если бы последние полчаса его блужданий в кромешной тьме туннелей и в сумерках собственного сознания приподняли завесу над великой тайной, отделяющей всех разумных созданий от познания истинной природы этого гротескного мирка, выгрызенного прошлыми поколениями в недрах Земли. Но вместе с тем ему стало и страшно, словно он только что заглянул в замочную скважину двери, надеясь узнать, что за ней, и увидел лишь нестерпимый свет, бьющий изнутри и опаляющий глаза. И если открыть дверь, то свет этот хлынет неудержимо и испепелит на месте того дерзкого, что решится открыть запретную дверь. Но свет этот – и есть Знание.
Весь этот вихрь мыслей, ощущений и переживаний захлестнул Артёма слишком внезапно, он был совершенно не готов ни к чему похожему и потому испуганно отпрянул. Нет, всё это было всего лишь фантазией. Не слышал он ничего и ничего не осязал, опять игра воображения. Со смешанным чувством облегчения и разочарования он теперь, заглянув в себя, наблюдал, как раскрывшаяся на мгновение перед ним перспектива, все далёкие грозные и прекрасные горизонты, - стремительно меркнут, тают и перед мысленным взором вновь встаёт привычное мутное марево. Он испугался этого знания, отступил, и теперь приподнявшаяся было завеса тяжело опустилась обратно, быть может, - навсегда. Ураган в его голове затих так же внезапно, как и начался, опустошив и утомив его рассудок.
Артём, потрясённый, сидел и всё пытался понять, где же заканчивались его фантазии и начиналась реальность, если, конечно, такие ощущения вообще могли быть реальны. Медленно-медленно его сознание наливалось горечью опасения, что он стоял в шаге от просветления, от самого настоящего просветления, но не решился, не отважился отдаться на волю течения эфира, и теперь ему, может, всю жизнь остаётся лишь бродить в потёмках, оттого что однажды он убоялся света подлинного Знания. «Но что такое Знание?» – спрашивал он снова и снова, пытаясь оценить то, от чего он столь поспешно и трусливо отказался. Погружённый в свои мысли, он и не заметил, что по крайней мере несколько раз успел уже произнести эти слова вслух.
- Знание, парень – это свет, а незнание – тьма! – охотливо объяснил ему один из дежурных. – Верно? - весело подмигнул он своим товарищам.
Артём оторопело уставился на него и так бы и сидел, но вернулся Бурбон, поднял его и попрощался с остальными, сказав, что они бы, мол, и ещё задержались, но торопятся.
- Смотри! – грозно сказал ему вслед командир заставы. – Отсюда я тебя с оружием выпускаю, - он махнул рукой на Артёмов автомат, - но обратно ты у меня уже с ним не зайдёшь. У меня по этому поводу инструкции чёткие.
- Говорил я тебе, болван... – раздражённо прошипел Артёму Бурбон, когда они поспешно зашагали от костра. – Вот теперь как хочешь обратно, так и пробирайся. Хоть это, с боем. Мне вообще плевать. Вот ведь знал, знал ведь, что так, мать твою, всё и будет!
Артём всё молчал, да он и не слышал почти ничего из того, что выговаривал ему Бурбон. Вместо этого он вдруг вспомнил, что отчим говорил тогда же, когда объяснял про уникальность и неповторимость каждого туннеля, что у любого из них есть своя мелодия, и что можно научится её слушать. Отчим, наверное, хотел просто выразиться красиво, но вспоминая то, что он ощущал, сидя у костра, Артём подумал, что вот оно, что ему именно это и удалось. Что он слушал, на самом деле слушал – и слышал! – мелодию туннелей. Но воспоминания о произошедшем быстро блекли, и через полчаса Артём не мог уже поручиться, что всё это действительно произошло с ним, а не причудилось, навеянное игрой пламени.
- Ладно... Ты, наверное, не со зла, просто в башке нет ни хрена, - примирительно сказал Бурбон. – Если я это, с тобой неласковый, ты извини. Работа нервная. Ну ладно, вроде выйти удалось, уже хорошо. Теперь нам топать до Проспекта по прямой, без остановок. Там это, отдохнём. Если всё спокойно будет, то много времени не займёт. А вот дальше – проблема.
- А ничего, что мы так идём... Я имею в виду, что когда мы с караванами ходим от ВДНХ, меньше чем втроём не идём, замыкающий там обязательно, и вообще... – спросил Артём, оглядываясь назад.
- Тут, пацан, конечно, есть свой плюс, чтобы караванами ходить, с замыкающим и со всеми делами, - начал толковать Бурбон. – Но, пойми меня правильно, есть и конкретный минус. Это не сразу доходит. На своей шкуре только. Я раньше тоже боялся. Что втроём – мы раньше с пацанами нашими вообще меньше чем впятером не ходили, а так даже и вшестером и больше. Думаешь, поможет? А вот ни хрена не помогает. Шли мы однажды с грузом, и поэтому с охраной: двое спереди, трое в центре, ну и замыкающий, типа, по всей науке. От Третьяковки шли к этой... раньше Марксистской называлась... Так себе был туннель. Он сразу мне не понравился... Какой-то там гнилью тянуло... И туман стоял... И видно так хреново было, в пяти шагах – уже ничего, фонарь особо не помогал. Ну, мы верёвку решили привязать к ремню, замыкающему, в середине одному, и одному в начале. Чтоб не отстать в тумане. И вот мы идём, всё нормально, спокойно, прогулочным шагом, спешить некуда, никого, тьфу-тьфу, пока не встречаем, ну, думаю, меньше чем за сорок минут дойдём.
- И что, меньше чем за сорок дошли? – из вежливости поинтересовался Артём.
- Меньше. Намного меньше, пацан. Где-то посередине Толян, он в центре шёл, спрашивает что-то у замыкающего на ходу. Ну, тот молчит. Толян это, подождал и переспрашивает. Тот молчит. Толян дёргает тогда за верёвку, и вытаскивает конец оборванный. Она перекушена. В натуре перекушена, даже дрянь какая-то мокрая на конце... И этого нет нигде. И ведь ничего не слышали. Вообще ничего. Я ведь тоже с Толяном шёл, в центре. Он мне этот конец показывает, а у самого поджилки трясутся. Ну, мы крикнули ещё, типа для порядка, но, конечно, никто не ответил. Уже некому было это, отвечать. Ну, мы переглянулись, и вперёд, так что до Марксистской до этой, или как там её теперь, очень быстро добрались.
- Может, это он подшутить решил? – с надеждой спросил Артём.
- Подшутить? Может, и подшутить. Но больше его никто не видел. Так что это, я одну вещь понял: если тебе ёкнуться сегодня, сегодня и ёкнешься, и не поможет ни охрана, и ничего. Только идёшь от этого медленнее. И везде, кроме одного туннеля – от Сухаревки до Тургеневской, там дела особые, я с тех пор вдвоём только хожу, типа, с напарником. Если что, вытащит. Зато быстрее. Понял?
- Понял. А нас хоть на Проспект Мира пустят? Я же с этим, - Артём показал на свой автомат, уже сам проникаясь к нему презрением.
- На радиальную пустят. На Кольцо – точно нет. Тебя бы и так не пустили, а с пушкой твоей вообще не на что надеяться. Но нам туда и не надо. Нам вообще там на долго зависать нельзя. Привал только сделаем и дальше. Ты это... Был вообще на Проспекте когда-нибудь?
- Маленьким только. А так – нет, - признался Артём.
- Ну давай тогда я тебя, типа, в курс дела введу. Короче, застав там нету никаких, там это никому не надо. Там ярмарка, никто не живёт так чтобы по-нормальному. Но там переход на Кольцо – значит на Ганзу... Радиальная станция, типа, ничейная, но её солдаты Ганзы патрулируют, чтобы порядок был. Поэтому вести себя надо тихо, понял? А то вышвырнут на хрен и доступ на свои станции запретят, вот и кукуй потом. Поэтому мы когда дойдём до туда, ты вылезь на перрон, и сиди себе тихо, и самоваром своим, - он кивнул на Артёмов многострадальный автомат, - ни перед кем там особо не тряси. Мне там это... Надо кое с кем перетереть, тебе придётся посидеть подождать. Дойдём до Проспекта, поговорим, как через этот хренов перегон до Сухаревки добираться.
Бурбон опять замолчал, и Артём оказался предоставлен самому себе. Туннель здесь был вроде неплохой, пол только сыроват, рядом с рельсами бежал туда же, куда шли и они, тонкий тёмный ручеёк. Но через некоторое время заслышался по сторонам тихий шорох и скрежещущий писк, для Артёма звучащий так же как гвоздь, царапающий стекло, заставляя его содрогаться от отвращения. Их не было пока видно, но присутствие их уже начинало ощущаться.
- Крысы...- сплюнул Артём мерзкое слово, чувствуя, как пробегает по коже озноб.
Они всё ещё навещали его в ночных кошмарах, хотя воспоминания о том страшном дне, когда погибла его мать и вся его станция, затопленная крысиными потоками, уже почти стёрлись из его памяти. Стёрлись? Нет, они просто ушли глубже в мозг, как может уйти в тело вонзившаяся и не вытащенная вовремя игла. Так путешествует пропущенный недостаточно искусным хирургом осколок. Сначала он притаится и замрёт, не причиняя страданий и не напоминая о себе, но однажды, приведённый в движение неизвестной силой, этот осколок двинется в свой губительный путь сквозь артерии, нервные узлы, вспарывая жизненно важные органы и обрекая своего носителя на невыносимые муки. Так и память о том дне, о слепой ярости и бессмысленной жестокости ненасытных тварей, о всех пережитых тогда ужасах стальной иглой ушла глубоко в подсознание, чтобы тревожить его по ночам и электрическим разрядом стегать его, заставляя рефлексивно содрогаться всё его тело при виде этих созданий, и даже при одном их только запахе. Для Артёма, как и для его отчима, и, может, для тех остальных четверых, спасшихся тогда с ними на дрезине, крысы были чем-то гораздо более пугающим и омерзительным, чем для всех остальных обитателей метро.
На ВДНХ крыс почти не было, повсюду стояли капканы и был разложен яд, поэтому от их вида Артём уже успел отвыкнуть. Но всё остальное метро ими буквально кишело, и об этом он как-то успел позабыть, или, может, избегал думать, когда принимал решение отправиться в поход.
- Чего, пацан, крыс испугался? – ехидно поинтересовался Бурбон. – Не любишь? Изнежен ты больно... Привыкай теперь. Без крыс тут у нас никуда... Но это ничего, хорошо даже: голодным не останешься, - добавил он и подмигнул, и Артём почувствовал, что его начинает тошнить.
- Но в натуре, - продолжил тот серьёзно, - ты лучше бойся, когда крыс нету. Если нету крыс, значит, тут какая-то байда пострашнее, если даже крысы тут не живут. И если, пацан, эта байда – не люди, вот этого надо бояться. А если крысы бегают – значит, нормальное место. Обычное. Понял? – закончил он очередное нравоучение в своей характерной манере.
С кем-с кем, но с этим типом Артёму точно не хотелось делиться своими страхами и оправдываться перед ним. Поэтому он только постарался усвоить полученный урок и молча кивнул. Крыс тут было не очень много, они избегали света фонаря и были почти незаметны, но один раз какая-то из них всё же сумела подвернуться Артёму прямо под ноги, и сапог, вместо того, чтобы встретить твёрдую поверхность, ткнулся во что-то мягкое и скользкое. Внизу раздался противный тихий хруст и пронзительное верещание резануло слух, от неожиданности Артём потерял равновесие и чуть не упал лицом вниз вместе со всем своим снаряжением.
- Не боись, пацан, не боись, - подбодрил его Бурбон. – Это ещё что. Есть в этом гадюшнике парочка перегонов, в которых они так и кишат, прямо по хребтам надо идти. Идёшь бывало, а под ногами, типа, приятно так похрустывает, - и гнусно заржал, довольный произведённым эффектом.
Артёма так и передёрнуло, и он опять промолчал. Но кулаки его сжались сами собой и он ясно представил себе, с каким удовольствием он бы сейчас двинул Бурбону в его ухмыляющуюся рожу.
Издалека донёсся вдруг какой-то слабый неразборчивый гомон, и Артём, моментально позабыв свою обиду, вернул пальцы на рукоять автомата и вопросительно посмотрел на Бурбона.
- Да не напрягайся, нормально всё. Это мы уже к Проспекту подошли, - успокоил его тот и похлопал покровительственно по плечу.
Хотя он и предупредил уже Артёма заранее, что у Проспекта Мира нет никаких застав, это всё равно было для Артёма непривычно, странно было - вот так, сразу выйти на чужую станцию, не увидев прежде издалека слабый свет костра, означающий границу, не повстречав по пути никаких препятствий. Когда они приблизились к выходу из туннеля, гам усилился, и заметно стало слабое зарево.
Наконец, тускло прорисовалась слева чугунная лесенка и маленький мостик с оградой, лепящийся к стене туннеля, позволявший подняться с путей на уровень платформы, предвещавший вход на станцию. Загрохотали по железным ступеням Бурбоновы подкованные сапожищи, и через пару шагов туннель вдруг раздался влево, - они вышли на станцию. Тут же в лицо им ударил яркий белый луч: невидимый из туннеля, сбоку стоял маленький столик, за которым сидел человек в незнакомой и странной серой форме, в старинного вида фуражке с околышем.
- Добро пожаловать, - приветствовал их он, отводя фонарь. – Торговать, транзитом?
Пока Бурбон излагал цели визита, Артём всматривался в то, что собой представляла станция метро Проспект Мира. На платформе у путей был полумрак, но арки озарялись изнутри неярким жёлтым светом, от которого у Артёма что-то неожиданно защемило в груди, захотелось покончить, наконец, со всеми формальностями и посмотреть, что же творится на самой станции, там, за арками, откуда идёт этот до боли знакомый уютный свет... И хотя Артёму показалось, что раньше он не видел никогда ничего подобного, вид освещённой мягким светом арки на мгновенье откинул его назад, в далёкое прошлое, и перед глазами возникла странная картина: маленькое помещение, залитое тёплым жёлтым светом, широкая тахта, на ней полулёжа читает книгу молодая женщина, лица которой не видно, посреди оклеенной пастельными обоями стены - тёмно-синий квадрат окна... Видение мелькнуло перед его мысленным взором и растаяло секунду спустя, озадачив и взбудоражив его: что он только что видел? Неужели слабый этот свет со станции смог спроецировать на незримый экран затерявшийся где-то в его подсознании старый слайд с картинкой из его детства? Неужели та молодая женщина, мирно читавшая книгу на просторной удобной тахте – его мать?
Нетерпеливо сунув таможеннику свой паспорт, согласившись, несмотря на возражения Бурбона, сдать в камеру хранения свой автомат на время пребывания на станции, Артём заспешил, влекомый этим светом словно мотылёк, за колонны, туда, откуда долетал базарный гомон.
Проспект Мира отличался и от ВДНХ, и от Алексеевской, и от Рижской. Процветающая Ганза могла позволить себе провести здесь освещение получше, чем аварийные лампы, дававшие свет для всех тех станций, на которых Артём успел побывать в сознательном возрасте. Нет, это были не настоящие светильники, из тех, что освещали метро ещё тогда, а просто маломощные лампы накаливания, свисавшие через каждые двадцать шагов с провода, протянутого под потолком через всю станцию. Но для Артёма, привыкшего к мутно-красному аварийному зареву, к неверному свечению пламени костров, к слабому сиянию крошечных лампочек из карманных фонарей, освещавших палатки изнутри, они казались чем-то совершеннно необыкновенным. Это был тот самый свет, что озарял его раннее детство, ещё там, сверху, он чаровал, напоминая о чём-то давно канувшем в небытие, и зайдя на станцию, Артём не бросился к торговым рядам, как все остальные приходящие, а прислонился спиной к колонне и, прикрыв рукой глаза, словно пытаясь насытиться им, всё стоял и смотрел на эти лампы, ещё и ещё, до рези в глазах.
- Ты что, рехнулся, что ли? Ты чего на них так уставился – без глаз хочешь остаться? Будешь потом как слепой щенок, и что мне с тобой делать?! – раздался над ухом голос Бурбона. – Раз уж сдал им свою балалайку, поглядел бы хоть, что тут творится, а он на лампочки пялится!
Артём неприязненно посмотрел на него, но послушался.
Народу на станции было не то чтобы очень много, но все разговаривали так громко, торгуясь, зазывая, требуя, пытаясь перекричать друг друга, что стало ясно, почему этот гам был слышен так издалека, ещё на подходах к станции. На обоих путях стояли обрывки составов – по несколько вагонов, приспособленные под жильё. Вдоль платформы в два ряда располагались торговые лотки, на которых – где-то хозяйственно разложенная, где-то вываленная в неряшливые кучи, лежала разнообразная утварь. С одной стороны станция была отсечена железным занавесом – там когда-то был выход наверх, а в противоположном конце, за линией переносных ограждений виднелись нагромождения серых мешков, очевидно, огневые позиции, и под потолком был натянуто белое полотнище с нарисованной на ней коричневой окружностью, символом Кольца. Там, за этим ограждением, поднимались четыре коротких эскалатора – переход на Кольцевую линию, и начиналась территория могущественной Ганзы, куда заказан был путь всем чужакам. За заборами и по всей станции прохаживались пограничники Ганзы, одетые в добротные непромокаемые комбинезоны с привычными камуфляжными разводами, но отчего-то серого цвета, в таких же кепи и с короткими автоматами через плечо.
- А почему у них камуфляж серый? – спросил Артём у всеведущего Бурбона.
- С жиру бесятся, вот почему, - презрительно отозвался тот. – Ты это... Погуляй тут пока, я побазарю кое с кем.
Ничего особенно интересного на лотках Артём не заметил: лежал тут их чай, палки колбасы, аккумуляторы к фонарям, стоял хороший прилавок с одеждой, куртки и плащи из свиной кожи, но неподъёмной цены, какие-то потрёпанные книжонки, по большей части – откровенная порнография, полулитровые бутылки с какой-то подозрительного вида субстанцией с гордой надписью «Самогон» на криво наклеенных этикетках, и действительно не было ни одного лотка с дурью, которую раньше можно было достать вообще безо всяких проблем. Даже тощий с посиневшим носом и слезящимися глазами мужичонка, продававший сомнительный самогон, сипло послал Артёма в баню, когда тот спросил, нет ли у того хоть немного этого дела. Стоял непременный лоток с дровами – узловатые поленья и ветки, которые сталкеры приносили с поверхности, горели удивительно долго и почти не коптили. Платили за всё патронами – тускло поблескивающими остроконечными патронами к автомату Калашникова, некогда самому популярному и распространённому на Земле оружию. Сто грамм чая – пять патронов, палка колбасы – пятнадцать патронов, бутыль самогона – двадцать. Называли их здесь любовно – «пульками»: «Слышь, мужик, глянь, какая куртка крутая, недорого, триста пулек - и она твоя! Ладно, двести пятьдесят и по рукам?»
Глядя на аккуратные ряды «пулек» на прилавках, Артём вспомнил, как отчим его сказал однажды: «Вот я читал когда-то, что Калашников, пока жив был, гордился своим изобретением, тем, что его автомат – самый популярный в мире. Говорил, что счастлив, что именно благодаря его конструкции рубежи Родины в безопасности. Не знаю, если бы я эту машину придумал, я бы, наверное, уже с ума сошёл. Подумать ведь только, именно твоей конструкцией совершается наибольшая часть убийств на земле. Это даже страшнее, чем быть тем доктором, который придумал гильотину»
Один патрон – одна смерть. Чья-то отнятая жизнь. Сто грамм чая – пять человеческих жизней. Батон колбасы? Пожалуйста, совсем недорого, всего пятнадцать жизней. Качественная кожаная куртка, сегодня скидка, вместо трёхсот – только двести пятьдесят – вы экономите пятьдесят чужих жизней. Ежедневный оборот этого рынка, пожалуй, равнялся всему оставшемуся населению метро.
- Ну чего, нашёл себе что-нибудь? – спросил у него подошедший Бурбон.
- Здесь нет ничего интересного, - отмахнулся Артём.
- Ага, точно, сплошная лажа. Эх, пацан, есть местечки в этом гадюшнике, где всё, что хочешь достать можно. Идёшь, а тебя зазывают наперебой: «Оружие, наркотики, девочки, поддельные документы», - мечтательно вздохнул Бурбон. – А эти гниды, - он кивнул на флаг Ганзы, - устроили здесь ясли: того нельзя, этого нельзя... Ладно, пойдём забирать твою мотыгу и мне надо тебе объяснить, как нам дальше идти. Через перегон через этот грёбаный.
Забрав Артёмов автомат, они уселись на каменной скамье перед входом в южный туннель. Здесь было сумрачно, и Бурбон специально выбрал именно это место, чтобы успели привыкнуть глаза.
- Короче. Дела такие: я за себя не ручаюсь. Со мной раньше такого не было, поэтому я не знаю, чего я там делать стану, если мы тоже на эту байду напоремся. Тьфу-тьфу, конечно, постучать по дереву там, и все дела, но если всё-таки напоремся... Ну, если я сопли распущу или, типа, оглохну – это нормально ещё. Но там, как я понимаю, у каждого по-своему крыша едет. Пацаны наши так и не вышли обратно, во всяком случае, на Проспект. Я думаю, они вообще никуда не вышли, и мы об них ещё споткнёмся сегодня. Так что ты это... Готов будь, а то ты у нас нежный... А вот если я бычить начну, орать там, замочу тебя ещё... Вот проблема, понял? Не знаю, чего и делать...- размышлял он.
- Ладно! – решился он наконец, очевидно, после долгих колебаний. – Пацан ты вроде ничего... В спину стрелять, наверное, не будешь. Я тебе свою пушку отдам, пока мы будем через перегон этот идти. Смотри, - предупредил он, цепко глядя Артёму в глаза, - ты шуток со мной не шути. У меня с юмором туго!
Вытряхнув из своего рюкзака какое-то тряпьё, он осторожно вытащил оттуда завёрнутый в потёртый чёрный пластиковый пакет автомат. Это был тоже Калашников, но укороченный, как у пограничников Ганзы, с откидным прикладом и с коротким раструбом вместо длинного ствола с мушкой на конце, как у Артёма. Магазин Бурбон с него снял и убрал обратно в свой рюкзак, закидав сверху бельём.
- Держи! – передал он оружие Артёму. – Далеко не убирай. Может, пригодится. Хотя перегон тихий... – и, не договорив, спрыгнул на пути. – Ладно, пошли. Раньше сядешь – раньше выйдешь.
Это было страшно. Когда надо было идти от ВДНХ к Рижской, хотя Артём и знал, да и командир их предупреждал, что всякое может произойти, но всё-таки – через эти туннели каждый день шли люди, туда и обратно, и потом, - впереди была другая обитаемая станция, на которой их ждали, и хотя надо было быть готовым ко всему, в глубине души все они понимали, что слова командира – так, необходимая формальность, чтобы были ко всему готовы, да ещё желание попугать немного молодёжь, чтобы не зевала. Там было просто неприятно, как всем и всегда бывает неприятно уходить с освещённой спокойной станции. Даже когда они отправлялись в путь к Проспекту Мира с Рижской, несмотря на все сомнения, можно было тешить себя мыслью, что впереди – одна из станций Ганзы, и есть куда идти, и можно будет отдохнуть, ничего не опасаясь.
Но тут было просто страшно. Туннель, лежащий перед ними, был совершенно чёрным, здесь царила какая-то необычная, полная, абсолютная тьма, густая и почти осязаемая, пористая, как губка, она жадно впитывала лучи их фонаря, их еле хватало, чтобы осветить пятачок земли в шаге впереди. Напрягая до предела слух, Артём пытался различить зародыш того странного болезненного шума, но тщетно: наверное, звуки проникали через эту тьму так же трудно и медленно, как и свет. Даже бодро грохотавшие всю дорогу подкованные Бурбоновы сапоги в этом туннеле звучали вяло и приглушённо.
В правой стене вдруг возник провал – луч фонаря утонул в чёрном пятне, и Артём не сразу понял, что это было просто ответвление, уходящее вбок от основного туннеля. Он вопросительно оглянулся на Бурбона.
- Не боись... Межлинейник здесь был. Чтобы отсюда прямо на Кольцо, без переходов, для поездов. Только Ганза его завалила, там тоже не дураки сидят, здесь туннель открытый оставлять... – пояснил тот.
После этого они довольно долго шли молча, но тишина давила всё больше и под конец Артём не выдержал.
- Слушай, Бурбон, - заговорил он, пытаясь рассеять наваждение. – А это правда, что здесь недавно какие-то отморозки на караван напали?
Тот ответил не сразу, Артём подумал даже, что он не расслышал вопроса и хотел повторить его, но тут Бурбон отозвался.
- Слышал чего-то такое, - ответил он. – Но меня тут не было тогда, точно сказать не могу.
Слова его тоже звучали как-то тускло, и Артём с трудом выловил смысл из услышанного, стараясь отделить значение слов от своих тяжело ворочающихся мыслей о том, почему же здесь так плохо слышно.
- А как же их, никто не видел, что ли? Тут же с одной стороны – станция, и с другой – станция? Куда они ушли? – продолжал он, и не потому, что это его особенно интересовало, просто для того, чтобы слышать свой голос.
Прошло ещё несколько минут, прежде чем Бурбон наконец ответил, но на этот раз у Артёма уже не было желания торопить его, в голове отдавалось эхо от слов, только что произнесённых им самим, и он был слишком занят, вслушиваясь в его отголоски.
- Тут, говорят, где-то есть это... Типа, люк. Замаскированный. Его не видно так. В такой темноте вообще чего-нибудь разглядишь? – с каким-то неестественным раздражением добавил Бурбон.
Потребовалось ещё время, чтобы Артём смог вспомнить, о чём они говорили, мучительно попытаться уцепиться за крючочек смысла и задать свой следующий вопрос, просто потому, что он хотел продолжить разговор, пусть такой неуклюжий и трудный, но спасавший их от тишины.
- А тут всегда так... темно? – спросил Артём, испуганно чувствуя, что даже этот его вопрос прозвучал как-то слишком тихо, словно ему заложило уши.
- Темно? Тут – всегда. Везде темно. Грядёт... великая тьма, и... окутает она мир, и будет... властвовать превечно, - делая бессмысленные паузы, откликнулся Бурбон.
- Это что – книга какая-то? – выговорил Артём, замечая про себя, что ему приходится прилагать всё большие усилия, чтобы расслышать свои слова, вскользь обращая внимание на то, что язык Бурбона пугающе преобразился, но не имея достаточно сил, чтобы удивиться этому.
- Книга... Бойся... истин, сокрытых в древних... фолиантах, где... слова тиснёны золотом и бумага... аспидно-чёрная... не тлеет, - произнёс тот тяжело, и Артёма ударила мысль, что тот отчего-то больше не оборачивается, как раньше, когда обращается к нему.
- Красиво! – почти закричал Артём. – Откуда это?
- И красота... будет низвергнута и растоптана, и... задохнутся пророки, тщась произнести предречения... свои, ибо день... грядущий будет... чернее их самых зловещих... страхов, и узренное ими... отравит их разум...- глухо продолжил Бурбон и внезапно остановившись, резко повернул голову влево, так что Артёму послышалось даже, что трещат его шейные позвонки, и заглянул Артёму прямо в глаза, и от увиденного Артём отшатнулся назад.
Глаза Бурбона были широко распахнуты, но зрачки были странно сужены, они превратились в две крошечные точки, хотя в кромешной тьме туннеля должны были бы вырасти, пытаясь зачерпнуть как можно больше света. Лицо его было неестественно спокойным, разглаженным, и ни один мускул не был напряжён, и даже разгладилась постоянная презрительная усмешка.
- Я умер, - размеренно проговорил Бурбон. – Меня больше нет.
И, прямой как шпала, он рухнул лицом вниз.
И тут же, в этот самый момент в уши Артёму ворвался тот самый прежний звук, но теперь он не начинался с нуля, постепенно разрастаясь и усиливаясь, как это было тогда, нет, он грянул сразу на полной громкости, оглушив его, выбив на мгновенье почву из-под его ног. В этом месте он был намного мощнее, и Артём, распластанный по земле, раздавленный, долго не мог собрать свою волю в кулак, чтобы подняться. Зажав руками свои уши, как он сделал в прошлый раз, одновременно закричав на пределе возможностей своих связок, Артём рванулся вперёд и поднялся с пола. Потом, подхватив выпавший из рук Бурбона фонарь, он начал лихорадочно шарить им по стенам, пытаясь найти источник шума, разорванную трубу, как это было раньше. Но трубы здесь были абсолютно целые, и звук шёл, скорее, откуда-то сверху. Не найдя ничего, Артём вернулся к Бурбону. Тот неподвижно лежал в той же позе, и когда Артём перевернул его лицом вверх, то увидел, к своему ужасу, что глаза у того всё ещё открыты. Артём, с трудом вспоминая, что надо делать, положил руку ему на запястье, чтобы услышать пульс, пусть слабый, как нитка, пусть сбивчивый, но услышать его... Тщетно. Тогда он схватил Бурбона за руки, и, обливаясь потом, потащил его тяжеленную тушу вперёд, прочь от этого места, и это было дьявольски трудно, он ведь даже забыл снять с того рюкзак.
Через несколько десятков шагов он вдруг запнулся обо что-то мягкое, и в нос ударил тошнотворный сладковатый запах, ему сразу вспомнились слова «Мы об них ещё споткнёмся», и он, стараясь не смотреть под ноги, делая двойное усилие, миновал распростёртые на рельсах тела, и всё тянул, тянул Бурбона за собой. Голова Бурбона безжизненно свисала, обезнадёживая Артёма, и его холодеющие руки выскальзывали из вспотевших от напряжения ладоней, но Артём не обращал на это внимания, он не хотел обращать на это внимания, он должен был забрать Бурбона оттуда, ведь он обещал ему, ведь они договорились!
Шум понемногу стал затихать и в одно мгновенье вдруг исчез совсем. Опять настала мертвенная тишина, и, почувствовав огромное облегчение, Артём позволил себе наконец сесть на рельс и перевести дыхание. Бурбон неподвижно лежал рядом, и Артём, тяжело дыша, с отчаянием глядел на его бледное лицо. Минут через пять он буквально заставил себя подняться на ноги и, взяв Бурбона за запястья, спиной вперёд, запинаясь, двинулся дальше. В голове было совершенно пусто, звенела только злая решимость во что бы то ни стало дотащить этого человека до следующей станции. Потом ноги подогнулись, и он повалился на шпалы, но, пролежав так несколько минут, снова пополз вперёд, теперь перехватив Бурбона за воротник. «Я дойду, я дойду, я дойду ядойду ядойдуядойдудойду», - твердил он себе, хотя сам уже в это больше не верил. Совсем обессилев, он стащил с плеча свой автомат, перевёл дрожащими пальцами предохранитель на единичные выстрелы и, направив ствол на юг, выстрелил и позвал: «Люди!», но последний звук, который он расслышал, был не человеским голосом, а шорохом крысиных лап и предвкушающим повизгиванием.
Он не знал, сколько он пролежал вот так, вцепившись Бурбону в воротник, сжав рукоятку автомата, когда глаза резанул луч света. Склонившись, над ним стоял незнакомый пожилой мужчина с фонарём в одной руке и диковинным ружьём в другой.
- Мой юный друг, - обращаясь к нему, сказал человек приятным звучным голосом. – Ты можешь бросить своего приятеля. Он мёртв, как Рамзес Второй. Ты хочешь остаться здесь, чтобы воссоединиться с ним на небесах как можно скорее, или он пока подождёт?
- Помогите мне донести его до станции, - слабым голосом попросил Артём, прикрываясь рукой от света фонаря.
- Боюсь, что эту идею нам придётся с негодованием отвергнуть, - огорчённо сообщил тот. – Я решительно против превращения станции метро Сухаревская в склеп, она и так не слишком уютна. И потом, если мы и донесём бездыханное тело твоего спутника туда, вряд ли кто-нибудь на этой станции возьмётся проводить его в последний путь должным образом. Существенно ли, разложится оное тело здесь или на станции, если его бессмертная душа уже вознеслась к Создателю? Или перевоплотилась – в зависимости от вероисповедания. Хотя все они в равной степени заблуждаются.
- Я обещал ему... – выдохнул Артём. – У нас был договор.
- Друг мой! – нахмурившись, сказал тот. – Я начинаю терять терпение. Не в моих обычаях помогать мертвецам, потому что в мире есть достаточно живых, нуждающихся в помощи. Я возвращаюсь на Сухаревскую: от долгого пребывания в туннелях у меня начинается ревматизм. Если ты хочешь повидаться со своим товарищем как можно скорее, советую тебе остаться здесь. Крысы и другие милые создания помогут тебе в этом. И потом, если тебя беспокоит юридическая сторона вопроса, то по смерти одной из сторон договор считается расторгнутым, если какой-либо из пунктов не гласит обратное.
- Но ведь нельзя его просто бросить! – тихо пытался убедить своего спасителя Артём. – Это же был живой человек. Оставить его крысам?!
- Это, по всей видимости, действительно был живой человек, - откликнулся тот, скептически оглядывая тело. – Но теперь это, несомненно, мёртвый человек, а это не одно и то же. Ладно, если ты очень хочешь, потом ты сможешь вернуться обратно, чтобы разжечь погребальный костёр, или что там у вас принято делать в таких случаях. Вставай! – приказал он, и Артём против своей воли поднялся на ноги.
Он, несмотря на Артёмовы протесты, решительно стащил с Бурбона его рюкзак, накинул его себе на плечо, и, поддерживая Артёма, быстро зашагал вперёд. Вначале Артёму было тяжело идти, но с каждым новым шагом незнакомец словно одарял его частью своей кипучей энергии, боль в ногах прошла, и рассудок немного прояснился. Он всмотрелся пристальней в лицо своего спасителя. На вид ему было за пятьдесят, но выглядел он на удивление свеже и бодро. Рука его, поддерживающая Артёма, была тверда и ни разу за весь их путь не дрогнула от усталости. Седеющие коротко стриженые волосы и маленькая аккуратная бородка даже насторожили Артёма: был он какой-то слишком ухоженный для метро, в особенности для того захолустья, в котором он, судя по всему, обитал.
- Что случилось с твоим приятелем? – спросил он Артёма. – С виду непохоже на нападение, разве что его чем-нибудь отравили... И очень хочется надеяться, что это – не то, что я думаю, - прибавил он, не распространяясь о том, чего именно он опасается.
- Нет... Он сам умер, - не имея сил объяснять сейчас странные обстоятельства гибели Бурбона, о которых он сам только начал догадываться, отделался Артём. – Это долгая история. Я потом расскажу.
Туннель вдруг расступился, и они оказались на станции. Что-то здесь показалось ему очень странным, непривычным, и прошло несколько секунд, пока до него дошло наконец, в чём дело.
- Здесь что – темно? – обескураженно спросил он у своего спутника.
- Здесь нет власти, - отозвался тот. – И некому дать всем живущим здесь свет. Поэтому каждый, кто нуждается в свете, должен добыть его сам. Кто-то может сделать это, кто-то нет. Но не бойся, по счастью, я отношусь к первому разряду, - он резво забрался на перрон и подал Артёму руку.
Они свернули в первую же арку и вышли в зал. Один лишь длинный проход, колоннады и арки по бокам, обычные железные стены, отсекающие эскалаторы, еле освещённая в нескольких местах тщедушными костерками, а большей частью погружённая во мрак, Сухаревская являла собой зрелище гнетущее и очень унылое. У костерков копошились кучки людей, кто-то спал прямо на полу, от огня к огню странные полусогнутые фигуры в лохмотьях, все они жались к середине зала, подальше от туннелей.
Костёр, к которому незнакомец привёл Артёма, был заметно ярче остальных, и находился далеко от центра платформы.
- Когда-нибудь эта станция выгорит дотла, - подумал вслух Артём, уныло оглядывая зал.
- Через четыреста двадцать дней, - спокойно сообщил ему его спутник. – Так что до тех пор тебе лучше покинуть её. Я, во всяком случае, именно так и собираюсь сделать.
- Откуда вы знаете? – поражённо спросил у него Артём, вспоминая мигом все слышанные рассказы о магах и экстрасенсах, и всматриваясь в его лицо, пытаясь увидеть на нём печать неземного знания.
- Материнское сердце-вещун тревожно, - улыбаясь, ответил тот. – Всё, теперь ты должен поспать, а потом мы с тобой познакомимся и поговорим.
С его последним словом на Артёма вдруг опять навалилась чудовищная усталость, накопленная в противостоянии в туннеле перед Рижской, в ночных кошмарах, в последнем испытании его воли, и, не в силах сопротивляться больше, Артём опустился на кусок брезента, раскинутый у костра, подложил под голову свой рюкзак и провалился в долгий пустой сон без сновидений.
Глава 6
Потолок был так сильно закопчен, что ни следа уже не осталось от побелки, которой он некогда был покрыт. Артём тупо смотрел в него, не понимая, где же он находится.
- Проснулся? – услышал он знакомый голос, и этот голос заставил рассыпавшуюся мозаику мыслей и событий выстроиться обратно в картину вчерашнего (вчерашнего ли?) дня. Всё это казалось сейчас таким нереальным; непрозрачная, как туман, стена сна отделяла действительность от воспоминаний. Стоит заснуть и проснуться, как яркость пережитого стремительно меркнет, и вот, вспоминая, трудно уже отличить фантазии от подлинных происшествий. Они становятся такими же блеклыми, как сны, как мысли о будущем или возможном прошлом.
- Добрый вечер, - приветствовал его мужчина, который нашёл его. Он сидел по другую сторону костра, и Артём видел его сквозь пламя, и от этого его лицо приобретало вид загадочный и даже мистический. – Теперь, пожалуй, мы с тобой можем и представиться друг другу. У меня есть обычное имя, похожее на все те имена, которые окружают тебя в этой жизни. Оно слишком длинно и ничего обо мне не говорит. Но я - последнее воплощение Чингиз Хана, и поэтому можешь звать меня Хан. Это короче.
- Чингиз Хана? – недоверчиво посмотрел Артём на своего собеседника, отчего-то больше всего удивляясь тому, что тот отрекомендовался именно последним воплощением, хотя в реинкарнацию он вообще-то не верил.
- Друг мой! – оскорблённо возразил Хан, - не стоит с таким явным подозрением изучать разрез моих глаз и манеру поведения. С тех пор у меня было немало иных, более приличных воплощений. Но всё же Чингиз Хан остаётся самой значительной вехой на моём пути, хотя как раз именно из этой жизни, к своему глубочайшему сожалению, я не помню ровным счётом ничего.
- А почему Хан, а не Чингиз? – не сдавался Артём. – Хан ведь даже не фамилия, а род деятельности, если я правильно помню.
- Навевает ненужные ассоциации, не говоря уже об Айтматове, - нехотя и непонятно пояснил тот, - и между прочим, я не считаю своим долгом давать отчёт об истоках своего имени кому бы то ни было. Как зовут тебя?
- Меня – Артём, и я не знаю, кем я был в прошлой жизни. Может, раньше моё имя тоже было позвучнее, - попытался оправдаться Артём.
- Очень приятно, - сказал Хан, очевидно, вполне удовлетворённый и этим, - надеюсь, ты разделишь со мной мою скромную трапезу, - прибавил он, поднимаясь и вешая над костром битый железный чайник, вроде того, что был у них на ВДНХ в северном дозоре.
Артём суетливо поднялся, запустил руку в свой рюкзак и вытащил оттуда батон колбасы, прихваченной в путь ещё с ВДНХ. Перочинным ножом он настругал несколько кусочков и разложил их на чистой тряпице, которая тоже лежала у него в рюкзаке.
- Вот, - пододвинул он колбасу, - к чаю.
Чай у Хана был всё тот же, их родной, с ВДНХ, Артём его сразу же узнал. Потягивая его из металлической эмалированной кружки, он молча вспоминал события прошедшего дня. Хозяин, очевидно, тоже думал о чём-то своём и не тревожил его пока.
Влияние безумия, хлещущего в мир из лопнувших труб, оказывалось разным для всех. И если Артём воспринимал его просто как шум, который глушил, не давал сосредоточиться, убивал мысли, но щадил сам разум, то Бурбон просто не выдержал такой мощной атаки и погиб. Того, что этот шум может убивать, Артём не ожидал, иначе он не согласился бы ступить и шагу в чёрный туннель между Проспектом Мира и Сухаревской. И на этот раз он подкрался незаметно, сначала притупляя чувства, - Артём теперь был уверен, что все обычные звуки были задавлены им, хотя его самого до поры нельзя было услышать, - потом замораживая поток мыслей, так что те загустевали, останавливались и покрывались инеем бессилия, и, наконец, нанося последний сокрушительный удар. И как он сразу не заметил, что Бурбон вдруг заговорил языком, который не смог бы воспроизвести, даже начитавшись апокалиптических пророчеств? И они продвигались всё глубже, словно зачарованные, и было чудное такое опьянение, а вот чувства опасности не было, и он думал о какой-то ерунде, о том, что нельзя замолкать, что надо говорить, но попытаться осознать, что же с ними происходит, в голову отчего-то не приходило, что-то мешало...
Всё происшедшее хотелось выкинуть из сознания, забыть, оно было таким непонятным и недоступным для понимания, ведь за все годы, прожитые на ВДНХ, о подобном приходилось только разве слышать, и проще было продолжать верить, что такое не может происходить в этом мире, что ему в нём просто нет места. Артём потряс головой и снова огляделся по сторонам.
На станции было всё так же сумрачно. Ему подумалось, что здесь никогда не бывает светло, может стать только темнее, если закончится запас топлива для костра, завезённого сюда, наверное, какими-нибудь караванами. Часы над входом в туннели давным-давно погасли, на этой станции не было руководства, некому было заботиться о них, и Артём подумал, что Хан сказал ему «добрый вечер», хотя по его расчётам должно было быть утро или полдень.
- Разве сейчас вечер? – недоумённо спросил у Хана Артём.
- У меня - вечер, - задумчиво ответил тот.
- Что вы имеете в виду? – не понял Артём.
- Видишь ли, Артём, ты, видимо, родом со станции, где часы исправны и все с благоговением смотрят на них, сверяя время на своих наручных часах с теми красными цифрами над входом в туннели. У вас – время одно на всех, как и свет. Здесь – всё наоборот: никому нет дела до других. Никому не нужно обеспечивать светом всех, кого сюда занесло. Подойди к людям и предложи им это – твоя идея покажется им совершенно абсурдной. Каждый, кому нужен свет, должен принести его сюда с собой – и тогда у него здесь будет свой свет. То же и со временем: каждый, кто нуждается во времени, боясь хаоса, приносит сюда своё время. Здесь у каждого – собственное время, у всех оно разное, в зависимости от того, кто когда сбился со счёта, но все одинаково правы, и каждый верит в него, подчиняет свою жизнь его ритмам. У меня сейчас – вечер, у тебя – утро, ну и что? Такие, как ты, хранят в своих странствиях часы так же бережно, как древние люди берегли тлеющий уголёк в обожжённом черепке, надеясь воскресить из него огонь. Но есть и другие – они потеряли, а может, выбросили свой уголёк. Ты знаешь, здесь ведь, в сущности, всегда ночь, поэтому в метро время не имеет смысла, если за ним тщательно не следить. Разбей свои часы, и ты увидишь, во что превратится время, это очень любопытно. Оно изменится, и ты его больше не узнаешь. Оно перестанет быть раздробленным, разбитым на отрезки, часы, минуты, секунды. Время – как ртуть: раздробишь его, а оно тут же срастётся, вновь обретёт свою целостность и неопределённость. Люди приручили его, посадили его на цепочку от своих карманных часов и секундомеров, и для тех, кто держит его на цепи, оно течёт одинаково. Но попробуй освободи его – и ты увидишь: для разных людей оно течёт по-разному, для кого-то медленно и тягуче, измерямое выкуренными сигаретами, вдохами и выдохами, для кого-то мчится, и измерить его можно только прожитыми жизнями. Ты думаешь, сейчас утро? Есть определённая вероятность того, что ты прав – приблизительно одна четвёртая. Тем не менее, это утро не имеет никакого смысла, ведь оно там, на поверхности. Но там больше нет жизни. Во всяком случае, людей там больше не осталось. Имеет ли значение, что происходит сверху для тех, кто никогда там не бывает? Нет; поэтому я и говорю тебе «добрый вечер», а ты, если хочешь, можешь ответить мне «доброе утро». Что же до самой станции, у неё и вовсе нет никакого времени, кроме, пожалуй, одного, и престранного: сейчас четыреста девятнадцать дней, и отсчёт идёт в обратную сторону.
Он замолчал, потягивая горячий чай, а Артёму стало смешно, когда он вспомнил, что на ВДНХ станционные часы почитались, как святыня, любой сбой сразу навлекал на попавшихся под горячую руку обвинения в диверсии и саботаже. Вот удивилось бы их начальство, узнав, что никакого времени больше нет, что пропал сам смысл его существования. Расказанное Ханом вдруг напомнило Артёму одну смешную вещь, которой он не раз удивлялся, когда подрос.
- Говорят, раньше, ещё когда ходили поезда, в вагонах объявляли: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция такая-то, платформа справа, или слева», - улыбаясь, сказал он. – Это правда?
- Тебе это кажется странным? – поднял брови его собеседник.
- Но как можно определить, с какой стороны платформа? Если я иду с юга на север, платформа справа, но если я иду с севера на юг – она слева. А сиденья в поезде вообще стояли вдоль стен, если я правильно понимаю. Так что для пассажиров – это платформа спереди, или платформа сзади, причём ровно для половины – так, а для другой половины – точно наоборот.
- Ты прав, - уважительно отозвался Хан. – Фактически, машинисты говорили только от своего имени, они-то ехали в кабине спереди и для них право это было абсолютное право, а лево – абсолютное лево. Но они ведь это и так знали, и говорили, в сущности, сами себе. Поэтому, в принципе, они могли бы и молчать. Но я слышал эти слова с детства, я так привык к ним, что они никогда не заставляли меня задуматься.
- Ты обещал рассказать мне, что случилось с твоим товарищем, - напомнил он Артёму через некоторое время.
Артём помешкал немного, определяясь, стоит ли рассказывать этому человеку о загадочных обстоятельствах гибели Бурбона, о шуме, дважды штурмовавшем его за последние сутки, о его губительном влиянии на человеческий рассудок, о своих переживаниях и мыслях, когда ему удалось подслушать мелодию туннеля, и решил, что если и стоит кому-то рассказывать о таких вещах, то человеку, который искренне полагает себя последним воплощением Чингиз Хана и считает, что времени больше нет. Тогда он сбивчиво, волнуясь, не соблюдая последовательность, стараясь передать больше оттенки своих ощущений, стал рассказывать Хану о происходящем с ним.
- Это – голоса мёртвых, - тихо промолвил Хан после того, как Артём завершил своё повествование.
- Что? – переспросил Артём потрясённо.
- Ты слышал голоса мёртвых. Ты говорил, вначале это было похоже на шёпот, или на шелест? Да, это они.
- Каких мёртвых? – не мог сообразить Артём.
- Всех тех людей, что погибли в метро с самого начала. Это, собственно, объясняет и то, почему я – это последнее воплощение Чингиз Хана. Больше воплощений не будет. Всему пришёл конец, мой друг. Я не знаю точно, как это получилось, но на этот раз человечество перестаралось. Больше нет ни рая, ни ада. Нет больше чистилища. После того, как душа отлетает от тела, - я надеюсь, хотя бы в бессмертную душу ты веришь? – ей нет больше прибежища. Сколько мегатонн, беватонн нужно, чтобы рассеять ноосферу? Ведь она была так же реальна, как этот чайник. Как бы то ни было, они не поскупились. Они уничтожили и рай и ад. Нам довелось жить в очень странном мире, в мире, в котором после смерти душе предстоит остаться точно там же. Ты понимаешь меня? Ты умрёшь, но твоя измученная душа больше не перевоплотится, и нет больше рая, и не наступит успокоение и отдохновение для неё. Она обречена остаться там же, где ты прожил всё свою жизнь – в метро. Я не понимаю, почему так выходит, но я точно знаю это. В нашем мире после смерти душа останется в метро… Она будет метаться под сводами этих подземелий, в туннелях, до скончания времён, ведь ей некуда больше стремиться. Метро объединяет в себе материальную жизнь и обе ипостаси загробной. Теперь и Эдем и Преисподняя находятся здесь же, мы живём среди душ умерших, они окружают нас плотным кольцом, все те, кто был застрелен, задавлен поездом, сгорел, был задушен, сожран чудовищами, погиб такой странной смертью, о которой никто из живущих не знает ничего и ничего никогда не узнает. Я давно уже бился над тем, куда же они уходят, почему не ощущается их присутствие каждый день, почему не чувствуется всё время лёгкий холодный взгляд из темноты… Тебе знаком страх туннеля? Я думал раньше, что это мёртвые полуслепо бредут за нами по туннелям, шаг за шагом, тая во тьме, как только мы оборачиваемся. Глаза бесполезны, ими не различить умершего, но мурашки, пробегающие по спине, волосы, встающие дыбом, озноб, бьющий наши тела, свидетельствуют о незримом преследовании. Так я думал раньше. Но после твоего рассказа многое прояснилось для меня. Неведомыми путями они попадают в трубы, в коммуникации… Когда-то давно, до того, как родился мой отец и даже дед, по тому мёртвому городу, который лежит сверху, текла река. Люди, жившие тогда в нём, ведь он не всегда был таким, пустынным, безжизненным, выветренным, так вот эти люди сумели заковать реку и направить её по трубам, под землёй, где она, наверное, течёт и по сей день. Похоже, что на сей раз кто-то заковал в трубы саму Лету, реку смерти… Твой товарищ говорил не своими словами, да это был и не он. Это были голоса мёртвых, он услышал их в своей голове и повторял, а потом они увлекли его за собой.
Артём уставился на него и не мог отвести взгляд от его лица на протяжении всего рассказа. По лицу Хана пробегали неясные тени, его глаза словно вспыхивали адским огнём, не багровым огнём костра, а оранжевым всепожирающим пламенем огнемёта. К концу повествования Артём был почти уверен, что Хан безумен, что голоса в трубах, наверное, нашептали и ему. И хотя тот спас его от смерти и был так гостеприимен, оставаться с ним надолго было неуютно и неприятно, надо было думать о том, как пробираться дальше, через самый зловещий туннель метро изо всех, о которых ему приходилось слышать до сих пор, от Сухаревской к Тургеневской и дальше.
- Так что тебе придётся извинить меня за мой маленький обман, - после небольшой паузы прибавил Хан. –Душа твоего друга не вознеслась к Создателю, не перевоплотилась и не восстала в иной форме. Она присоединилась к тем несчастным, в трубах.
Эти слова напомнили Артёму, что он собирался вернуться за телом Бурбона, чтобы принести его на станцию. Бурбон говорил, что здесь у него есть друзья, которые должны были вернуть Артёма обратно в случае успешного похода. Это напомнило ему о рюкзаке, который Артём так и не раскрывал, в котором, кроме обойм к автомату Бурбона могло оказаться ещё что-нибудь полезное. Но залезать в него было как-то боязно, в голову лезли всяческие суеверия, и Артём решился только приоткрыть рюкзак и заглянуть в него, стараясь не трогать там ничего руками и тем более не ворошить.
- Ты можешь не бояться его. Эта вещь теперь твоя,- будто чувствуя его колебания, неожиданно успокоил Артёма Хан.
- По-моему, то, что вы сделали, называется мародёрство, - тихо сказал Артём.
- Ты можешь не бояться мести, он больше не перевоплотится, - повторил Хан, отвечая не на то что Артём произнёс вслух, а на то, что бесформенным образом металось у него в голове. – И я думаю, что попадая в эти трубы, умершие теряют себя, они становятся частью целого, их воля растворяется в воле остальных, а разум иссыхает. Он больше не личность. А если ты боишься не мёртвых, а живых… Что ж, вынеси этот мешок на середину станции и вывали её содержимое на землю. Тогда тебя никто не обвинит в воровстве, твоя совесть будет чиста. Но ты пытался спасти его, и он был бы тебе благодарен за это. Считай, что этот мешок – его плата тебе за то, что ты сделал.
Он говорил так авторитетно и убеждённо, что Артём осмелился запустить руку внутрь и принялся вытаскивать и раскладывать на брезенте в свете костра содержимое. Одна за одной обнаружились ещё четыре обоймы к Бурбонову автомату вдобавок к тем двум, что он снял, отдавая автомат Артёму. Удивительно было, зачем челноку, за которого Артём принял Бурбона, потребовался такой внушительный арсенал. Пять из найденных магазинов Артём аккуратно обернул в тряпицу и убрал в свой рюкзак, а один вставил в укороченный Калашников. Оружие было в отличном состоянии, тщательно смазанное и ухоженное, оно отливало воронёной сталью и просто завораживало. Затвор двигался гладко и издавал в конце смачный глухой щелчок, предохранитель переключался между режимами огня чуть туговато, и всё это говорило о том, оно было практически новым. Рукоять удобно ложилась в ладонь, деревянная подкладка для левой руки под стволом была хорошо отполирована, и от всего этого автомата, небольшого по сравнению с тем, что Артёму приходилось до сих пор пробовать, исходило какое-то ощущение надёжности, оно вселяло в него спокойствие и уверенность в себе. Он сразу решил, что если и оставит себе что-нибудь из Бурбонова имущества, то это будет именно автомат.
Обещанных магазинов с патронами калибра 7.62, под Артёмову старую «мотыгу», он так и не нашёл. Непонятно было, как Бурбон собирался выплачивать ему причитающийся гонорар. Размышляя об этом, Артём пришёл к выводу, что тот, может, и не собирался ничего ему отдавать, а, пройдя опасный участок, шлёпнул бы его походя выстрелом в затылок, скинул бы его в шахту или оставил крысам, и не вспомнил бы о нём больше никогда. И если бы кто-нибудь и спросил его о том, куда тот делся, оправданий много: мало ли что может случиться в метро, а пацан, мол, сам согласился.
Кроме разного тряпья, карты метро, испещрённой понятными только её погибшему хозяину пометками, и грамм ста дури, на дне обнаружились пара кусков копчёного мяса, завёрнутые в полиэтиленовые пакеты, и записная книжка. Книжку Артём читать не стал, а в остальном содержимом рюкзака очень разочаровался. В глубине души он надеялся отыскать в нём нечто таинственное, может, драгоценное, из-за чего, по догадкам Артёма, Бурбон так хотел прорваться через туннель к Сухаревской. Про себя он предположил, что Бурбон – курьер, может, контрабандист, или что-то в этом роде. Это, по крайней мере, объясняло бы его решимость пробраться через чёртов туннель любой ценой и готовность раскошелиться. Но после того, как из мешка была извлечена последняя пара сменного белья и на дне, сколько Артём не светил, не было видно ничего, кроме старых чёрствых крошек от чего-то съестного, стало ясно, что причина его настойчивости была иной. Артём долго ещё ломал себе голову, чего именно мог хотеть Бурбон за Сухаревской, но так и не смог придумать ничего правдоподобного.
Попытки догадаться скоро были вытеснены мыслью о том, что Артём так и бросил несчастного посреди туннеля, оставил крысам, хотя собирался вернуться, чтобы сделать что-нибудь с телом. Правда, он довольно плохо представлял себе, как именно можно отдать челноку последние почести, и как поступить с трупом. Сжечь его? Но для этого нужно порядочно нервов, а удушливый дым и смрад палёного мяса и горящих волос наверняка просочится на станцию, и тогда неприятностей не миновать. Тащить же его на станцию было тяжело и страшно, потому что одно дело – тянуть за руки человека, надеясь, что он жив и отпугивая липкие мысли о том, что он не дышит и не слышен пульс, а другое – взять за руку заведомого мертвеца и не выпускать его руки из своих до выхода из туннеля… И что потом? Так же, как Бурбон солгал по поводу оплаты, он мог соврать и про друзей на станции, ждущих его здесь. Тогда Артём, притащивший сюда тело, оказался бы в ещё худшем положении.
- А как вы поступаете здесь с теми, кто умирает? – спросил Артём у Хана после долгого раздумья.
- Что ты имеешь в виду, друг мой? – вопросом на вопрос отозвался тот. – Говоришь ли ты о душах усопших или их бренных телах?
- Я про трупы, - буркнул Артём, которому эта галиматья с загробной жизнью начала уже порядком надоедать.
- От Проспекта Мира к Сухаревской ведут два туннеля, - начал Хан, и Артём сообразил – верно, ведь идут-то два туннеля, как между любыми станциями. Поезда ведь шли в двух направлениях, и надо было всегда два туннеля… Так отчего же Бурбон, зная о втором туннеле, предпочёл идти навстречу своей судьбе? Неужели во втором туннеле скрывалась ещё большая опасность?
- Но пройти можно только по одному, - продолжил его собеседник, - потому что во втором туннеле, ближе к нашей станции просела земля, пол обвалился, и теперь там вроде глубокого оврага. Куда, по местному преданию, упал целый остановивщийся там поезд. Если стоишь на одном краю этого оврага, не важно, с какой стороны, другого края не видно, и никакой, даже очень сильный фонарь, до дна не достаёт, от этого всякие болваны болтают, что здесь у нас бездонная пропасть. Это, конечно, не так, но кто знает, что там на дне. Этот овраг - наше кладбище. Туда мы отправляем трупы, как ты их презрительно называешь.
Артёму стало нехорошо, когда он представил себе, что ему надо будет возвращаться на то место, где его подобрал Хан, тащить обратно уже обглоданный местами труп Бурбона, нести его через станцию, и потом – до оврага во втором туннеле. Он попытался убедить себя, что скинуть тело в овраг - в сущности, тоже самое, что бросить его в туннеле, потому что погребением это назвать было никак нельзя. Но в том момент, когда он почти уже поверил, что оставить всё, как есть, было бы наилучшим выходом из положения, тем более, что надо было спешить, перед глазами вдруг с потрясающей отчётливостью встало лицо Бурбона в тот момент, когда он произнёс: «Я умер», так что Артёма прямо бросило в пот. Он трудно поднялся, повесил на плечо свой новый автомат, и через силу выговорил:
- Тогда я пошёл. Я обещал ему. Мы с ним договаривались. Мне надо, - и на негнущихся ногах зашагал по залу во всё сгущающейся темноте к чугунной лесенке, спускающейся с платформы на пути у входа в туннель.
Фонарь пришлось зажечь ещё до спуска. Прогремев по ступеням, Артём замер на пороге, не решаясь ступить дальше. В лицо дохнуло тяжёлым, отдающим гнилью воздухом, и на мгновение мышцы отказались повиноваться, как он ни старался заставить себя сделать следующий шаг. И когда, преодолев страх и отвращение, он наконец сделал его, ему на плечо легла чья-то тяжёлая ладонь. От неожиданности он вскрикнул и резко обернулся, чувствуя, как сжимается что-то внутри, срывая автомат и понимая, что он уже ничего не успеет…
Но это был Хан.
- Не бойся, - успокаивающе обратился он к Артёму. – Я испытывал тебя. Тебе не надо туда идти. Там больше нет тела твоего товарища.
Артём непонимающе уставился на него, не говоря ни слова.
- Пока ты спал, я совершил погребальный обряд. Тебе незачем идти туда. Туннель пуст, - и, повернувшись к Артёму спиной, побрёл обратно к аркам.
Ощутив огромное облегчение, тот поспешил вслед за ним. Нагнав Хана через десяток шагов, Артём взволнованно спросил его:
- Но зачем вы это сделали и почему ничего об этом не сказали мне? Вы ведь говорили, что не имеет значения, останется ли он в туннеле или будет принесён на станцию?
- Для меня это действительно не имеет никакого значения, - пожал плечами Хан. – Но зато для тебя это было важно. Я знаю, что поход твой имеет цель и что твой путь далёк и тернист. Я не понимаю, какова твоя миссия, но её бремя будет слишком тяжело для тебя одного, и я решил помочь тебе хоть в чём-то. Что же до моего молчания о сделанном, - он взглянул на Артёма с усмешкой, - я проверял тебя. Ты выдержал экзамен.
Когда они вернулись к костру и опустились на мятый брезент, Артём не выдержал:
- Что вы имели в виду, когда упомянули о моей миссии? Я говорил во сне?
- Нет, дружок, во сне ты как раз молчал. Но мне было видение, в котором меня просил о помощи человек, половину имени которого я ношу. Я был предупреждён о твоём появлении, и именно поэтому вышел тебе навстречу и подобрал тебя, когда ты полз с трупом твоего приятеля.
- Разве вы из-за этого? – недоверчиво глянул на него Артём. – Я думал, вы слышали выстрелы…
- Выстрелы я слышал, здесь сильное эхо. Но неужели ты и вправду думаешь, что я выхожу в туннели каждый раз, когда стреляют? Я бы окончил свой жизненный путь намного раньше и весьма бесславно, если бы так поступал. Но этот случай был исключителен, и всё говорило мне об этом.
- А что это за человек, половину имени которого вы носите?
- Я не могу сказать, кто это, я никогда не видел его раньше, никогда не говорил с ним, но ты его знаешь. Ты должен понять это сам. И увидев его только однажды, хотя и не наяву, я сразу почувствовал его колоссальную силу; он велел помочь юноше, который появится из северных туннелей, и твой образ предстал передо мной. Всё это был только сон, но ощущение его реальности было так велико, что, проснувшись, я не уловил грани между грёзами и явью. Это могучий человек с блестящим выбритым наголо черепом, одетый во всё белое… Ты знаешь его?
Тут Артёма будто тряхнуло, всё поплыло перед глазами, и так ясно представился тот образ, о котором рассказывал Хан. Человек, по-имени которого носил его спаситель… Хантер! Похожее видение было и у Артёма: когда он не мог решиться отправиться в путешествие, он видел Охотника, но не в долгополом чёрном плаще, в котором тот явился на ВДНХ в памятный день, а в бесформенных снежно-белых одеяниях, и он говорил с ним, и требовал пуститься в поход не мешкая.
- Да. Я знаю этого человека, - совсем по-иному глядя на Хана и вздыхая с облегчением, сказал Артём.
- Он вторгся в мои сновидения, а такое я никому не прощаю, но с ним всё было иначе, - задумчиво проговорил Хан. - Ему, - и тебе, - нужна была моя помощь, и он не приказывал, он не требовал подчиниться его воле, скорее, он очень настойчиво просил. Он не умеет пользоваться внушением и странствовать по чужим мыслям, просто ему было трудно, очень трудно, он отчаянно думал о тебе и искал дружескую руку, плечо, на которое мог бы опереться. Я протянул ему руку и подставил свое плечо. Я вышел тебе навстречу.
Артём захлебнулся мыслями, они бурлили, всплывали в его сознании одна за другой, растворялись, так и не переведённые в слова, и вновь шли на дно, язык словно окоченел, и он долго не мог выдавить из себя ни слова. Неужели этот человек действительно заранее знал о его приходе? Неужели Хантер смог каким-то образом предупредить его? Был ли Хантер жив, или это его бесплотная тень обращалась к ним? Но тогда надо было верить в кошмарные и бредовые картины загробной жизни, нарисованные ему Ханом, а ведь куда легче и приятнее было убеждать себя, что тот просто безумен. И самое главное, его собеседник что-то знал о том задании, которое Артёму предстояло выполнить, он называл его миссией, и, затрудняясь определить её смысл, понимал её тяжесть и важность, сочувствовал Артёму и хотел облегчить его долю…
- Куда ты идёшь? – спокойно смотря Артёму в глаза и словно читая его мысли, негромко спросил Хан. – Скажи мне, куда лежит твой путь, и я помогу тебе сделать следующий шаг к цели, если это будет в моих силах. Он просил меня об этом.
- Полис, - выдохнул Артём. – Мне надо в Полис.
- И как же ты собираешься добраться до Города с этой забытой Богом станции? – заинтересовался Хан. – Друг мой, тебе надо было идти по Кольцу от Проспекта Мира – до Курской или же до Киевской.
- Там Ганза, и у меня совсем нет там знакомых, мне не удалось бы там пройти. И всё равно, теперь я уже не смогу вернуться на Проспект Мира, я боюсь, что я не выдержу второй раз перехода через этот туннель. Я думал пройти до Тургеневской, рассматривая старую карту, я видел там переход на станцию Сретенский Бульвар. Оттуда идёт недостроенная линия, и по ней можно добраться до Трубной, - он достал из кармана обгоревшую листовку с картой на обороте. Название мне очень не нравится, особенно теперь, но делать нечего. С Трубной есть переход на Цветной бульвар, я видел его у себя в карте, и оттуда, если всё будет хорошо, можно попасть в Полис по прямой.
- Нет, - грустно ответил ему Хан, качая головой. – Тебе не попасть в Полис этой дорогой. Эти карты лгут. Их печатали задолго до того, как всё произошло. Они рассказывают о линиях, которые никогда не были достроены, о станциях, которые обрушились, погребая под сводами сотни невинных, они умалчивают о страшных опасностях, таящихся на пути и делающих многие маршруты невозможными. Твоя карта глупа и наивна, как трёхлетний ребёнок. Дай мне её, - протянул он руку.
Артём послушно вложил листок в его ладонь. Хан тут же скомкал её и швырнул в огонь. Пока Артём размышлял о том, что это, пожалуй, было лишним, но не решаясь спорить, Хан потребовал:
- А теперь покажи мне ту карту, что ты нашёл в рюкзаке своего спутника.
Порывшись в вещах, Артём отыскал и её, но передавать Хану не спешил, помня печальную судьбу собственной. Оставаться без плана линий не хотелось. Заметив его колебания, Хан поспешил успокоить:
- Я ничего с ней не сделаю, не бойся. И поверь, я ничего не делаю зря. Тебе может показаться, что некоторые мои действия лишены смысла и даже безумны. Но смысл есть, просто он недоступен тебе, потому что твоё восприятие и понимание мира ограничено. Ты ещё только в самом начале своего пути. Ты слишком молод, чтобы понимать некоторые вещи.
Не находя в себе сил возразить, Артём передал Хану найденную у Бурбона карту, обычный квадратик картона размером с почтовую открытку, вроде той, пожелтевшей, старой, с красивыми блестящими шарами, инеем и надписью «С Новым 2005 Годом», которую ему как-то удалось выменять у Виталика на облезлую жёлтую звёздочку с погон, найденную у отчима в кармане.
- Какая она тяжёлая, - хрипловато произнёс Хан, и Артём обратил внимание, что ладонь, на которой лежал этот кусочек картона, вдруг подалась книзу, как будто и впрямь он весил больше килограмма. Секунду назад держав его в руках, он не заметил ничего необычного. Бумажка как бумажка.
- Эта карта намного мудрее твоей. Здесь кроются такие знания, что мне не верится, что она принадлежала человеку, который шёл с тобой. Дело даже не в этих пометках и знаках, которыми она испещрена, хотя и они могут рассказать о многом. Нет, она несёт в себе нечто... - его слова резко оборвались.
Артём вскинул взгляд и внимательно посмотрел на него. Лоб Хана прорезали глубокие морщины, и недавний угрюмый огонь снова разгорелся в его глазах. Лицо его так переменилось, что Артёму сделалось боязно и опять захотелось убраться с этой станции как можно скорее и куда угодно, пусть даже обратно в гибельный туннель, из которого он с таким трудом выбрался живым.
- Отдай мне её, - не попросил, а скорее приказал ему Хан хрипло. – Я дам тебе другую, ты не почувствуешь разницы, и добавлю ещё любую вещь, по твоему желанию, - одёрнулся он тут же.
- Берите, она ваша, - легко согласился Артём, с облегчением выплёвывая слова согласия, забивавшие рот и оттягивавшие язык. Они ждали там с той самой секунды, когда Хан промолвил «Отдай», и когда Артём избавился от них наконец, ему вдруг подумалось, что они были не его, чужими, продиктованными.
Но тут Хан стремительно отодвинулся от костра, так что его лицо ушло во мрак. Артём догадался, что тот пытается совладать с собой и не хочет, чтобы Артём стал свидетелем этой внутренней борьбы.
- Видишь ли, дружок, - раздался из темноты его голос, какой-то слабый, нерешительный, в котором не осталось ничего от той мощи и воли, что напугала Артёма мгновение назад, - это не карта, вернее, не просто карта. Это – Путеводитель по Метро. Да-да, нет сомнений, это он. Умеющий человек сможет пройти с ним всё метро за пару дней, потому что эта карта... одушевлена, что ли? Она сама рассказывает, куда и как идти, предупреждает об опасности... То есть, ведёт тебя по твоему пути. Поэтому она и зовётся Путеводитель, - Хан вновь приблизился к огню. - С большой буквы, это её имя. Я слышал о ней. Их всего несколько на всё метро, а может, только эта и осталась. Наследие одного из наиболее могущественных магов ушедшей эпохи.
- Это того, который сидит в самой глубокой точке метро? – решил блеснуть познаниями Артём и сразу осёкся: лицо Хана помрачнело.
- Никогда впредь не заговаривай так легкомысленно о вещах, в которых ничего не смыслишь. Ты не знаешь, что происходит в самой глубокой точке метро, и я тоже знаю об этом мало, и дай нам Бог ничего о них никогда не узнать. Но я могу поклясться, что происходящее там разительно отличается от того, что тебе об этом рассказывали твои приятели. И не повторяй чужих досужих вымыслов об этой точке, потому что за это однажды придётся заплатить. И это никак не связано с Путеводителем.
- Всё равно, - поспешил заверить его Артём, не упуская возможность вернуть разговор в более безопасное русло. – Вы можете оставить этот Путеводитель себе. Я всё равно не умею им пользоваться. И потом, я так благодарен вам, что вы спасли меня, что если вы примете от меня карту, это и то не искупит мой долг целиком.
- Это правда, - морщины на его лице разгладились, и голос Хана вновь смягчился. – Ты не сможешь им пользоваться ещё долгое время. Что ж, если ты даришь его мне, то мы будем в расчёте. У меня есть обычная схема линий, если хочешь, я перерисую все отметки с Путеводителя на неё и отдам её взамен. И ещё, – он пошарил рукой в своих мешках, – я могу предложить тебе вот эту штуку, – и достал маленький странной формы фонарик. - Он не требует батареек, здесь такое устройство, вроде ручного эспандера – видишь, тут две ручки? Их надо сжимать рукой, и он сам вырабатывает ток, лампочка светится. Тускло, конечно, но бывают такие ситуации, когда этот слабый свет кажется ярче ртутных ламп в Полисе... Он меня не раз спасал, надеюсь, что и тебе пригодится. Держи, он твой. Бери-бери, обмен всё равно неравный, и это я твой должник, а не наоборот.
На взгляд Артёма, обмен был как раз на редкость выгодный. Что ему с мистических свойств карты, если он был глух к её голосу? Он ведь, пожалуй, и выкинул бы её, покрутив немного в руках и тщетно попытавшись разобраться во всех намалёванных на ней закорючках.
- Так вот, маршрут, который ты набросал, не приведёт тебя никуда, кроме бездны, - продолжил прерванный разговор Хан, бережно держа в руках карту. – Погоди-ка, вот, возьми мою старую и следи по ней – он протянул Артёму совсем крошечную схему, отпечатанную на обороте старого карманного календарика. Ты говорил о переходе с Тургеневской на Сретенский Бульвар? Неужели ты ничего не знаешь о дурной славе этой станции и длинном туннеле отсюда и до Китай-Города?
- Ну, мне говорили, что поодиночке в него соваться нельзя, что только караваном пройти получается, я и подумал, что до Тургеневской – караваном, а там сбежать от них в переход, разве они побегут догонять? - отозвался Артём, чувствуя, что копошится и ещё какая-то невнятная мысль, и тревожит, тревожит его. Но что же?
- Там нет перехода. Арки замурованы. Ты не знал об этом?
Как он мог забыть?! Конечно, ему говорили об этом раньше, но словно из головы выпало... Красные испугались дьявольщины в том туннеле и замуровали единственный выход с Тургеневской.
- Но разве там нет другого выхода? – пытался оправдаться он.
- Нет, и карты молчат об этом. Переход на «строящиеся» линии начинается не на Тургеневской. Но даже если бы там был переход и он не был закрыт, не думаю, что у тебя хватило бы отваги отбиться от каравана и войти туда. Особенно, если ты послушаешь все последние сплетни об этом милом местечке, когда будешь ждать, пока набирается караван.
- Но что же мне делать? – уныло поинтересовался Артём, исследуя календарик.
- Можно дойти до Китай-Города. О, это очень странная станция, и нравы там презабавные, но там, по крайней мере, нельзя пропасть бесследно, так что даже твои ближайшие друзья через некоторое время начнут сомневаться, существовал ли ты когда-нибудь вообще. А на Тургеневской это очень вероятно. От Китай-Города, следи, - он повёл пальцем, - всего две станции до Пушкинской, там переход на Чеховскую, ещё один – и ты в Полисе. Это, пожалуй, будет ещё короче, чем та дорога, что ты предлагал.
Артём зашевелил губами, просчитывая количество станций и пересадок в обоих маршрутах. Как ни считай, путь, обозначенный Ханом был намного и короче и безопаснее, и неясно было, почему Артём сам о нём не подумал. Да и выбора никакого не оставалось.
- Вы правы, - отозвался он наконец. – И как, часто караваны туда идут?
- Боюсь, что не очень. И есть одна маленькая, но досадная деталь: чтобы кто-то захотел пройти через наш полустанок к Китай-Городу, то есть уйти в южный туннель, он должен прийти к нам с севера. А теперь подумай, легко ли теперь попасть сюда с севера, - и он указал пальцем в сторону проклятого туннеля, из которого Артёму удалось еле выбраться. – Впрочем, последний караван на юг ушёл уже довольно давно, и есть надежда, что с тех пор уже собралась новая группа. Пойди поговори с людьми, порасспрашивай, да только не болтай слишком, здесь крутятся несколько головорезов, которым доверять никак нельзя. Ладно уж, давай, схожу с тобой, чтобы ты глупостей не наделал, - добавил он мгновение спустя.
Артём потянул было за собой свой рюкзак, но Хан остановил его жестом:
- Не опасайся за свои вещи. Меня здесь так боятся, что никакая шваль не осмелится даже приблизиться к моему логову. А пока ты здесь, ты под моей защитой.
Рюкзак Артём бросил у огня, но автомат с собой всё же прихватил, не желая расставаться с приобретённым сокровищем, и поспешил вслед за Ханом, широкими медленными шагами мерявшим платформу, направляясь к кострам, горевшим с другого края зала. По пути, удивлённо разглядывая шарахавшихся от них заморенных бродяг, закутанных в вонючее рваньё, он думал, что Хана здесь, наверное, и вправду боятся. Интересно, почему?
Первый из огней проплыл мимо, и Хан не замедлил шага. Это был совсем крошечный костерок, он еле горел, у него сидели, тесно прижавшись друг к другу, две фигуры, мужская и женская. Шелестели, рассыпаясь и не достигая ушей, негромкие слова на будто незнакомом языке. Артёму сделалось так любопытно, что он чуть не свернул себе шею, так и не заставив себя оторвать взгляд от этой пары. Впереди был другой костёр, большой, яркий, и у него располагался целый лагерь. Его окружали высокие мужчины, рассевшиеся вокруг пламени и греющие руки в его тепле, переходящие с места на место и громко переговаривающиеся. Гремел зычный смех, воздух резала крепкая ругань, и Артём немного оробел и замедлил шаг, но Хан спокойно и уверенно подошёл к сидящим, поздоровался, и уселся перед огнём, так что ему не оставалось ничего другого, как последовать этому примеру и примоститься сбоку.
- ...смотрит на себя и видит, что у него такая же сыпь на руках, и под мышками что-то набухает, твёрдое, и страшно болит. Представь, ужас какой, мать твою... Разные люди себя по разному ведут. Кто-то стреляется сразу, кто с ума сходит, на других начинает бросаться, облапать пытается, чтоб не одному подыхать. Кто в туннели уходит, за Кольцо, в глухомань, чтобы не заразить никого... Люди разные бывают. Вот он, как всё это увидел, так у доктора нашего спрашивает: есть, мол, шанс вылечиться? Доктор ему прямо говорит: никакого. После этой твоей сыпи ещё две недели тебе остаётся. А комбат, я смотрю, уже потихоньку Макарова из кобуры тянет, на случай, если тот буйствовать начнёт...- рассказывал прерывающимся от неподдельного волнения голосом худой, заросший щетиной мужичок в ватнике, оглядывая собравшихся водянистыми серыми глазами.
И хотя он не понимал ещё толком по услышанному, о чём идёт речь, дух, которым было проникнуто повествование, и набухающая медленно тишина в гоготавшей недавно компании заставили Артёма вздрогнуть, и тихонечко спросить у Хана, чтобы не привлечь ничьего внимания:
- О чём это он? – кивком головы указывая на рассказчика.
- Чума, - тяжело и односложно отозвался Хан. – Началось.
От его слов веяло зловонием разлагающихся тел и жирным дымом погребальных костров, и эхом этих двух негромких слов Артёму послышались предупреждающий колокольный набат и вой ручной сирены.
На ВДНХ и в окрестностях эпидемий никогда не было, крыс, как разносчиков заразы, истребляли, к тому же на станции было несколько грамотных врачей. Об этом Артём читал только в книгах, пара из которых попались ему слишком рано, оставив за собой глубокий след в его сознании и овладев надолго миром его детских грёз и страхов. Поэтому, услышав слово «чума», он почувствовал, как взмокла холодным потом спина и чуть закружилась голова, и ничего больше выспрашивать у Хана он не стал, вслушиваясь с болезненным любопытством в рассказ худого в ватнике.
- Но Рыжий не такой был мужик, не психованный. Постоял молча пару минут и говорит: «Патронов дайте мне и пойду. Мне теперь с вами нельзя». Комбат прямо вздохнул от облегчения, я даже слышал. Ясное дело – в своего стрелять радости мало, даже если он больной. Дали ему два рожка, ребята скинулись. И ушёл на север-восток, за Авиамоторную. Больше мы его не видели. А Комбат потом спрашивает доктора нашего, через сколько времени болезнь проявляется. Тот говорит, анкубационный период у неё – неделя. Через неделю после контакта ничего нет – значит, не заразился. Комбат тогда решил, выйдем на станцию и неделю там стоять будем, потом проверимся. Внутрь Кольца нам, мол, нельзя, если зараза пройдёт, всё метро вымрет. И так целую неделю и простояли. Друг к другу не подходили почти – кто знает, кто из нас заразный. А там ещё парень один был, его все Стаканом звали, потому что всякой баланды выпить очень любил. Так вот от него все вообще шарахались, а всё от того, что он с Рыжим корефанил. Подойдёт этот Стакан к кому – а тот от него через всю станцию дёру. А кое-кто и ствол наставлял – мол, отвали. Когда у Стакана вода закончилась, ребята с ним поделились, конечно, но так – поставят на пол и отойдут, а к себе никто не подпускал. А через неделю он пропал куда-то. Кто потом чего говорил, некоторые брехали даже, что его какая-то тварь утащила, но там туннели спокойные, чистые. Я лично думаю, что он просто сыпь на себе заметил, или под мышками набрякло, вот и сбежал. А больше в нашем отряде никто не заразился, мы ещё подождали, потом Комбат сам всех проверил. Все здоровые.
Артём подметил, что несмотря на это уверение, вокруг рассказчика стало как-то пустовато, хотя места вокруг костра было не так уж много, и сидели все вплотную, плечом к плечу.
- Ты долго до сюда шёл, браток? – негромко, но отчётливо спросил того коренастый бородач в кожаном жилете.
- Уже дней тридцать, как с Авиамоторной вышли, - беспокойно поглядывая на него, ответил худой.
- Так вот, у меня для тебя новости. На Авиамоторной – чума. Чума там, понял?! Ганза закрыла и Таганскую, и Курскую. Карантин называется. У меня знакомые там, граждане Ганзы. И на Таганской, и на Курской в перегонах огнемёты стоят, и всех, кто на расстояние действия подходит, жгут. Дезинфекция называется. Видно, у кого неделя инкубационный период, а у кого и больше, раз вы туда всё же пронесли заразу, - заключил он, недобро понижая голос.
- Да вы чего, ребята? Да я здоровый! Да вот хоть сами посмотрите! – мужичок вскочил с места и принялся судорожно сдирать с себя ватник и оказавшийся под ним неимоверно грязный тельник, торопясь, боясь не успеть убедить.
Напряжение нарастало. Рядом с ним не осталось уже никого, все сгрудились по другую сторону костра, люди нервно переговаривались, и Артём уловил уже тихое клацание затворов. Он вопросительно посмотрел на Хана, перетягивая свой новый автомат с плеча в боеготовое положение, стволом вперёд. Хан хранил молчание, но жестом остановил его. Потом он быстро поднялся и неслышно отошёл от костра, увлекая за собой и Артёма. Шагах в десяти он замер, продолжая наблюдать за происходящим.
Спешащие, суетливые движения раздевающегося в свете костра казались какой-то безумной первобытной пляской. Говор в толпе умолк, и действо продолжалось в зловещей тишине. Наконец ему удалось избавиться и от нательного белья, и он торжествующе воскликнул:
- Вот, смотрите! Я чистый! Я здоров! Ничего нет! Я здоров!
Бородач в жилете выдернул из костра горящую с одного конца доску и осторожно приблизился к нему, брезгливо всматриваясь. Кожа у того была тёмная от грязи и жирно лоснилась, но никаких следов сыпи бородачу обнаружить, видимо, не удалось, потому что после придирчивого осмотра он громко скомандовал:
- Подними руки!
Худой поспешно задрал руки вверх, открывая взгляду столпившихся по другую сторону поросшие тонким волосом подмышечные впадины. Бородач демонстративно зажал нос свободной рукой, и подошёл ещё ближе, дотошно рассматривая и выискивая бубоны, но и там не смог найти никаких симптомов.
- Здоров я! Я здоров! Что, убедились теперь?! – чуть не в истерике выкрикивал мужичонка срывающимся в визг голосом.
В толпе неприязненно зашептались. Уловив общее настроение и не желая сдаваться, коренастый вдруг объявил:
- Ну и что, что ты сам здоров? Это ещё ничего не значит!
- Как это – ничего не значит? – опешив и как-то сразу сникнув, поразился тот.
- Да так. Сам-то ты мог и не заболеть. У тебя может быть иммунитет. А вот заразу принести ты мог вполне. Ты же с этим твоим Рыжим общался? В отряде одном шёл? Говорил с ним там, воду из одной фляги пил? За руку здоровался? Здоровался, брат, не ври. Здоровался ведь? Здоровался...
- Ну и что, что здоровался? Не заболел ведь... – потерянно отвечал мужичок. Его странный танец прекратился и теперь он замер в бессилии, затравленно глядя на толпу.
- А то. Не исключено, что ты заразен, брат. Так что ты извини, мы рисковать не можем. Профилактика, брат, понимаешь? – бородач расстегнул пуговицы жилета, обнажая бурую кожаную кобуру. Среди стоявших по другую сторону костра послышались одобрительные возгласы и вновь, уже более уверенно защёлкали затворы.
- Ребята! Но я же здоров! Я же не заболел. Вот, смотрите, - он опять поднимал вверх худые свои руки, но теперь все только морщились пренебрежительно и с явным отвращением.
Коренастый извлёк из кобуры пистолет и наставил его на мужичка, который, похоже, так и не мог понять, что с ним происходит, и только всё бормотал, что он здоров, прижимая к груди скомканный свой ватник – было прохладно и он начинал уже мёрзнуть.
Тут Артём не выдержал. Дёрнув назад затвор, он сделал шаг к толпе, не осознавая толком, что он собирается сейчас сделать. Под ложечкой мучительно сосало, и в горле стоял ком, так что выговорить ему бы сейчас ничего не удалось. Но что-то в этом человеке, в опустевших, отчаянных его глазах, в бессмысленном, механическом бормотании, поцарапало Артёма, толкнуло его сделать шаг вперёд. Неизвестно, что он сделал бы после, но на его плечо опустилась рука, и боже, какой тяжёлой она была на этот раз!
- Остановись, - спокойно приказал Хан и Артём застыл как вкопанный, чувствуя, что его хрупкая воля разбивается о гранит воли Хана. – Ты ничем не можешь ему помочь. Ты можешь либо погибнуть, либо навлечь на себя их гнев. Твоя миссия останется невыполненной и в том, и в другом случае, и ты должен помнить об этом.
В этот момент мужичок вдруг как-то дёрнулся, вскрикнул, и, прижимая к себя свой ватник, одним махом соскочил на пути и помчался к чёрному провалу южного туннеля с нечеловеческой быстротой, дико и как-то по-животному вереща. Бородач рванул было за ним и пытался прицелиться в спину, но потом одумался и махнул рукой. Это было уже лишним, и каждый, кто стоял на платформе, знал это. Неясно лишь было, помнил ли загнанный мужичок от том, куда он бежит, надеялся ли он на чудо, или просто от страха всё выпало у него из головы. Только через пару минут его вопль, рвущий глухую тягостную тишину проклятого туннеля и топот его сапог как-то разом, мгновенно оборвались. Не затихли постепенно, а смолкли в одно мгновение, будто кто-то выключил звук, и даже эхо умерло сразу, так что вновь воцарилось безмолвие. И было это так странно, так непривычно для человеческого слуха и разума, что воображение пыталось ещё заполнить этот разрыв, и казалось, слышен был где-то вдалеке ещё крик. Но это только чудилось, и все отдавали себе в этом отчёт.
- Шакалья стая безошибочно чувствует больного, дружок, - промолвил Хан и Артём чуть не отшатнулся, заметив в его глазах блуждающие хищные огни. – Больной – обуза для всей стаи и угроза её здоровью. Поэтому стая загрызёт больного. Раздерёт его в клочья. В кло-чья, - повторил он, словно смакуя.
- Но это же не шакалы, - нашёл наконец в себе смелость возразить Артём, вдруг начиная верить, что он имеет дело с реинкарнацией Чингиз Хана. – Ведь это люди!
- А что прикажете делать? – парировал тот. – Деградация. Медицина у нас здесь на шакальем уровне. И гуманности в нас столько же. Посему...
Артёму было что возразить на это, однако он решил, что спорить с единственным своим покровителем на этой дикой станции было бы не совсем правильно. Хан же, подождав с минуту возражений, наверное, определил для себя, что Артём сдался и перевёл разговор на другую тему.
- А теперь, пока у наших маленьких друзей такое оживление по поводу инфекционных заболеваний и способов борьбы с ними, мы должны ковать железо. Иначе они могут не решиться на переход ещё долгие недели. А тут – как знать? – может, удастся проскочить.
Остальные стояли у костра и возбуждённо обсуждали случившееся. Кто-то осторожно поддел на ствол ружья и швырнул в костёр мешок сгинувшего мужичка. Люди были напряжены и растеряны, призрачная тень страшной опасности накрыла их рассудок, и теперь они пытались решить, что же делать дальше, но мысли их, как подопытные мыши в лабиринте, кружились на месте, беспомощно тыкались в тупик, бессмысленно метались взад-вперёд, не в силах отыскать выход.
- Наши маленькие друзья весьма близки к панике. Кроме того, они подозревают, что только что линчевали невинного, а такой поступок вовсе не стимулирует дальнейшее рациональное мышление. Сейчас мы имеем дело не с коллективом, а со стаей шакалов. Отличное ментальное состояние для манипуляции психикой! Обстоятельства складываются как нельзя лучше, – довольно прокомментировал Хан, улыбаясь краешком губ и весело глядя на Артёма.
От его торжествующего вида Артёму опять стало как-то не по себе. Он попробовал улыбнуться в ответ, - в конце концов, Хан хотел помочь ему, - но вышло жалко и неубедительно.
- Главное теперь – авторитет. Сила. Стая уважает силу, а не логические аргументы, - кивнув Артёму, добавил Хан. – Стой и смотри. Не далее, чем через день ты сможешь продолжить свой путь, - и с этими словами, сделав несколько широких шагов, он вклинился в толпу.
- Здесь нельзя оставаться! – загремел его голос, и говор в толпе сразу затих.
Люди с настороженным любопытством прислушивались к его словам. Хан использовал свой могучий, почти гипнотический дар убеждения. С первыми же словами острое чувство опасности, нависшей над ним и над каждым, кто осмелится остаться на станции после произошедшего, захлестнуло Артёма.
- Он заразил здесь весь воздух! Подыши мы им ещё немного и нам конец. Зараза тут повсюду, и если мы ещё не заразились, обязательно подцепим эту дрянь, если останемся. Передохнем, как крысы, и будем гнить прямо посреди зала, на земле. Сюда никто не проберётся, чтобы помочь нам, нечего и надеяться! Рассчитывать мы можем только на себя. Надо поскорее уходить с этой чёртовой станции, где всё кишит микробами. Если мы выйдем сейчас, все вместе, прорваться через тот туннель будет совсем несложно. Но надо делать это немедленно!
Люди согласно зашумели. Большинство из них не могли, как и Артём, противостоять колоссальной силе убеждения, которой буквально лучилась фигура Хана. Вслед за его словами, Артём послушно переживал все те состояния и чувства, которые были заложены в них: ощущение угрозы, страх, панику, безвыходность, затем слабую надежду, которая всё росла по мере того, как Хан продолжал говорить о том выходе из положения, который он предлагал.
- Сколько вас? – и сразу несколько людей принялись пересчитывать собравшихся по этому вопросу Хана. Не считая их с Артёмом, у костра было восемь человек.
- Значит, ждать нечего! Нас уже десять, мы сможем пройти! – заявил Хан, и, не давая одуматься, продолжил, - собирайте свои вещи, не позднее чем через час мы должны выйти!
- Быстрее, назад к костру, забирай свои пожитки. Главное – не дать им опомниться. Если мы промедлим, они начнут сомневаться, что им надо уходить отсюда к Чистым Прудам. Некоторые из них вообще шли в другую сторону, а некоторые просто живут на этом полустанке и никуда отсюда не собирались. Придётся мне, видимо, пойти с тобой до Китай-Города, иначе, боюсь, в туннелях они потеряют свою целеустремлённость, или вообще забудут, куда и зачем они идут, - прошептал Артёму Хан, утягивая его за собой к их маленькому лагерю.
Быстро покидав в свой рюкзак всё приглянувшееся Бурбоново имущество и не успевая уже задумываться о моральной стороне своих поступков, пока Хан сворачивал свой брезент и тушил костёр, Артём бросал время от времени взгляд на происходящее с другого края зала. Люди, оживлённо копошившиеся вначале, собирая свой скарб, с течением времени двигались всё менее бодро и слаженно. Вот кто-то присел у огня, другой побрёл зачем-то к центру платформы, а вот двое сошлись вместе и заговорили о чём-то. Начиная уже соображать, что к чему, Артём дёрнул Хана за рукав.
- Они там общаются, - предупредил он.
- Увы, общение с себе подобными – практически неотъемлемая черта человеческих существ. И даже если их воля подавлена, а сами они, в сущности, загипнотизированы, они всё равно тяготеют к общению. Человек – существо социальное, и тут ничего не поделаешь. Во всех других случаях я бы покорно принял бы любое человеческое проявление, как Божий замысел. Или как неизбежный результат эволюционного развития, в зависимости от того, с кем я беседую. Однако в данном случае такой ход мышления вреден, - пространно отозвался Хан.- Мы должны вмешаться, мой юный друг, и направить их мысли в нужное русло, - резюмировал он, взваливая на спину свой огромный походный тюк.
Костёр погас, и плотная, почти осязаемая тьма сдавила их со всех сторон. Достав из кармана подаренный фонарик, Артём сдавил рукоятку. Внутри устройства что-то зажужжало, и лампочка ожила. Неровный, мерцающий свет брызнул из неё.
- Давай, давай, жми ещё, не жалей, - подбодрил его Хан, - он может работать и получше.
Когда они подошли к остальным, несвежие туннельные сквозняки успели уже выветрить из их голов уверенность в правоте Хана. Вперёд выступил тот самый крепыш с бородой, который до этого занимался предотвращением распространения инфекции.
- Послушай, браток, - обратился он небрежно к Артёмову спутнику.
Даже не смотря на того, Артём кожей почувствовал, как электризуется атмосфера вокруг Хана. Судя по всему, панибратство приводило того в бешенство. Изо всех людей, с которыми он был знаком до сих пор, меньше всего Артём хотел бы увидеть взбешённого Хана. Оставался, правда, ещё Охотник, но он показался Артёму настолько хладнокровным и уравновешенным, что и представить его во гневе было просто невозможно. Он, наверное, и убивал с тем выражением на лице, с которым другие чистят грибы или заваривают чай.
- Мы тут посовещались, и вот чего... Что-то ты пургу гонишь. Мне, например, вовсе несподручно к Китай-Городу идти. Вон и товарищи тут против. Да ведь, Семёныч? – обратился он за поддержкой к кому-то в толпе. Оттуда раздался согласный голос, правда, пока довольно робкий. - Мы вообще к Проспекту шли, к Ганзе, пока там дрянь в туннелях не началась. Ну, мы переждём и дальше двинем. И ничего здесь не станет с нами. Вещи мы его сожгли, а про воздух ты нам мозги не конопать, - это ж не легочная чума. Если мы заразились, так уже заразились, делать тут нечего. Заразу в большое метро нести нельзя. Только скорее всего, что нет никакой заразы, так что шёл бы ты, браток, со своими предложениями, - всё более развязно рассуждал бородатый.
От такого напора Артём немного опешил. Но украдкой взглянув наконец на своего спутника, он почувствовал, что коренастому сейчас не поздоровится. В глазах Хана вновь пылало оранжевое адское пламя, и шла от него такая звериная злость и такая сила, что Артёма ударил озноб и волосы на голове начали подниматься дыбом, захотелось оскалиться и зарычать.
- Что же ты его сгубил, если никакой заразы не было? – вкрадчиво, нарочито мягким голосом спросил Хан.
- А для профилактики! – нагло глядя и поигрывая желваками, ответил тот.
- Нет, дружок, это не медицина. Это уголовщина. По какому праву ты его так?
- Ты меня дружком не называй, я тебе не собачка, понял? - ощетинясь, огрызнулся бородач. – По какому праву я его? А по праву сильного! Слышал о таком? И ты особенно здесь не это... А то мы сейчас и тебя, и молокососа твоего порвём. Для профилактики. Понял?! – и уже знакомым Артёму движением он расстегнул свой жилет и положил руку на кобуру.
На этот раз Хан уже не успел остановить Артёма, и бородатый уставился в ствол его автомата быстрее, чем успел расстегнуть кобуру. Артём тяжело дышал и слушал, как бьётся его сердце, в виски стучал кровь, и никакие разумные мысли в голову не шли. Он знал только одно – если бородатый скажет ещё что-нибудь, или его рука продолжит свой путь к рукояти пистолета, он немедленно нажмёт на спусковой крючок. Он не хотел подохнуть, как тот мужичок. Он не даст стае растерзать себя. Бородач застыл на месте и не делал никаких движений, зло поблескивая тёмными глазами.
Но тут произошло нечто непонятное. Хан, безучастно стоявший до этого в стороне, вдруг сделал большой шаг вперёд, разом оказавшись лицом к лицу с обидчиком, и заглянув ему в глаза, негромко сказал:
- Прекрати. Ты подчинишься мне. Или умрёшь.
Грозный взгляд бородача померк, его руки бессильно повисли вдоль тела, и так неестественно, что Артём не сомневался – если на того что-то и подействовало, то не его автомат, а слова Хана.
– Никогда не рассуждай чересчур много о праве сильного. Ты слишком слаб для этого, - сказал Хан и вернулся к Артёму, к удивлению того не делая даже попытки разоружить врага.
Тот неподвижно стоял на месте, растерянно оглядываясь по сторонам. Гомон смолк и люди ждали, что Хан скажет дальше. Контроль был восстановлен.
- Будем считать, что дискуссии окончены и консенсус достигнут. Выходим через пятнадцать минут.
Обернувшись к Артёму, он сказал ему:
- Ты говоришь, люди? Нет, друг мой, это звери. Это шакалья стая. Они собирались нас порвать. И растерзали бы. Но одного они не учли. Они-то шакалы, но я – Волк. Есть станции, где меня знают только под этим именем, - добавил он и отвернулся лицом во тьму.
Артём стоял молча, поражённый увиденным и наконец начинал понимать, кого Хан так напоминал ему иногда.
- Но и ты – волчонок, - спустя минуту добавил тот, не поворачиваясь к нему, и в его голосе Артёму почудились неожиданно тёплые нотки.
Глава 7
Он действительно был совершенно пустой и чистый, этот туннель. Сухой пол, приятный ветерок в лицо, ни одной крысы, никаких подозрительных ответвлений, зияющих чернотой штолен, и всего лишь пара запертых боковых дверей в служебные помещения, – в этом туннеле, пожалуй, можно было бы жить не хуже, чем на любой из станций. Больше того, это совершенно неестественное спокойствие и чистота не только не настораживали, но даже и развеивали все те опасения, с которыми люди ступали в него. Легенды о пропавших здесь начинали казаться глупыми выдумками, и Артём уже засомневался, происходила ли наяву дикая сцена с несчастным, которого приняли за чумного, или только пригрезилась ему, пока он дремал на куске брезента перед костром Хана.
Они замыкали цепочку – Хан побоялся, что люди начнут отставать по одному, и тогда, по его словам, до Китай-Города не дойдёт никто. Теперь он мерно шагал рядом с Артёмом, спокойный, будто ничего и не случилось, и резкие морщины, перерезавшие было его лицо во время стычки на Сухаревской, теперь разгладились. Буря улеглась, и перед ним снова был мудрый и спокойный Хан, а не опасный матёрый волк. Но превращение не заняло бы и минуты, Артём хорошо чувствовал это. Однако, понимая, что следующая возможность приподнять завесу над некоторыми из тайн метро ему представится не скоро, если представится вообще, он просто не смог удержаться от вопроса.
- А вот вы понимаете, что происходит в этом туннеле? – по возможности наивным голосом спросил он.
- Этого не знает никто, в том числе и я, - нехотя отозвался тот. – Да, есть вещи, о которых даже мне неведомо ровным счётом ничего. Единственное, что я могу тебе сказать об этом – это бездна. Беседуя с собой, я называю это место чёрной дырой... Ты, верно, никогда не видел звёзд? Говоришь, видел однажды? И что-нибудь знаешь про космос? Так вот, гибнущая звезда может обратиться такой дырой – если погаснув, под действием собственного неимоверно могучего притяжения она начнёт пожирать сама себя, втягивая вещество с поверхности внутрь, к своему центру, становясь всё меньше размером, но всё плотнее и тяжелее. И чем плотнее она будет, тем больше будет возрастать сила её тяготения. Этот процесс подобен снежной лавине, ведь с усилением тяготения всё больше вещества и всё быстрее будет увлекаться к сердцу этого монстра, и он необратим. На определённой стадии его мощь достигнет таких высот, что он будет втягивать в себя своих соседей, всю материю, находящуюся в пределах его влияния, и, как апогей – даже волны. Исполинская сила позволит ему пожирать световые лучи, и пространство вокруг него будет мёртво и черно – ничто попавшее в его владения не в силах уже будет вырваться оттуда. Это своебразная звезда тьмы, чёрное солнце, распространяющее вокруг себя лишь холод и мрак, - он замолк, прислушиваясь к тому, как переговаривались впереди идущие.
- Но как всё это связано с этим туннелем? – не выдержал Артём после пятиминутного молчания.
- Ты знаешь, я обладаю даром провидения. Мне удаётся иногда заглянуть в будущее, в прошлое, или же переместиться мысленно в другие места. Бывает, что-то неясно, скрыто от меня - так я не могу пока знать, чем кончится твой поход, и вообще твоё будущее для меня загадка. Это совсем другое ощущение – словно смотришь сквозь мутную воду и ничего не разобрать. Но когда я пытаюсь проникнуть взором в происходящее здесь или постичь природу этого места – передо мной лишь чернота, и луч моей мысли не возвращается из абсолютной тьмы этого туннеля. Оттого я называю его чёрной дырой, когда беседую сам с собой. Вот и всё, что я могу рассказать тебе о нём, - завершил было он, но спустя ещё пару мгновений неразборчиво добавил, – и это из-за него я здесь.
- Так вам неизвестно, почему временами он совершенно безопасен, а иногда проглатывает идущих? И почему одиноких путников?
- Мне известно об этом не больше, чем тебе, хотя уже вот третий год, как я пытаюсь разгадать его загадки. Всё тщетно.
Быстрое эхо разносило стук их сапог далеко вперёд и назад. Воздух здесь был какой-то прозрачный, дышалось на удивление просто, темнота не казалась пугающей, и даже повествование Хана не настораживали и не волновали, так что Артёму подумалось, что Хан был так мрачен не из-за тайн и опасностей этого туннеля, а из-за бесплодности своих поисков и трудов. Его озабоченность показалась Артёму надуманной и даже смешной. Вот же этот перегон, никакой угрозы он не представляет, прямой, пустой... В голове у него заиграла даже какая-то бодрая мелодия, и, видимо, прорвалась наружу незаметно для него самого, потому что Хан вдруг глянул на него насмешливо и спросил:
- Ну что, весело? Хорошо здесь, правда? Тихо так, чисто, да?
- Ага! – радостно согласился Артём.
И так ему легко и свободно сделалось на душе от того, что Хан смог понять его настроение и тоже проникнулся им... Что и он тоже идёт теперь и улыбается, а не хмурится своим тяжким мыслям, что и он теперь верит этому туннелю.
- А вот прикрой глаза – дай, я тебя за руку возьму, чтоб ты не споткнулся... Видишь что-нибудь? – заинтересованно спросил тот, мягко сжимая Артёмово запястье.
- Нет, ничего не вижу, сквозь веки только немного света от фонариков, - послушно зажмурившись, немного разочарованно сказал Артём, и вдруг тихо вскрикнул.
- Вот, пробрало! – удовлетворённо отметил Хан. – Красиво, да?
- Потрясающе... Это как тогда... Нет потолка и всё синее такое... Боже мой, красота какая... И как дышится-то!
- Это, дружок, небо. Любопытно, правда? Если тут глаза под настроение закрыть и расслабиться, его здесь многие видят. Странно, конечно, что и говорить... Даже те, кто и на поверхности-то не бывал никогда. И ощущение такое, будто наверх попал... Ещё до.
- А вы? Вы это видите? – не желая раскрывать глаза, блаженно спросил Артём.
- А я ничего тут не вижу, - помрачнел Хан. – Все почти видят, а я нет. Только густую, яркую такую черноту, если ты понимаешь, что я хочу сказать, вокруг туннеля, сверху, снизу, по бокам, и только ниточку света – тянется сзади вперёд, и за неё мы и держимся, когда идём по лабиринту. Может, я слеп. А может, слепы все остальные, и только я вижу частицу его сути, а остальные просто довольствуются навеваемыми им грёзами. Ладно, открывай глаза, я не поводырь и не собираюсь вести тебя за руку до Китай-Города, - отпустил он запястье.
Артём пытался ещё и дальше идти, зажмурившись, но запнулся и чуть не полетел на землю со всей своей поклажей. После этого он нехотя поднял веки и долго ещё шёл молча, глупо улыбаясь.
- Что это было? – спросил он наконец.
- Фантазии. Грёзы. Настроение. Всё это вместе, - отозвался Хан.- Но это так переменчиво. Это не твоё настроение, и не твои грёзы. Нас здесь много, и пока ничего не случится, но это настроение может быть совсем другим, и ты это ещё почувствуешь. Гляди-ка – мы выходим на Тургеневскую. Быстро же мы добрались. Но останавливаться на ней ни в коем случае нельзя, даже для привала. Люди наверняка будут просить, но не все чувствуют туннель, большинство из них не ощущает даже то, что доступно тебе. Нам надо идти дальше, хотя теперь это будет всё тяжелее.
Тем временем они ступили на станцию. Светлый мрамор, которым были облицованы стены, почти не отличался от того, что покрывал Проспект Мира и Сухаревскую, но там и стены и потолок были так сильно закопчены и засалены, что камня было почти не разглядеть. Тут же он представал во всей своей красе и им трудно было не залюбоваться. Люди ушли отсюда так давно, что никаких следов их пребывания тут не сохранилось, но станция была в удивительно хорошем состоянии, словно её никогда не заливало водой, и она не знала пожаров, и если бы не кромешная темнота и не слой пыли на полу, скамьях и стенах, можно было бы подумать, что на неё вот-вот хлынет поток пассажиров, или, известив ожидающих мелодичным сигналом, вползёт поезд. За все эти годы на ней почти ничего не переменилось. Ещё отчим ему об этом рассказывал с недоумением и благоговением.
Колонн на Тургеневской не было. Низкие арки были вырублены в мраморной толще стен через долгие промежутки. Их фонари были слишком слабосильными, чтобы прорвать мглу зала и осветить противоположную стену, поэтому создавалось впечатление, что за этими арками нет совсем ничего, только чёрная пустота, как будто стоишь на самом краю Вселенной, у обрыва, за которым кончается мироздание.
Они миновали станцию довольно быстро, и, вопреки опасениям Хана, никто не изъявил желания остановиться на привал. Люди выглядели обеспокоенно и встревоженно, и говорили всё больше о том, что надо как можно быстрее выбираться оттуда.
- Чувствуешь – настроение меняется... – подняв палец вверх, словно пытаясь определить направление ветра, тихо отметил Хан. – Нам действительно надо идти быстрее, они чувствуют это шкурой не хуже меня со всей моей мистикой. Но что-то мешает мне продолжать наш путь. Подожди здесь недолго, - он бережно достал из внутреннего кармана карту, которую называл Путеводителем, и, приказав остальным не двигаться с места, потушил зачем-то свой фонарь и, сделав несколько долгих мягких шагов, канул во тьму.
Когда он отошёл, от группки стоящих впереди людей, с которыми они шли, отделился один, и, медленно, будто через силу, подойдя к Артёму, спросил так робко, что Артём вначале не узнал даже того коренастого бородатого наглеца, который угрожал им на Сухаревской:
- Послушай, парень, нехорошо это, что мы здесь стоим. Скажи ему, боимся мы. Нас, конечно, много, но всякое бывает. Проклят этот туннель, и станция эта проклята. Скажи ему, идти надо. Слышишь? Скажи ему... Пожалуйста, - и, отведя взгляд, заспешил обратно.
Это его последнее «пожалуйста» как-то тряхнуло Артёма, нехорошо удивило его. Сделав несколько шагов вперёд, чтобы быть ближе к группе и слышать общие разговоры, он понял вдруг, что от прежнего его радостного бодрого настроения не осталось и следа, в голове, где маленький оркестрик играл только что бравурные марши, теперь удручающе пусто и тихо, только слышны отголоски ветра, подвывающего уныло в лежащих впереди туннелях. Артём затих. Всё его существо замерло, тягостно ожидая чего-то, предчувствуя какие-то неотвратимые перемены. И не зря: через долю мгновения будто незримая тень пронеслась стремительно над ним, и стало отчего-то холодно и очень неуютно, покинуло то ощущение спокойствия и уверенности, что безраздельно властвовало им, когда они вступали в туннель, когда ему привиделось небо. Тут Артём и вспомнил слова Хана о том, что это не его настроение, не его радость, и не от него зависит перемена состояния. Он нервно зашарил лучиком вокруг себя - на него навалилось гнетущее ощущение чьего-то присутствия. Тускло вспыхивал запылённый белый мрамор, плотная чёрная завеса за арками не отступала от панических метаний луча, от чего иллюзия того, что за ними мир заканчивается, всё усиливалась. Не выдержав, Артём чуть не бегом бросился к остальным.
- Иди к нам, иди, пацан, - скзал ему кто-то, чьего лица он не разглядел – они, видно, тоже старались экономить батареи, - не бойся. Всё ж ты человек, и мы человеки. Когда такое творится, человеки должны заодно быть. Ты ж тоже чуешь?
Артём охотно признался, что витает в воздухе что-то, что он чует, и с удовольствием, от страха делаясь непривычно болтливым, принялся обсуждать с теми свои переживания, но его мысли при этом постоянно возвращались к тому, куда подевался Хан, отчего его уже больше десяти минут ни слуху, ни духу. Он ведь сам прекрасно знал, и Артёму говорил, что нельзя в этих туннелях по отдельности, только вместе надо, в этом и спасение. Как же он от них отделился, как осмелился бросить вызов негласному закону этого места, неужели попросту забыл о нём, или, может, понадеялся на волчье своё чутьё? В первое Артёму не верилось как-то, ведь обмолвился Хан, что три года своей жизни потратил он на изучения, на наблюдения за этим странным местом, а ведь и одного раза достаточно услышать единственное это правило – не идти по одиночке, чтобы до озноба, до холодного пота бояться потом вступить в тот туннель одному.
Но, не успел он обдумать ещё, что же могло случиться с его покровителем там, впереди, как тот возник бесшумно рядом с ним, и люди оживились.
- Они не хотят больше стоять здесь. Им страшно. Пойдёмте скорее дальше, - попросил Артём.- Я тоже чувствую здесь что-то.
- Им не страшно ещё, - уверил его Хан, беспокойно оглядываясь назад, и Артёму почудилось, что его всегда твёрдый хрипловатый голос дрогнул, когда тот продолжил. - И тебе неведом ещё страх, так что не стоит сотрясать воздух зря. Страшно - мне. И запомни, я не бросаюсь такими словами. Мне страшно, потому что я окунулся во мрак за станцией. Путеводитель не дал мне сделать следующего шага, иначе я погиб бы неминуемо. Мы не можем идти дальше вперёд. Там кроется нечто, я знаю это. Но там темно, мой взор не проникает вглубь, и я не знаю, что именно поджидает нас нам. Смотри! – быстрым движением поднёс он к глазам ту самую карту, - видишь? Да посвети же сюда! Смотри на перегон отсюда к Китай-Городу! Смотри! Неужели ты ничего не видишь?
Артём всматривался в этот крошечный отрезок на схеме так напряжённо, что заболели глаза. Он не мог различить ничего необычного, но признаться в этом Хану не нашёл смелости.
- Слепец! Неужто ты ничего не видишь? Да он весь чёрный! Это смерть! – прошептал Хан и рывком отнял карту.
Артём уставился на него с опаской. Он снова казался ему безумным. Вспоминалась услышанная от Женьки байка про пионера-героя, осмелившегося ступить в туннели в одиночку, про то, что он всё-таки выжил, но от испуга сошёл с ума. Не могло ли это произойти и с Ханом?
- Но и возвращаться уже нельзя! – шептал Хан. - Нам удалось пройти в момент благостного настроения. Но теперь там клубится тьма и грядёт буря. Единственное, что мы можем сделать сейчас – пойти вперёд, но не по этому туннелю, а по параллельному. Может, он пока свободен. Эй! – крикнул он, обращаясь к остальным, - вы правы! Мы должны двигаться дальше. Но мы не сможем идти по этому пути. Там, впереди, гибель.
- Так как же мы пойдём? - недоумённо возразил кто-то из тех.
- Перейти через станцию и идти по параллельному туннелю. Вот что мы должны сделать. И сделать это как можно скорее.
- Э, нет! – заартачился неожиданно один из группы. – Это ж всем известно, что по обратному туннелю идти, если свой свободен – дурная примета, к смерти. Не пойдём мы по левому!
В поддержку раздалось несколько голосов. Группа топталась на месте.
- О чём это он? - удивлённо тронул Хана Артём.
- Видимо, туземный фольклор и поверия, - недовольно поморщился тот. – Дьявол! Совершенно нет времени их переубеждать, да и сил уже не хватает... Послушайте! – обратился он к ним. – Я иду параллельным. Тот, кто верит мне, может идти со мной. С остальными я прощаюсь. Навсегда. Пошли! – бросил он Артёму, и, забросив сперва свой рюкзак, тяжело подтянувшись на руках, забрался на край платформы.
Артём замер в нерешительности. С одной стороны, то, что Хан знал и понимал об этих туннелях и вообще о метро, выходило за рамки обычных человеческих знаний, и на него, казалось, можно было положиться. С другой стороны, не было ли это непреложным законом проклятых туннелей – идти возможно наибольшим количеством, потому что только так можно было надеяться на успех?
- Ну, что же ты? Тяжело? Давай руку! – протянул Хан ему свою ладонь сверху, опустившись на одно колено, ища его глаза.
Артёму очень не хотелось сейчас встречаться с ним взглядом, он опасался заметить в нём прежние искры безумия, мелькавшие время от времени и так пугавшие и отталкивавшие его каждый раз. В своём ли уме Хан? Понимает ли он, на что идёт, бросая вызов не только всем другим людям в этой группе, но и природе этих туннелей? Достаточно ли он постиг и чувствует эту природу? Этот отрезок на схеме линий в руках Хана, на Путеводителе, - он ведь не был чёрным, Артём был готов в этом поклясться, он был блёкло-оранжевым, как и вся остальная их линия. Но вот вопрос – кто слеп на самом деле?
- Ну же! Что ты мешкаешь? Ты что, не понимаешь, промедление убивает нас! Руку! Чёрт тебя побери, давай руку! – кричал уже Хан, но Артём медленно, мелкими шажками отходил назад от платформы, всё так же уставившись в пол, всё дальше от Хана, всё ближе к роптавшей группе.
- Давай, пацан, пошли с нами, нечего с этим жлобом якшаться, целее будешь! – послышалось оттуда.
- Глупец! Ты же сгинешь со всеми ними! Если тебе наплевать на свою жизнь, подумай хотя бы о своей миссии! – летели слова, и Артём осмелился наконец поднять голову и упереться взглядом в расширенные зрачки Хана, но и гаснущего уголька сумасшествия не было заметно в них, только отчаяние и усталость, смертельная усталость и отчаяние.
Он опять остановился, заколебавшись, но в этот момент чья-то рука уже легла на его плечо и потянула его мягко за собой.
- Пошли! Пусть подыхает один, он-то хочет ещё и тебя за собой в могилу утянуть! – услышал Артём, смысл звучащего доходил до него тяжело, соображалось туго, и, посопротивлявшись мгновение, он уступил и дал увлечь себя за остальными.
Группа неспешно, как ему показалось, снялась с места и двинулась вперёд, в черноту южного туннеля. Они шли странно медленно, будто двигались в воде, преодолевая сопротивление некой плотной среды.
И тогда Хан, неожиданно легко оторвавшись от земли, стремительным броском очутился на путях, в два скачка покрыв всё расстояние, на которое они успели отойти, одним жёстким ударом сбил с ног человека, державшего Артёма, схватил его самого поперёк туловища и рванул назад. Артёму всё происходящее казалось так же странно замедленным, прыжок Хана он наблюдал через плечо с немым удивлением, полёт растянулся для него на долгие секунды. С тем же тупым недоумением он увидел, как усатый мужчина в брезентовой куртке, мягко державший его за плечо, уводя за группой, тяжко валится наземь. Но с того момента, как Хан перехватил его, время снова убыстрилось, и реакция других на происшедшее, когда они оборачивались на звук удара, показалась ему почти молниеносной. Они уже делали первые шаги к Хану, поднимая стволы ружей, а тот боком мягко отходил назад, одной рукой прижимая к себе всё еще находящегося в прострации Артёма, держа его позади себя и прикрывая своим телом, а в вытянутой вперёд руке чуть покачивался и тускло поблескивал новенький Артёмов автомат.
- Уходите, - хрипло проговорил Хан. – Я не вижу смысла убивать вас, всё равно вы умрёте меньше чем через час. Оставьте нас. Уходите, - увещевал он, шаг за шагом отступал он к центру станции, пока фигуры застывших в нерешительности людей не превратились в смутные силуэты и не начали сливаться с темнотой.
Наконец те, посовещавшись, решили отступиться, послышалась какая-то возня, наверное, поднимали с земли того усатого, нокаутированного Ханом, и вся группа стала продвигаться к входу к южному туннелю. Лишь тогда Хан опустил автомат и резко приказал Артёму подниматься на платформу.
- Ещё немного и мне надоест спасать тебя, мой юный друг, - с плохо прикрытым раздражением процедил он.
Закинув свой рюкзак вперёд себя, Артём забрался наверх. Хан последовал за ним, и, подобрав собственные тюки, лежавшие чуть подальше, он шагнул в чёрный проём, потянув за собой и Артёма.
Зал Тургеневской был совсем недлинный, слева - тупик, мраморная стена, а с другой его отсекала, насколько видно было в свете фонарей, отбрасывающая блики заслонка из гофрированного железа. Чуть пожелтевший от времени мрамор покрывал всю станцию, и только три широкие арки, ведущие на лестницы перехода на бывшие Чистые Пруды, переименованные потом красными в Кировскую, были доверху замурованы грубыми серыми бетонными блоками. Станция была абсолютно пуста, на полу не лежало ни одного предмета, не видно было никаких следов человека, ни вообще чего-либо живого, ни крыс, ни тараканов. Пока Артём оглядывался по сторонам, в голову уже успели полезть воспоминания о его разговоре с Бурбоном, который насмехался над его боязнью крыс и говорил ему, что крыс-то как раз бояться нечего, вот, мол, если крыс нет, значит, что-то тут неладно.
Взяв его за плечо, Хан скорым шагом пересёк зал, причём Артём прямо сквозь куртку заметил, что рука у того подрагивает, словно его бьёт озноб. Когда они примостили уже свою поклажу на краю платформы, готовясь спрыгнуть на пути, в спины им вдруг ударил луч света, и Артём ещё раз подивился той скорости, с которой его спутник отреагировал на угрозу. Спустя короткое мгновенье тот лежал уже, распластавшись, на полу, держа на прицеле автомата источник света. Фонарь был не очень сильный, но светил прямо в глаза, и трудно было определить, кто пустился за ними в погоню. С небольшим запозданием мешком свалился на пол и Артём. Ползком пробравшись к рюкзакам, он принялся откручивать от одного из них своё старое оружие, так презираемое Бурбоном. Пусть и было оно громоздким и неудобным, но зато безупречно делало дыры калибра 7.62, и редко какой твари удавалось продолжать функционировать с такими отверстиями в организме, говорил себе Артём, поворачивая скользкими от пота пальцами проволочный узел.
- В чём дело? – громыхнул голос Хана, а Артём успел ещё подумать, что если бы их хотели убить, то, наверное, уже сделали бы это.
Он довольно ясно представил себя со стороны – беспомощно корчащегося на полу, отлично видного в свете фонаря и в перекрестье прицела, копошащегося бессмысленно, как улитка под занесённым сапогом. Если бы его хотели убить, он бы уже лежал в луже собственной крови, так и не успев распутать свой автомат.
- Не стреляйте! - раздалось в ответ. – Не надо стрелять.
- Убери свет! – потребовал Хан, воспользовавшись заминкой, чтобы отодвинуться за колонну и достать свой собственный фонарь.
Артёму удалось наконец оторвать проволоку, и, крепко взявшись за рукоятку, он перекатился вбок, выходя из зоны поражения. Там он, стараясь делать это как можно тише, спрятался в одной из следующих арок, готовясь вынырнуть в зал сбоку от гостя и срезать его очередью, если тот выстрелит первым.
Но гость, видимо, подчинился, потому что вслед за этим последовал новый приказ Хана, уже не таким напряжённым голосом:
- Хорошо! Теперь оружие на землю, быстрее!
Послушно звякнуло о гранитный пол железо, и Артём, выставив ствол вперёд, катнулся вбок и очутился в зале. Его расчёт оказался верным – в пятнадцати шагах перед ним, освещённый бьющим из арки лучом (Хан перехватил инициативу, подумал он), стоял, подняв вверх руки, тот самый бородач, с которым на Сухаревской произошла стычка.
- Не надо стрелять, - дрогнувшим голосом попросил он ещё раз. – Я не собирался на вас нападать. Разрешите мне идти с вами. Вы же говорили, что кто хочет, может присоединиться. Я... Я верю тебе, - обращаясь к Хану, выдавил из себя он. Я тоже чую, что-то там есть, в правом перегоне. Они уже ушли, они все ушли. А я остался, хочу идти с вами.
- Хорошее чутьё, - изучающе оглядывая того, одобрил Хан. – Но доверия, друг мой, ты у меня не вызываешь. Кто знает, отчего это так... – насмешливо добавил он. – Впрочем, мы рассмотрим поступившее предложение. При условии: весь свой арсенал ты сейчас же сдаёшь мне. По туннелю идёшь впереди нас. Если будешь шутить глупые и неуместные шутки, ничем хорошим это для тебя не закончится.
Кивая головой, тот подтолкнул ногой к Хану свой пистолет, валявшийся на полу и аккуратно положил на пол несколько запасных обойм. Артём поднялся с пола и приблизился к нему сбоку, не спуская его с прицела.
- Я держу его! – крикнул он.
- Не опуская руки, вперёд! – загремел Хан. – Быстро, прыгай на пути и стой там, спиной к нам.
Где-то минуты через две после входа в туннель, когда они шли уже устоявшимся треугольником – бородатый, назвавшийся им Тузом – впереди шагов на пять, Хан с Артёмом – за ним, и шли так хорошо, бодро так шли, внезапно справа, совершая невозможное - пробиваясь через многометровую земляную толщу, послышался приглушённый вопль, оборвавшийся так же внезапно, как и раздавшийся. Туз испуганно оглянулся на них, забыв даже отвести луч. Фонарь прыгал в его руках, и его лицо, подсвеченное чуть снизу, скованное гримасой ужаса, поразило Артёма больше, чем услышанный крик.
- Да, - кивнул Хан, отвечая на немой вопрос. – Они ошиблись. Правда, пока нельзя ещё сказать, были ли правы мы.
Они заспешили дальше. Поглядывая время от времени на своего покровителя, Артём отмечал всё больше признаков усталости. Мелко дрожащие руки, неровный шаг, пот, собирающийся в крупные капли на его лице, а ведь они были в пути так недолго... Эта дорога явно была для него намного утомительней, чем для Артёма. Думая о том, на что уходят силы его спутника, Артём не мог не вернуться к мысли, что Хан оказался прав в этой ситуации, что ведь он спас его. Дай Артём им увести себя, сгинул бы уже неминуемо в правом туннеле, загадочной смертью погиб бы, тёмной, бесследной. А ведь их много там было – шестеро или около того. Не сработало железное правило? А Хан знал, знал! То ли предугадал он, то ли и вправду подсказал ему магический его Путеводитель, смешно даже, бредово – казалось бы, кусок бумажки с краской, неужели эта ерунда могла ему помочь? Но ведь тот перегон, между Тургеневской и Китай-Городом, ведь он был оранжевым, точно оранжевым. Или всё-таки чёрным?..
- Что это? – внезапно остановившись и беспокойно глядя на Хана, спросил Туз. – Ты чувствуешь? Сзади...
Артём недоумённо уставился на него и хотел уже было отпустить саркастический комментарий насчёт расшатанных нервов, потому что сам-то он ровным счётом ничего не ощущал. Разжало клешни даже то тяжкое ощущение угнетённости и опасности, что навалилось на Тургеневской. Но Хан, к его удивлению, застыл на месте, жестом потребовав не шуметь, и отвернулся лицом назад, туда, откуда они шли.
- Но какое чутьё! – оценил он, оборачиваясь к ним через полминуты. – Мы в восхищении. Королева в восхищении, - непонятно к чему добавил он, улыбаясь. Нам определённо стоит побеседовать поподробнее, если мы выберемся отсюда. Ничего не слышишь? – поинтересовался он у Артёма.
- Нет, всё вроде спокойно, - прислушавшись, откликнулся тот, а в этот момент его наполняло что-то... Ревность? Обида? Досада, что его покровитель так отозвался об этом неотёсанном бородатом чёрте, который всего пару-тройку часов назад чуть не прикончил их обоих? Пожалуй...
- Странно. Мне казалось, в тебе есть зачатки умения слышать туннели... Может, оно ещё не открылось в тебе полностью? Но потом, потом. Всё это потом, - качая головой, протянул Хан. - Ты прав, - обращаясь к Тузу, подтвердил он, прислушиваясь вновь, прикрывая глаза. – Это идёт сюда. Надо двигаться, и побыстрее. Как волна, - тихо попытался определить он. - Это - как волна, катится сзади. Надо бежать! Если нас ей накроет – игра окончена, - заключил он, буквально срываясь с места, и Артёму пришлось броситься за ним и чуть не бежать, чтобы не отстать. Бородатый теперь шёл рядом с ними, быстро перебирая своими короткими ногами и тяжело дыша.
Они шли так минут десять, и всё это время Артём никак не мог понять, о чём же они говорят, зачем надо так торопиться, сбивая дыхание, спотыкаясь на шпалах, в туннеле за ними пусто и тихо, и нет никаких признаков погони. Десять минут прошло, пока он спиной не ощутил это. Оно действительно неслось за ними по пятам, нагоняя их от шага к шагу, что-то чёрное, нет, не волна, а скорее вихрь, чёрный вихрь, сеющий пустоту, и если не успеть, если оно настигнет их, то ждёт их то же, что и тех шестерых, что и остальных смельчаков и глупцов, ступавших в туннели поодиночке или в гиблое время, когда в них бушевали дьявольские ураганы, сметавшие в никуда всё живое... Все эти догадки, смутное понимание творящегося здесь, огненной вереницей промчались у него в голове, и он, в первый раз за их поход осмысленно посмотрел на Хана. Тот перехватил его взгляд и всё понял.
- Ну что, и тебя достало? – выдохнул он. – Плохо дело. Значит, совсем близко уже.
- Бежать надо! По-настоящему бежать! – прохрипел на ходу Артём.
Хан ускорил шаг, и теперь нёсся широкой рысью, молча, не отвечая больше на Артёмовы вопросы, даже следов почудившейся Артёму усталости не было больше заметно на нём, и что-то волчье вновь проскользнуло в его облике. Чтобы поспевать за ним, Артёму пришлось перейти на настоящий бег, и когда показалось на секунду, что им удаётся наконец оторваться от неумолимого преследования, Туз запнулся всё-таки носком за шпалу и кубарем полетел на землю, разбивая в кровь лицо и руки. Они успели ещё пробежать по инерции десятка полтора шагов, и Артём, осознав уже, что бородатый упал, поймал себя на мысли, что останавливаться и возвращаться ему так не хочется, а хочется бросить того к чертям собачьим, этого коротконогого лизоблюда вместе с его чудесной интуицией, и броситься дальше, пока их самих ещё не накрыло. И гадко было ему от этой мысли, но такая непрязнь к растянувшемуся на путях и глухо постанывающему Тузу неожиданно овладела им, что голос совести совсем затих. Оттого он почувствовал даже некоторое разочарование, когда Хан решительно вернулся назад и мощным рывком поднял бородатого на ноги. Артём-то втайне надеялся, что Хан с его более чем пренебрежительным отношением к чужой жизни, равно как и к чужой смерти, не колеблясь, бросит того в туннеле, как лишнюю обузу, и они помчатся дальше.
Приказав Артёму сухим, не терпящим неповиновения голосом, держать прихрамывающего теперь Туза под руку, и взяв его под другую, Хан потянул их за собой. Бежать теперь сделалось намного труднее. Бородач стонал и скрипел зубами от боли на каждом шагу, но Артём почему-то не чувствовал ничего, кроме растущего раздражения. Длинный, тяжёлый автомат пребольно стучал теперь по его ногам, и не было свободной руки, чтобы придержать его, давило сознание того, что опаздываешь куда-то, и всё вместе это набивало голову уже не страхом перед сосущим вакуумом сзади, а злобой и упрямством. А смерть - совсем рядом, остановись и подожди так с полминуты – и чёрный вихрь догонит тебя, захлестнёт и мигом разорвёт на мельчайшие частицы, за доли секунды тебя не станет в этой Вселенной, и оттого так неестественно скоро оборвётся твой предсмертный крик... Но сейчас эти мысли не парализовали Артёма, а, накладываясь на злобу его и на его раздражение, только придавали ему сил, и он накапливал их ещё на один шаг, а потом – на следующий, и так очень долго.
И тут это чувство исчезло, пропало совсем, отпустило так внезапно, что, какое-то место в сознание оказалось непривычно пустым, незаполненным, будто удалили зуб, и, остановившись, как вкопанный, Артём теперь ощупывал кончиком языка образовавшуюся ямку. Сзади больше ничего не было, просто туннель – туннель как туннель, чистый, сухой, свободный, совершенно безопасный. Вся эта беготня от собственных страхов и параноидальных фантазий, излишняя вера в какие-то особые чувства, интуицию, казалась сейчас Артёму такой смешной, такой глупой и нелепой, что он, не удержавшись, хохотнул. Туз, остановившийся рядом с ним, сначала глянул на него удивлённо, а потом тоже вдруг расплылся в улыбке и засмеялся. Хан недовольно смотрел на них и в конце-концов сплюнул:
- Ну что, весело? Хорошо здесь, правда? Тихо так, чисто, да? – и зашагал один вперёд. Только тогда до Артёма дошло, что они всего шагов пятидесяти недобежали до станции, что в конце туннеля ясно виден свет.
...Хан ждал их на входе на станцию, сверху, на железной лесенке, он успел уже докурить начинённую чем-то самокрутку, пока они, похохатывая, совершенно расслабившись, одолели эти пятьдесят шагов. Артём проникся за это время симпатией и сочувствием к хромающему и охающему сквозь смех Тузу, его мучил стыд за все те мысли, что пролетали в его голове там, сзади, когда тот упал. Настроение было на редкость благодушное, и поэтому вид Хана, усталого, чуть не измождённого, с каким-то презрением оглядывающего их, был ему немного неприятен.
- Спасибо! – громыхая сапогами по лесенке, протягивая руку для рукопожатия, Туз поднялся к Хану. – Если бы не ты... Вы... Тогда бы всё, конец. А... вы... не бросили. Спасибо! Я такое не забываю.
- Не стоит, - безо всякого энтузиазма отозвался тот.
- Почему вы за мной вернулись? – негромко спросил бородатый.
- Ты мне интересен как собеседник, - Хан швырнул окурок на землю и пожал плечами. - Вот и всё.
Поднявшись чуть повыше, Артём понял, отчего Хан забрался на платформу по лесенке, а не продолжил движение по пути – это было просто невозможно: перед самым входом на Китай-Город пути были перегорожены грудой мешков с песком в человеческий рост высотой, за ними на деревянных табуретах восседали несколько людей весьма серьёзного вида. Коротко, под бокс стриженные головы, широченные плечи, выпирающие под потёртой кожей коротких курток, изношенные полосатые спортивные штаны, надетые не по надобности, а скорее как униформа, – всё это, хотя и должно было бы смотреться вместе забавно, отчего-то совсем не настраивало на весёлый лад. Там сидело трое, и на четвёртом табурете лежала колода карт, а громилы время от времени размашисто бросали на него шестёрки, королей, дам, и стояла такая ругань, что, вслушиваясь несколько минут, Артём так и не сумел вычленить из их разговора хотя бы одно приличное слово.
Пройти на станцию можно было только через узенький проход и калитку, которыми заканчивалась лесенка. Но там поперёк дороги возвышалась ещё более внушительная туша четвёртого охранника. Артём окинул его взглядом: стрижка «под ноль», водянисто-серые глаза, чуть свороченный набок нос, свернувшиеся сломанные уши, оттягивающая книзу синие тренировочные штаны, чёрная пистолетная рукоять – тяжёлый «ТТ» засунут прямо за пояс, и невыносимый запах перегара, сбивающий с ног и мешающий соображать.
- Ну чё, бля? – сипло протянул он, медленно и тупо оглядывая Хана и стоящего за ним Артёма с ног до головы. – Туристы, бля? Или челноки?
- Нет, мы не челноки, мы странники, с нами нет никакого груза.
- Странники - ...нники! – непристойно срифмовал тот и громко заржал. – Слышь, Колян! Странники - ...нники! – повторил он, обернувшись к играющим. Там его поддержали. Хан терпеливо улыбнулся.
Бык ленивым движением опёрся одной рукой о стену, тем самым окончательно заслоняя весь проход.
- У нас тут эта... таможня, понял? Бабки мы тут башляем... Хочешь пройти – плати. Не хочешь – вали на ...! – миролюбиво объяснил он, почёсывая ногу.
- С какой это стати? – пискнул было Артём возмущённо, и зря.
Бык, наверное, даже и не разобрал, что он сказал, но интонация ему не понравилась. Отодвинув Хана в сторону, он тяжело шагнул вперёд и оказался лицом к лицу с Артёмом. Опустив подбородок, он обвёл Артёма мутным взглядом. Глаза у него были совершенно пустые, и казались почти прозрачными, никаких признаков разума в них не обнаруживалось. Тупость и злость, вот что они излучали, и с трудом выдерживая этот взгляд, моргая от напряжения, Артём слышал, как растут в нём страх и ненависть к тому существу, которое сидело за этими замутнёнными стекляшками и смотрело сквозь них на мир.
- Ты чё, бля?! – удивлённо-угрожающе поинтересовался охранник.
Он был выше Артёма больше чем на голову, и шире его раза в три. Чтобы утешить себя, Артём припомнил рассказанную кем-то легенду про Давида и Голиафа, жаль только, Артём не помнил уже, кто из них был кто, но история кончалась хорошо для маленьких и слабых, и это внушало некоторый оптимизм.
- А ничего! – неожиданно для самого себя расхрабрился он.
Этот ответ почему-то расстроил его собеседника, и тот, растопырив короткие толстые пальцы, уверенным движением положил пятерню на Артёмов лоб. Кожа на его ладони была жёлтой, заскорузлой и воняла табаком и машинным маслом, но в полной мере ощутить всю гамму ароматов Артём не успел, потому что сразу после этого тот толкнул его вперёд. Наверное, ему казалось, что он толкает несильно, но Артём пролетел с полтора метра назад, сбил с ног стоявшего позади Туза, и они неуклюже повалились на мостик, а громила вальяжно вернулся на своё место. Но там его ждал сюрприз. Хан, скинув свою поклажу на землю, стоял, расставив ноги и крепко сжимая в обеих руках Артёмов автомат. Он демонстративно щёлкнул предохранителем, и тихим голосом, настолько не предвещавшими ничего хорошего, что даже у Артёма, к которому его слова не относились, волосы встали дыбом, произнёс:
- Ну зачем же грубить?
И вроде ничего такого он не сказал, но барахтающемуся на полу, пытающемуся подняться на ноги, сгорающему от обиды и стыда Артёму, эти слова показались глухим предупредительным рычанием, за которым может последовать стремительный бросок. Он встал наконец и сорвал с плеча свой старый автомат, нацелив его на своего обидчика, дёрнул затвор и снял оружие с предохранителя. Теперь он был готов дёрнуть спусковой крючок в любой момент. Сердце билось учащённо, ненависть окончательно перевесила страх на весах его чувств, и он попросил у Хана:
- Можно, я его? – и сам удивился своей готовности вот так, безо всяких колебаний прямо сейчас взять и убить человека за то, что тот его толкнул. Потная бритая голова спокойно лежала в ложбинке прицела, и как велик был соблазн нажать на курок, а потом будь что будет, главное сейчас завалить этого гада, умыть его собственной кровью.
- Шухер! – заорал опомнившийся бык, и Хан, молниеносным движением вырвав из-за его пояса пистолет, скользнул дальше, взяв на мушку повскакивавших со своих мест остальных охранников.
- Не стреляй! – успел он крикнуть Артёму, и ожившая было картина снова замерла: застывший с поднятыми руками бык на мостике, недвижимый Хан, целящийся в трёх громил, не успевших разобрать свои автоматы из стоящей рядом пирамиды.
- Не надо крови, - спокойно и веско сказал он, не прося, а скорее приказывая. – Здесь есть правила, Артём, - продолжил он, не спуская взгляда с трёх картёжников, застывших в нелепых позах. Кто-кто, а уж эти головорезы наверняка знали цену автомату Калашникова и его убойной силе на таком расстоянии, и поэтому не хотели вызывать сомнений в своей благонадёжности у человека, державшего их на прицеле. – Их правила обязывают нас заплатить пошлину за вход. Сколько составляет ваш сбор? – спросил он.
- Три пульки со шкуры, - отозвался тот, что стоял на мостике.
- Поторгуемся? – ехидно предложил Артём, наводя ствол автомата быку в район пояса.
- Две, - проявил гибкость бык, зло кося на Артёма глазом, но не решаясь ничего предпринять на таком расстоянии.
- Выдай ему! – крикнул Хан Тузу. – Заодно расплатишься со мной.
Туз с готовностью запустил руку в недра своей дорожной сумки и, приблизившись к охраннику, отсчитал в его протянутую ладонь шесть блестящих остроконечных патронов. Тот быстро сжал кулак и пересыпал их в оттопыренный карман своей куртки, а потом снова поднял руки вверх и выжидающе посмотрел на Хана.
- Пошлина уплачена? – вопросительно поднял бровь Хан.
Бык медленно и угрюмо кивнул, не спуская взгляда с Хана и его оружия.
- Инцидент исчерпан? – уточнил Хан.
Тот молчал. Хан достал из запасного магазина, прикрученного изолентой к основному рожку, ещё пять патронов и вложил их в карман охранника. Они упали, чуть позвякивая, на дно, и вместе с этим звуком напряжённая гримаса на его лице разгладилась и на него вернулось обычное лениво-презрительное выражение.
- Компенсация за моральный ущерб, - объяснил Хан, но эти слова не произвели никакого впечатления – скорее всего, тот просто не понял их, как не понял и вопроса про инцидент, он догадывался о содержании мудрёных высказываний Хана по его готовности пользоваться деньгами и силой, этот язык он понимал прекрасно, и, наверное, только на нём и говорил.
- Можешь опустить руки, - сказал Хан и осторожно поднял ствол вверх, отпуская игроков с прицела.
Так же поступил и Артём, но руки его нервно подрагивали, и он готов был в любой момент поймать бритый череп быка в ложбинку мушки. Этим людям он не доверял.
Однако, волнения его оказались напрасными: расслабленным движением опустив руки, тот буркнул остальным, что всё нормально, и, прислонившись спиной к стенке, принял наигранно-равнодушный вид, пропуская их мимо себя, на станцию. Поравнявшись с ним, Артём набрался-таки достаточно наглости, чтобы посмотреть ему в глаза, а тот вызова не принял, и глазел куда-то в сторону, но в спину он услышал брезгливое «Щ-щенок...» и смачный плевок на пол. Он хотел было обернуться, но Хан, идущий на шаг впереди, схватил его за руку и потащил за собой, так что Артём, с одной стороны, давил в себе желание вырваться и всё же вернуться к этому кажущемуся сейчас жалким типу, а с другой, получал отличное оправдание для стремлений другой своей половины, которая трусливо требовала немедленно убираться оттуда. Когда все они ступили на тёмный гранитный пол станции, сзади раздалось вдруг протяжное, с упором на растянутые гласные:
- Э-э... Во-лыну ве-рни!
Хан остановился, вытряс из обоймы отобранного «ТТ» продолговатые патроны с закруглёнными пулями, вставил магазин обратно и швырнул его быку. Тот довольно ловко поймал пистолет в воздухе и привычно засунул его стволом в штаны, недовольно наблюдая, как Хан рассыпает извлечённые патроны по полу.
- Извини, - развёл руками Хан, - профилактика. Так это называется? – подмигнул он Тузу.
Китай-Город не был похож на другие станции, на которых Артёму приходилось бывать: он был не трёхсводчатый, как ВДНХ или другие станции, которые Артём мог припомнить, а представлял собой один большой зал с широкой платформой, по краям которой шли пути, и это создавало чуть тревожное ощущение необычного простора. Станция была беспорядочно освещена болтающимися то тут, то там несильными грушевидными лампочками, костров на ней не было совсем – очевидно, здесь это не разрешалось. Где-то в центре зала, щедро разливая вокруг себя свет, горела белая ртутная лампа– настоящее чудо для Артёма. Но бедлам, творящийся вокруг него, так отвлекал внимание, что даже на этой диковинке Артём не смог задержать взгляда больше, чем на секунду.
- Какая она большая! – выдохнул он удивлённо.
- На самом деле ты видишь лишь половину. Станция ровно в два раза больше. О, это одно из самых странных мест в метро. Ты слышал, наверное, что здесь сходятся пути разных линий. Вон те рельсы, что справа от нас – это уже Таганско-Краснопресненская линия. Трудно описать то сумасшествие и беспорядок, которые творятся на ней, а на Китай-Городе она встречается с твоей оранжевой веткой, Калужско-Рижской, в происходящее на которой люди с других линий вообще отказываются верить. Кроме того, она не принадлежит ни к одной из федераций, и её обитатели полностью предоставлены сами себе. Очень, очень любопытное место. Я называю эту станцию Вавилоном. Любя, - добавил он, оглядывая станцию и людей, оживлённо сновавших вокруг.
Жизнь на станции буквально кипела. Отдалённо это напоминало Проспект Мира, но там всё было намного скромнее и организованнее. Артёму тут же вспомнились слова Бурбона про то, что в метро есть местечки получше, чем тот убогий базар, по которому они гуляли на Проспекте. Вдоль рельсов тянулись бесконечные ряды лотков, а вся платформа была забита тентами, палатками. Некоторые из них были переделаны под тороговые ларьки, а где-то жили люди, на нескольких было намалёвано «СДАЮ», и там находились ночлежки для путников. С трудом пробираясь через толпу и озираясь по сторонам, Артём заметил на правом пути огромную серо-синюю махину поезда. Однако состав был неполный, всего в три вагона.
На станции стоял неописуемый гвалт. Казалось, ни один из её обитателей не умолкал ни на секунду и всё время что-то говорил, кричал, пел, отчаянно спорил, смеялся или плакал. Сразу из нескольких мест, перекрывая гомон толпы, неслась музыка, и это создавало такое несвойственное для жизни в этих подземельях праздничное настроение.
Нет, на ВДНХ тоже были свои барды, были и свои любители и умельцы попеть, но там всё было как-то иначе. Было у них, может, пара гитар на всю станцию, и иногда собиралась компания у кого-нибудь в палатке, отдохнуть после работы, да ещё в заставе на стопятидесятом метре, где не надо до боли в ушах вслушиваться в шумы, летящие из северного туннеля, у костерка, бывало, тихо пели под звон струн, но всё про вещи, Артёму не очень понятные: про войны, в которых он не принимал участия, которые велись по другим, странным правилам, про жизнь там, сверху, ещё до. Особенно запоминались песни про какой-то Афган, которые так любил Андрей, бывший морпех, хоть в этих песнях и не понять было почти ничего, кроме тоски по погибшим товарищам и ненависти к врагу, но умел Андрей так спеть, что каждого слушавшего его пробирало до дрожи в голосе и мурашек по коже. И хоть говорил Андрей, что такое Афган – что там горы, и пустыни, песок. Что такое страна, Артём понимал довольно хорошо, не зря с ним Сухой занимался в своё время, и про страны и их историю Артём кое-что знал. Но вот горы, реки и долины так и остались для Артёма каким-то абстрактным понятием, и слова, их обозначающие, вызывали в его воображении лишь воспоминания о выцветших картинках из школьного учебника по географии, который принёс ему из одного из своих походов Сухой. Да ведь и сам Андрей не был ни в каком Афгане, молод он был для этого, просто наслушался песен у своих друзей и перепевал. Но разве так играли на ВДНХ, как на этой странной станции? Нет, песни всё больше задумчивые, печальные, - вот что там пели, и вспоминая Андрея и его грустные баллады, сравнивая их с теми весёлыми и игривыми мелодиями, что доносились из разных мест зала, Артём удивлялся снова и снова тому, какой разной, непохожей, оказывается, может быть музыка, и как сильно она может влиять на настроение.
Поравнявшись с одними из музыкантов, Артём невольно остановился и примкнул к небольшой кучке людей, прислушиваясь даже не столько к развесёлым словам про чьи-то похождения по туннелям под дурью, как к самой музыке, и с любопытством разглядывая играющих. Их было двое: один, с длинными, сальными волосами, перехваченными на лбу кожаным ремешком, одетый в какие-то невероятные разноцветные лохмотья, бренчал на гитаре, а другой, пожилой уже мужчина с солидной залысиной, в видавших виды, много раз чиненых и перемотанных изолентой очках, в старом вылинявшем пиджачке, играл на каком-то духовом инструменте, названном Ханом саксофоном. Сам Артём ничего подобного раньше не видел, а из духовых знал только свирель – были у них умельцы, резавшие свирели из изоляционных трубок разных диаметров, но всё на продажу, на ВДНХ свирели не любили. Ну, ещё, пожалуй, немного похожий на этот саксофон горн, в который иногда трубили тревогу, если отчего-то барахлила обычно используемая для этого сирена.
На полу перед ними лежал раскрытый футляр от гитары, в котором уже накопилось с десяток патронов, и когда распевавший во всё горло длинноволосый выдавал что-нибудь особенно смешное, сопровождая шутку забавными гримасами, толпа тут же отзывалась радостным гоготом, раздавались хлопки, и в футляр летел ещё патрон.
Песня про блуждания бедолаги закончилась, и волосатый прислонился к стене передохнуть, а саксофонист в пиджачке тут же принялся наигрывать какой-то незнакомый Артёму, но, видимо, очень популярный здесь мотив, потому что люди зааплодировали и ещё несколько «пулек» блеснули в воздухе и ударились о вытертый красный бархат футляра.
Хан и Туз разговаривали о чём-то, стоя у ближайшего лотка, и не торопили пока Артёма, а он смог бы, наверное, простоять тут ещё час, слушая эти незамысловатые песенки, если бы вдруг всё неожиданно не прекратилось. К музыкантам приблизились вдруг две мощные фигуры, очень напоминающие тех громил, с которыми им пришлось иметь дело при входе на станцию, и одетые схожим образом. Один из подошедших опустился на корточки и принялся бесцеремонно выгребать набравшиеся в футляре патроны, пересыпая их из своей горсти в карман кожанки. Длинноволосый гитарист бросился к нему, пытаясь помешать, но тот быстро опрокинул его сильным толчком в плечо, и сорвав с него гитару, занёс её для удара, собираясь раскрошить инструмент об острый выступ колонны. Второй бандит без особых усилий прижимал к стене пожилого с саксофоном, пока тот безуспешно старался вырваться и помочь товарищу. Из стоявших вокруг слушателей ни один не вступился за игравших, толпа заметно поредела, а оставшиеся прятали глаза или делали вид, что рассматривают товар, лежащий на соседних лотках. Артёму стало жгуче стыдно и за них, и за себя, но вмешаться он так и не решился.
- Но вы ведь уже приходили сегодня! – держась рукой за плечо, плачущим голосом доказывал длинноволосый.
- Слышь, ты! Если у вас сегодня хороший день, значит, у нас тоже должен быть хороший, понял, бля? И вообще ты мне тут не бычь, понял? Что, в вагон захотел, петух волосатый?! – заорал на него бандит, опуская гитару. Было ясно, что махал он ей больше для отстрастки.
При слове «вагон» длинноволосый сразу осёкся и только быстро замотал головой, не произнося больше ни слова.
- То-то же... Петух! – с ударением на первом слоге подытожил громила, презрительно харкая музыканту под ноги. Тот молча стерпел и это, и, убедившись, что бунт подавлен, оба неспешно удалились, выискивая следующую жертву.
Артём растерянно оглянулся по сторонам и обнаружил подле себя Туза, который, оказывается, внимательно наблюдал всю эту сцену.
- Кто это? – спросил он недоумённо у того.
- А на кого они похожи, по-твоему? – поинтересовался Туз. – Бандюки. Обычные бандюки. Никакой власти на Китай-Городе нет, всё контролируют две группировки. Эта половина – под братьями-славянами, как они сами себя зовут. Весь сброд с Калужско-Рижской линии собрался здесь, все отборные головорезы. В-основном их называют калужскими, некоторые – рижскими, но ни с Калугой, ни с Ригой у них, понятно, ничего общего. А вот там, видишь, где мостик, - он указал Артёму на лестницу, уходящую направо вверх приблизительно в центре зала, - там ещё один зал, почти такой же, как этот. Там творится ничуть не меньший бардак, но хозяйничают там кавказцы-мусульмане – в-основном, азербайджанцы и чеченцы. Когда-то тут шла бойня, старались поделить станцию, каждый стремился отхватить как можно больше. В итоге поделили ровно пополам.
Артём не стал уточнять, что такое кавказцы, решив, что и это название, как и непонятные и труднопроизносимые определения «чеченцы» и «азербайджанцы», относятся, очевидно, к названиям неизвестных для него или переименованных станций, откуда пришли эти бандиты.
- Сейчас обе банды ведут себя сравнительно мирно. Обирают себе тех, кто вздумал остановиться на Китай-Городе, чтобы подзаработать, берут пошлину за вход с проходящих мимо – в обоих залах плата одинаковая – три патрона, так что не имеет значения, откуда приходишь на станцию. Порядка здесь, конечно, никакого, ну да им он и не нужен, только что костры жечь не разрешают. Хочешь дурь купить – на здоровье, спирт какой – в изобилии. Оружием здесь таким можно нагрузиться, что пол-метро снести потом – не задача. Проституция процветает. Но не советую, - тут же добавил он и сконфуженно что-то пробормотал про личный опыт.
- А что за вагон? – спросил тот.
- Вагон-то? Это у них там вроде штаба. И если кто провинился перед ними, платить отказывается, денег должен, или ещё чего – волокут туда, там ещё тюрьма, яма долговая, что ли. Лучше туда не попадать, - объяснил Туз, - хорошего мало. Голодный? – перевёл он разговор на другую тему.
Артём кивнул. Чёрт знает, сколько времени прошло уже с того момента, как они с Ханом пили чай и беседовали на Сухаревской. Без часов он совершенно потерял способность ориентироваться во времени. Его походы через туннели, насыщенные такими странными переживаниями, могли растянуться во времени на долгие часы, а могли и пролететь за считаные минуты, не говоря уже о том, что постоянно лезли в голову мысли, что в тех туннелях ход времени вообще мог отличаться от обычного, как изменялось ощущение этого треклятого времени. Как бы то ни было, есть хотелось. Он осмотрелся.
- Шашлык! Горячий шашлык! – разорялся стоящий неподалёку тёмный торговец с густыми чёрными усами под горбатым носом.
Выговаривал он это довольно странно: не давалось ему твёрдое «л», и вместо «о» выходило всё время «а». Артём и раньше встречал людей, говоривших с необычным произношением, но особого внимания на это никогда не обращал. Слово Артёму было знакомо, шашлыки на ВДНХ делали и любили. Свиные, ясное дело. Но то, чем размахивал этот продавец, шашлык напоминало очень отдалённо. В кусочках, насаженных на почерневшие от копоти шампуры, долго и напряжённо всматривавшийся Артём узнал наконец обугленные крысиные тушки со скрюченными лапками. Его замутило.
- Не ешь крыс? – сочувствующе спросил его Туз. – А вот они, - кивнул он на смуглого торговца, - свиней не жалуют. Им по Корану запрещено. А это ничего, что крысы, - прибавил он, вожделенно оглядываясь на дымящуюся жаровню, - я тоже раньше брезговал, а потом привык. Жестковато, конечно, да и костлявые они, и кроме того, подванивает чем-то. Но эти абреки, - он опять стрельнул глазами, - умеют крысятинку готовить, этого у них не отнять. Замаринуют в чём-то, она потом нежная становится, что твой порось. И - со специями!.. А уж насколько дешевле! – нахваливал он.
Артём прижал ладонь ко рту, вдохнул поглубже и постарался думать о чём-то отвлечённом, но перед глазами всё время вставали почерневшие крысиные тушки, насаженные на вертел: железный прут вонзался в тело сзади и выходил из раскрытого рта.
- Ну, ты как хочешь, а я угощусь! А то присоединяйся. Всего-то три пульки за шампур! – привёл Туз свои последние аргументы и направился к жаровне.
Пришлось, предупредив Хана, обойти ближайшие лотки в поисках чего-то более пригодного к употреблению, вежливо отказывая навязчивым торговцам самогоном, розлитым во всевозможные склянки, жадно, но с опаской разглядывая соблазнительных полуобнажённых девиц, стоявших у приподнятых пологов палаток, призывно бросающих на прохожих цепкие взгляды, пусть вульгарных, но таких раскованных, свободных, не то что зажатые, прибитые суровой жизнью женщины ВДНХ, задерживаясь у книжных развалов – так, ничего интересного, всё больше дешёвые разваливающиеся книжонки с карман размером: про большую и чистую любовь – для женщин, про убийства и деньги – для мужчин.
Станция была шагов двести в длину – чуть больше, чем обычно. Стены и забавные, напоминающие формой гармошку колонны, были облицованы цветным мрамором, в-основном серо-желтоватым, местами чуть розовым, а вдоль путей с обеих сторон стены были украшены тяжёлыми чеканными листами жёлтого металла, потемневшего от времени, с выгравированными на них с трудом узнаваемыми символами ушедшей эпохи. Однако вся эта лаконичная красота сохранилась очень плохо, скорее, оставив после себя лишь печальный вздох, намёк на прежнее великолепие: потолок потемнел от гари, стены испещрены множеством надписей, сделанных краской и копотью, примитивными, часто похабными рисунками, где-то сколоты куски мрамора, а металлические листы исцарапаны. Посередине зала, с правой стороны, через один короткий пролёт широкой лестницы, за мостиком виднелся второй зал этой станции, и Артём собрался было прогуляться и там, но остановился у железного ограждения, составленного из двухметровых секций – как на Проспекте Мира, и у узкого прохода стояли, облокотившись на забор, несколько человек. С Артёмовой стороны – привычные уже бульдозеры в тренировочных штанах, один из которых показался Артёму знакомым, с противоположной – смугловатые усатые брюнеты, не таких впечатляющих размеров, но совсем не располагающего к шуткам вида, один из которых зажимал между ног автомат, а у другого из кармана торчала пистолетная рукоять. Бандиты мирно беседовали друг с другом, и совсем не верилось, что когда-то между ними была вражда. Они сравнительно вежливо разъяснили Артёму, что переход на смежную станцию будет стоить ему два патрона, и столько же ему придётся отдать, если потом он захочет вернуться обратно. Наученный горьким опытом, Артём не стал оспаривать справедливость этой пошлины и просто отступился. Сделав круг, внимательно изучая ларьки и развалы, он вернулся к тому краю платформы, с которого они пришли, и обнаружилось, что здесь зал не оканчивался – наверх бежала ещё одна лестница, поднявшись по которой, он ступил в недлинный холл, невдалеке рассечённый пополам точно таким же забором с кордоном – здесь, видимо, пролегала ещё одна граница между двумя владениями. А справа он к своему удивлению заметил настоящий памятник – вроде тех, что приходилось видеть на картинках города, но изображавший не человека в полный рост, как это было на фотографии, а только его голову. Но какой большой была эта голова – не меньше двух метров в высоту, и, хоть и загаженная чем-то сверху, и придурковато блестевшая отполированным от частых хватаний носом, она всё равно внушала почтение и даже немного устрашала, а на ум лезли фантазии о гигантах, один из которых лишился в бою головы и теперь она, залитая в бронзу, украшала собою мраморные холлы этого маленького Содома, вырубленного глубоко в земной толще, чтобы спрятаться от всевидящего ока и избежать кары. Лицо отрубленной головы было печально, и Артём заподозрил сначала, что это – голова Иоанна Крестителя из Нового Завета, который ему как-то пришлось полистать, но потом решил, что, судя по масштабам, речь, скорее, идёт об одном из героев недавно припомненной им жизнеутверждающей истории про Давида и Голиафа, который был большой и сильный, буквально великан, но в итоге всё же лишился головы. Никто из сновавших вокруг обитателей так и не смог объяснить ему, кому же именно принадлежала отчленённая голова, и это его немного разочаровало.
Зато там он набрёл на чудесное место – просторная чистая палатка такого приятного, родного тёмно-зелёного цвета – как у них на станции, пластиковые муляжи цветов с матерчатыми листьями по углам, - непонятно, зачем они здесь, но красиво, и пара аккуратных столиков со стоящими на них светильниками-лампадками, затопляющими пространство палатки уютным неярким светом. И еда... Пища богов – нежнейшее свиное жаркое с грибами, во рту тает, у них такое по праздникам только делали, но так вкусно и изысканно никогда не получалось. Люди вокруг сидели солидные, респектабельные, хорошо и со вкусом одетые, видно, крупные торговцы. Аккуратно разрезая поджаренные до хрустящей корочки сочащиеся ароматным горячим жиром отбивные, они неспешно отправляли небольшие кусочки себе в рот, и негромко, чинно беседовали друг с другом, обсуждая свои большие дела, изредка бросая на Артёма вежливо-любопытные взгляды.
Дорого, конечно - пришлось выдавить из запасного рожка целых пятнадцать патронов и вложить их в широкую мягкую ладонь толстяка-трактирщика, и потом каяться, что поддался искушению, но в животе всё равно было так приятно, покойно и тепло, что голос разума умиротворённо умолк.
И кружка бражки, мягкой, приятно кружащей голову, но не крепкой, не то что ядрёный мутный самогон в грязноватых бутылках и банках, от одного запаха которого слабели коленки. Ещё три патрона, но что такое три жалких патрона, если отдаёшь их за пиалу искрящегося эликсира, примиряющего тебя с несовершенством этого мира и помогающего обрести гармонию с ним?
Отпивая бражку маленькими глоточками, оставшись наедине с собою в тишине и покое впервые за последние несколько дней, он попытался восстановить в своей памяти произошедшие события и понять, чего же он добился, и куда ему надо было идти дальше, на пути к цели, обозначенной Хантером. Ещё один отрезок намеченного пути пройден, и он опять на перепутье, как богатырь в почти позабытых сказках из детства, таких далёких, что и не упомнишь уже, кто их рассказывал – то ли Сухой, то ли Женькины родители, то ли его собственная, Артёмова, мать. Больше всего Артёму нравилось думать, что это он от матери слышал, и вроде даже выплывало на мгновенья из тумана её лицо, и он слышал голос, читающий ему с тягучими, усыпляющими интонациями: «Жили-были...» И вот, как тот самый сказочный витязь, стоял он теперь у камня, и было перед ним три дороги: на Кузнецкий Мост, до Третьяковской, и до Таганской. Он смаковал напиток, телом овладевала блаженная истома, думать совсем не хотелось, и в голове крутилось только «Прямо пойдёшь – жизнь потеряешь, налево пойдёшь – коня потеряешь..»
Это, наверное, могло бы продолжаться бесконечно, покой ему был просто необходим после всех переживаний, и надо было бы осмотреться, порасспрашивать местных о дорогах, и надо было встретиться ещё раз с Ханом, узнать, пойдёт ли он с ним дальше, или их пути расходятся на этой странной станции. Но вышло всё совсем не так, как лениво обдумывал Артём, созерцая маленький язычок пламени пляшущий в лампадке на столе.
Глава 8
Затрещали пистолетные выстрелы, разрывая весёлый гам толпы, потом пронзительно взвизгнула женщина, застрекотал автомат, и пухлый трактирщик, с неожиданным для своей комплекции проворством выхватив из-под прилавка необычное короткое ружьё, бросился к выходу. Бросив недопитую брагу, Артём вскочил вслед за ним, закидывая свой рюкзак за плечи и щёлкая переключателем предохранителя, думая на ходу, что жаль, здесь заставляют платить вперёд, а то можно было бы улизнуть, не расплатившись. Восемнадцать потраченных патронов теперь, может статься, ему бы очень пригодились.
Уже сверху, с лестницы, было видно, что происходит что-то ужасное. Чтобы спуститься, ему пришлось проталкиваться через толпу обезумевших от страха людей, рвавшихся вверх по лестнице, так что Артём успел спросить себя, так ли ему надо вниз, но любопытство подталкивало его вперёд.
На путях - несколько распростёртых тел в кожаных куртках, а на платформе, прямо под его ногами, в луже ярко-красной крови, расползавшейся тоненькими ручейками в стороны, лицом вниз лежала убитая женщина, через которую он поспешно переступил, стараясь не смотреть на неё, но поскользнулся и чуть не упал рядом. Вокруг царила паника, из палаток выскакивали полураздетые люди, растерянно оглядываясь по сторонам, и Артём видел, как один из них вдруг согнулся, схватившись за живот и медленно завалился набок, но так и не сумел понять, откуда же стреляют. Выстрелы продолжали греметь, с другого конца зала бежали коренастые люди в кожаном и, расшвыривая визжащих женщин и перепуганных торговцев в стороны, расчищали себе дорогу. Но они не выглядели, как нападавшие, это были те самые бандиты, которые распоряжались на этой стороне Китай-Города, да и на всей платформе не было заметно никого, кто мог бы учинить всю эту бойню.
И тут он наконец понял, почему ему не было никого видно. Нападавшие засели в туннеле, находящемся прямо рядом с ним, и оттуда вели огонь на поражение, не выходя на станцию, видимо, боясь показаться на открытом месте.
Это меняло дело. Времени размышлять больше не оставалось, они выйдут на платформу как только поймут, что сопротивление сломлено, и надо было как можно быстрее убираться от этого выхода. Пригибаясь к земле, Артём бросился вперёд, крепко сжимая в руках автомат, и оглядываясь через плечо назад – из-за эха, мгновенно разносящего гром выстрелов под сводами станции, искажавшего звуки и менявшего их направление, так и не было ясно, из какого именно туннеля – правого или левого – открыта стрельба.
Наконец, отбежав уже довольно далеко, он заметил затянутые в камуфляж фигуры в жерле левого туннеля. Вместо лиц у них было что-то чёрное, и у Артёма внутри всё похолодело, и только спустя несколько мгновений он сообразил, что те чёрные, что осаждали ВДНХ, никогда не использовали оружие, и никогда не одевались. На нападавших просто были маски, вязаные шапки-маски, из тех, что можно было купить на любом оружейном развале, а при покупке АК-47 её давали бесплатно, в нагрузку.
Бежавшие на помощь калужские бросились на землю, и тоже открыли огонь, укрываясь за раскиданными на путях трупами, как за бруствером. Видно было, как прикладом выбивают фанерные листы, торчавшие вместо лобовых стёкол в вагоне-штабе, открывая пулемётное гнездо, и громыхнула пробная тяжёлая очередь.
Вскинув глаза вверх, Артём нащупал взглядом висевшую неподалёку, почти в самом центре зала, рядом с вагоном, пластиковую табличку с указанием станций, подсвеченную изнутри. Нападавшие шли со стороны Третьяковской. Этот путь был отрезан. Чтобы попасть на Таганскую, нужно было возвращаться обратно, туда, где было самое пекло. Оставался только путь на Кузнецкий Мост. Дилемма разрешилась сама собой. И, спрыгнув на пути, он кинулся к чернеющему впереди входу в туннель, ведущий на Кузнецкий Мост. Ни Хана, ни Туза нигде не было видно. Один только раз мелькнула сверху фигура, напоминающая своей хищной осанкой Хана, но остановившийся на мгновение Артём тут же понял, что ошибся.
В туннель бежал не он один – добрая часть всех спасающихся с платформы бросилась именно к этому выходу. Перегон оглашался испуганными возгласами, злыми криками, кто-то истерически рыдал. То там, то здесь мелькали лучи фонарей, где-то метались неровные пятна света от коптящих факелов, каждый освещал себе путь сам. Артём достал из кармана подарок Хана и надавил на рукоять. Направив слабый свет фонарика себе под ноги, стараясь не споткнуться, он спешил вперёд, обгоняя небольшие группки беглецов, иногда целые семьи, иногда одиноких женщин, стариков, молодых здоровых мужчин, тащивших какие-то тюки, вряд ли принадлежавшие им, пару раз он останавливался, чтобы помочь подняться упавшим. Около одного из них он задержался: прислонившись спиной к ребристой стене туннеля, на земле сидел совсем седой худой старик, с болезненной гримасой на лице державшийся за сердце, а рядом с ним, безмятежно и тупо оглядываясь по сторонам, стоял мальчик-подросток, по животным чертам которого, то ли по его мутным глазам, было ясно, что это не обычный ребёнок. Что-то сжалось в Артёме, когда он увидел эту странную пару, и он, хотя и подгонял себя вперёд и ругал за каждую задержку, остановился, как вкопанный.
Старик, обнаружив, что на них обратили внимание, попытался улыбнуться ему, и что-то сказать, но воздуха ему не хватало, он поморщился и закрыл глаза, собираясь с силами. Артём нагнулся вперёд, к старику, но мальчик вдруг угрожающе замычал, и Артём неприязненно отметил, что с его губ тянется ниточка слюны, когда он скалит по-звериному свои мелкие жёлтые зубы. Не в силах справиться с нахлынувшим отвращением, он оттолкнул мальчишку, и тот, пропятившись назад несколько шагов, неуклюже осел назад и там остался, издавая жалобные завывания.
- Молодой... человек... не надо его...так... Это Ванечка... Он же... не понимает...- через силу выдавил старик.
Артём только пожал плечами, но внутри него пронеслась неприятная холодная тень.
- Пожалуйста... Нитро... глицерин... в сумке... на дне... Один шарик... Дайте... Я... не могу...сам...- как-то уже совсем нехорошо захрипел старик, и Артём поспешными движениями потроша дермантиновую хозяйственную сумку, нашарил наконец новую, неначатую упаковку, содрал ногтем фольгу, еле поймал норовивший выскочить шарик, и протянул его старику. Тот с трудом натянул губы в виноватой улыбке и выдохнул:
- Я... не могу... руки... не слушаются... Под язык...- попросил он и его веки опять опустились.
Артём с сомнением оглядел свои чёрные руки, но послушался и сам вложил скользкий шарик ему в рот. Старик слабо кивнул и замолчал. Мимо них торопливо шагали всё новые и новые беженцы, но Артём видел перед собой только бесконечный ряд сапог, ботинок, грязных, зачастую просящих каши, иногда они спотыкались о чёрное дерево шпал, и тогда сверху неслась грубая брань. На них больше никто не обращал внимания; подросток всё так же сидел на том месте, куда он упал, и глухо подвывал. Безучастно и даже с некоторым злорадством Артём отметил, как кто-то из проходящих от души поддел его сапогом, и тот начал выть ещё громче, размазывая кулаками слёзы и раскачиваясь из стороны в сторону.
Старик тем временем открыл глаза, тяжело вдохнул и проборматал:
- Спасибо вам большое... Мне уже лучше... Вы не поможете мне подняться?
Артём поддержал его под руку, пока тот трудно поднимался и взял в руку стариковскую сумку, из-за чего автомат пришлось перевесить за плечо. Старик заковылял вперёд, подошёл к мальчику и ласково стал уговаривать его подняться. Тот обиженно мычал, а когда увидел подошедшего Артёма, злобно зашипел, и слюна опять закапала с его оттопыренной нижней губы.
- Вы понимаете, ведь только что купил лекарство, ведь специально сюда шёл за ним, в такую даль, у нас, знаете, его нельзя достать, никто не привозит, и попросить некого, а у меня как раз заканчивалось, я последнюю таблетку по пути принял, когда нас на Пушкинской пропускать не хотели, знаете, там ведь сейчас фашисты, просто форменное безобразие, подумать только – на Пушкинской – фашисты! Я слышал, даже хотят её переименовать, то ли в Гитлерскую, то ли в Шиллерскую... Хотя, конечно, они о Шиллере ничего не слышали, это уже наши интеллигентские домыслы. И, представляете, нас там не хотели пропускать, эти молодчики со свастиками, начали издеваться над Ванечкой, но что он может им ответить, бедный мальчик, при своём заболевании. Я очень перенервничал, стало плохо с сердцем, и только тогда нас отпустили. О чём это я? Ах да! И, понимаете, ведь специально убрал поглубже, чтобы не нашли, если кто будет обыскивать, ещё вопросы будут задавать, ведь знаете, могут неправильно понять, не все знают, что это за средство... И вдруг эта пальба! Я пробежал, сколько мог, мне ещё Ванечку пришлось тянуть, он увидел петушков на палочке и очень не хотел уходить. И сначала, знаете, несильно так кольнуло, я думал, может отпустит, обойдётся без лекарства – оно ведь сегодня на вес золота, но потом понял, что не получится. И только хотел таблетку достать, как тут меня и скрутило. А Ванечка, он ведь ничего не понимает, я уже давно пытаюсь его научить таблетки мне доставать, если мне плохо, но он никак не может понять, то сам их кушает, а то ни с того ни сего доставать начинает, и мне суёт. Я ему спасибо говорю, улыбаюсь, и он мне улыбается, знаете, радостно так, мычит весело, но вот так чтобы ко времени - пока ни разу ещё не доставал. Не дай Бог, со мной что-нибудь случится, и о нём ведь совершенно некому будет позаботиться, я не представляю, что с ним будет!
Старик всё говорил и говорил, заискивающе заглядывая Артёму в глаза, и тот отчего-то чувствовал себя ужасно неловко. Хотя старичок ковылял изо всех сил, Артёму всё равно казалось, что они продвигаются слишком медленно, и всё меньше и меньше людей нагоняло их сзади. Похоже было, что скоро они окажутся последними. Ванечка косолапо ступал справа от старика, вцепившись ему в руку, и безмятежное выражение лица опять вернулось к нему. Время от времени он вытягивал правую руку вперёд и возбуждённо гугукал, указывая на какой-нибудь предмет, брошенный или оброненный в спешке бежавшими со станции, или просто в темноту, которая теперь сгущалась впереди.
- А вас, я прошу прощения, как зовут, молодой человек? А то как-то знаете, беседуем, а друг другу ещё не представились... Артём? Очень приятно, а я – Михаил Порфирьевич. Порфирьевич, совершенно верно. Отца звали Порфирий, необычное, понимаете, имя, и в советские времена к нему у некоторых организаций даже вопросы возникали, тогда всё больше другие имена были в моде – Владилен, или там Сталина... А вы сами откуда? С ВДНХ? А вот мы с Ванечкой с Баррикадной, я там жил когда-то, - старик стеснительно улыбнулся, - знаете, там такое здание стояло, высотное, прямо рядом с метро... Хотя, вы, наверное, уже и не помните никаких зданий... Сколько вам, прошу прощения, лет? Ну, не важно всё это, конечно. У меня там квартирка была двухкомнатная, довольно высоко, и такой вид открывался на центр чудесный, квартирка небольшая, но очень, знаете, уютная, полы, конечно же, дубовый паркет, как и у всех там, кухонька с газовой плитой, Боже, я вот сейчас думаю – какое удобство – газовая плита! – а тогда всё плевался, электрическую хотел, только накопить никак не мог. Как заходишь – справа на стене репродукция Тинторетто, в хорошей позолоченной раме, такая красота! Постель была настоящая, с подушками, с простынями, всё всегда чистое, большой рабочий стол, с такой лампой на ножке, с пружинками – так ярко светила, а главное – книжные полки, до самого потолка, мне ещё от отца большая библиотека досталась, ну я и сам ещё собирал, и по работе, и интересовался. Ах, да что я вам всё это рассказываю, вам наверное, и неинтересно это, стариковская чепуха... А я вот до сих пор вспоминаю, очень, понимаете, не хватает, особенно стола и книг, а в последнее время всё больше отчего-то по кровати скучаю, здесь-то себя не побалуешь, у нас там такие деревянные койки стоят, знаете, самодельные, а иной раз приходится и прямо на полу, на тряпье каком-нибудь. Но это ничего, главное ведь вот здесь – он указал себе на грудь, главное – то, что происходит внутри, а не снаружи. Главное – внутри оставаться всё тем же, не опуститься, а условия – чёрт с ними, прошу прощения, с условиями! Хотя по кровати вот, отчего-то, знаете, особенно...
Он не замолкал ни на минуту, и Артём всё слушал с вежливым интересом, хотя никак не мог себе представить, что это – жить в высотном здании, и как это, когда вид открывается. Или когда наверх можно за несколько секунд подняться, потому что туда даже не эскалатор везёт, а лифт.
Когда же Михаил Порфирьевич затих ненадолго, чтобы перевести дыхание, он решил воспользоваться этой паузой, чтобы вернуть разговор в нужное русло. Как-никак, а через Пушкинскую (Или уже Гитлерскую?) надо было идти, делать пересадку на Чеховскую, а оттуда уже - к заветному Полису.
- Неужели там настоящие фашисты? – ввернул он.
- Что вы говорите? Фашисты? Ах, да... - сконфуженно вздохнул старик. – Да-да, вы знаете, такие бритоголовые, на рукавах повязки, просто ужасно. Над входом на станцию, и везде по ней такие знаки висят, знаете, раньше обозначали, что перехода здесь нет – такая чёрная фигурка в запрещающем красном круге с перечёркивающей линией. Я думал, это у них ошибка какая-то, уж слишком много везде этих знаков, и имел неосторожность спросить. Оказывается, это их новый символ. Означает, что чёрным вход запрещён, или что сами они запрещены, какая-то глупость, в общем.
Артёма так и передёрнуло при слове «чёрные». Он кинул на Михаила Порфирьевича испуганный взгляд и спросил осторожно:
- Неужели там есть чёрные? Неужели они и туда пробрались? – А в голове лихорадочно крутилась паническая карусель: как же это, он ведь и недели не пробыл в пути, неужели ВДНХ пала, и чёрные уже атакуют Пушкинскую? Неужели его миссия провалена? Он не успел, не справился? Всё было бесполезно? Нет, такого быть не может, обязательно бы шли слухи, пусть искажающие опасность, но ведь какие-то слухи непременно бы были... Неужели? Но ведь это конец всему...
Михаил Порфирьевич с опаской посмотрел на него и осторожно спросил, отступая незаметно на шаг в сторону:
- А вы, я извиняюсь, сами какой идеологии придерживаетесь?
- Я, в общем, никакой, - замялся Артём. – А что?
- А к другим национальностям как относитесь, к кавказцам, например?
- А причём здесь кавказцы? – недоумевал Артём. – Вообще-то, я не очень хорошо в национальностях разбираюсь. Ну, французы там, или немцы, американцы раньше были. Но ведь их, наверное, больше никого не осталось... А кавказцев, я, честно говоря, и не знаю совсем, - неловко признался он.
- Ну ведь это кавказцев они «чёрными» и называют, - объяснил Михаил Порфирьевич, всё стараясь понять, не обманывает ли его Артём, прикидываясь дурачком.
- Но ведь кавказцы, если я всё правильно понимаю, обычные люди? – уточнил Артём. – Я вот сегодня только видел нескольких...
- Совершенно обычные! – успокоенно подтвердил Михаил Порфирьевич. – Совершенно нормальные люди, но эти головорезы решили, что они чем-то от них отличаются, и преследуют их. Просто бесчеловечно! Вы представляете, у них там в потолок, прямо над путями, вделаны таки крюки, и на одном из них висел человек, настоящий человек. Ванечка так возбудился, стал тыкать в него, мычать, тут эти изверги и обратили на него внимание.
При звуке своего имени подросток обернулся и вперил в старика долгий мутный взгляд, и Артёму показалось, что он слушает и даже отчасти понимает, о чём идёт речь, но его имя больше не повторялось, и он быстро утратил интерес к Михаилу Порфирьевичу, переключив своё внимание на шпалы.
- И, раз мы заговорили о народах, они там, очень, судя по всему, перед немцами преклоняются. Ведь это немцы эту их идеологию изобрели, ну да вы, конечно, знаете, что я буду вам рассказывать, - торопливо добавил тот, и Артём неопределённо кивнул, хотя ничего он на самом деле не знал, просто не хотелось выглядеть неучем. – Знаете, везде орлы эти немецкие висят, и нарисованы тоже, свастики, само собой разумеется, какие-то фразы на немецком, цитаты Гитлера, что-то про доблесть, про гордость, ну и всё в таком духе, - продолжал старик, - какие-то у них там парады, марши, пока мы там стояли, и я их пытался уговорить Ванечку не обижать, через платформу всё маршировали, и песни пели. Что-то про величие духа и презрение к смерти.
- Но вообще-то, знаете, немецкий они удачно выбрали. Немецкий язык просто создан для подобных вещей. Я, видите ли, немецкий немного знаю... Вот, смотрите, у меня где-то здесь записано, - и, сбиваясь с шага, он извлёк из внутреннего кармана своей куртки засаленный блокнот. – Постойте секундочку, посветите мне, будьте любезны, вашим замечательным фонарём... Где это было? Ах, вот!
И в жёлтом кружке света Артём увидел прыгающие латинские буквы, аккуратно выведенные на блокнотном листе и даже заботливо окружённые рамкой с трогательными виньеточками.
Du stirbst. Besitz stirbt.
Die Sippen sterben.
Der einzig lebt – wir wissen es
Der Toten Tatenruhm.
Латинские буквы Артём читать тоже мог, сам научился по какому-то учебнику для начальных классов, откопанному в станционной библиотеке. Беспокойно оглянувшись назад, он посветил на блокнот ещё раз. Понять, конечно, он ничего не смог.
- Что это? – спросил он, увлекая вновь за собой Михаила Порфирьевича, торопливо запихивавшего свой блокнот в карман и пытавшегося сдвинуть с места Ванечку, который теперь отчего-то упёрся и начинал недовольно рычать.
- Это стихотворение, - немного обиженно, как показалось Артёму, ответил тот. - В память о погибших воинах. Я, конечно, в стихах перевести не берусь, но приблизительно так: «Ты умрёшь. Умрут все близкие твои. Владенья сгинут. Одно лишь будет жить – мы помним Погибших славу боевую» Но как это слабенько всё-таки по-русски звучит, а? А на немецком – просто гремит! Дер тотен татенрум! Просто мороз по коже! М-да...- осёкся вдруг он, устыдившись, видимо, своего восхищения.
Некоторое время они шли молча. Артёму казалась глупой и раздражаюшей вся эта ситуация, когда они, наверное, уже последними идут, и неясно, что происходит за их спиной, и тут надо вдруг останавливиться посреди перегона, чтобы прочитать стихотворение. Но против своей воли он всё катал на языке последние строчки, и отчего-то вспомнился ему вдруг Виталик, с которым они ходили тогда к Ботаническому Саду. Виталик-Заноза, которого застрелили налётчики, пытавшиеся пробиться на станцию через южный туннель. Тот туннель всегда считался безопасным, поэтому Виталика туда и поставили, ему лет восемнадцать только было, а Артёму тогда только шестнадцать стукнуло. А ведь вечером договаривались к Женьке идти, ему как раз челнок его знакомый дури новой привёз, особенной какой-то. Прямо в голову попали, и посреди лба была только маленькая такая дырочка, чёрная, а сзади пол-затылка снесло. И всё. «Ты умрёшь...» Отчего очень ярко вдруг вспомнился разговор Хантера с Сухим, когда сказал Сухой: «А вдруг там нет ничего?» Умрёшь, и никакого продолжения нет. Всё. Ничего не останется. Кто-нибудь потом, конечно, ещё будет помнить, но недолго. «Умрут и близкие твои», или как это там? И его действительно пробрал озноб. Когда Михаил Порфирьевич наконец нарушил молчание, он был этому даже рад.
- А вам, случайно, с нами не по пути? Только до Пушкинской? Неужели вы собираетесь там выходить? То есть, я имею в виду, сходить с пути? Я бы вам очень, очень не рекомендовал, Артём, этого делать. Вы себе не представляете, что там происходит. Может, вы пошли бы с нами, до Баррикадной? Я бы с огромным удовольствием побеседовал с вами!
Артёму пришлось опять неопределённо кивать и мямлить что-то неразборчивое: не мог же он заговаривать с первым встречным, пусть даже с этим безобидным стариком, о целях своего похода. Михаил Порфирьевич, не услышав ничего утвердительного, опять умолк. Довольно долгое время ещё они шли в тишине, и сзади вроде бы всё было спокойно, так что Артём наконец расслабился. Вскоре вдалеке блеснули огоньки, сначала слабо, но потом всё ярче. Они приближались к Кузнецкому Мосту.
О здешних порядках Артём не знал ничего, поэтому решил на всякий случай убрать свой автомат подальше. Закутав его в тельняшку, он засунул его глубоко, насколько влезал, в рюкзак.
Кузнецкий Мост был жилой станцией, и метров за пятьдесят до входа на платформу посреди путей стоял вполне добротный пропускной пост, правда, всего один, но с прожектором, сейчас за ненадобностью погашенным, и оборудованной пулемётной позицией. Пулемёт был зачехлён, но рядом сидел толстенный мужичина в вытертой зелёной униформе и ел какое-то месиво из обшарпанной солдатской миски. Ещё двое людей в похожем обмундировании, с неуклюжими армейскими автоматами за плечами, придирчиво разглядывали документы у выходящих из туннеля. К ним стояла небольшая очередь, всё те беглецы с Китай-Города, которые обогнали Артёма, пока он тащился с Михаилом Порфирьевичем и Ванечкой. Впускали медленно и неохотно, какому-то парню даже вовсе отказали и он теперь растерянно стоял в стороне, не зная, как ему быть, пробуя время от времени подступиться к проверяющему, но тот только сурово отталкивал его назад и звал следующего из очереди. Каждого из проходящих тщательно обыскивали и прямо у них на глазах мужчину, у которого обнаружили незаявленный жалкий пистолет Макарова, сначала вытолкнули из очереди, а после того, как он пробовал спорить, скрутили и куда-то увели.
Артём беспокойно завертелся, предчувствуя неприятности. Михаил Порфирьевич удивлённо посмотрел на него, Артём тихонько шепнул ему, что он тоже не безоружен, но тот лишь успокаивающе кивнул и пообещал, что всё будет в порядке. Не то что бы Артём ему не поверил, просто было очень интересно, как именно это произойдёт, но старик только загадочно улыбался. Тем временем очередь понемногу подходила, и пограничники сейчас потрошили пластиковый баул какой-то несчастной женщины лет пятидесяти, которая немедленно принялась причитать, убеждая тех, что они ироды и удивляясь, как их до сих пор носит земля. Артём внутренне с ней абсолютно согласился, но вслух решил не высказывать своего недоумения. Покопавшись как следует, охранник с довольным присвистом извлёк из груды грязного нижнего белья несколько противопехотных гранат и приготовился выслушивать объяснения.
Артём был полностью уверен, что та сейчас расскажет трогательную историю про внука, которому эти непонятные штуковины нужны для работы, понимаете, он работает сварщиком, и это какая-то деталь его сварочного аппарата, или что она просто по пути нашла и вот как раз спешила сдать в компетентные органы. Но та просто сделала несколько шагов назад, прошипела проклятье и бегом бросилась обратно в туннель, спеша скрыться в темноте. Пулемётчик отложил каску с едой в сторону и оживлённо принялся расчехлять свой агрегат, но один из двух пограничников, видимо, старший, жестом остановил его. Тот, разочарованно вздохнув, вернулся к каше, а Михаил Порфирьевич сделал шаг вперёд, держа свой паспорт наготове.
Удивительно, но старший охранник, только что без малейшего зазрения совести перерывший всю сумку совершенно безобидной на вид женщины, пролистнул за секунду книжечку старика, а на Ванечку и вовсе не обратил внимания, как будто того и не было. Подошёл черёд Артёма. Он с готовностью вручил худощавому усатому стражу свои документы, и тот принялся дотошно разглядывать каждую страничку, особенно долго задерживая луч фонарика на печатях, и не меньше пяти раз переводил глаза с Артёмовой физиономии на фотографию, недоверчиво хмыкая, а Артём всё старался изобразить саму невинность и дружелюбно улыбался.
- Почему паспорт советского образца? – сурово вопросил наконец пограничник, не зная, к чему бы ещё придраться.
- Ну так я же маленький был ещё, когда настоящие были. А потом уже мне наша администрация выправила на том бланке, который был в наличии, - пояснил Артём.
- Непорядок, - нахмурился усатый. – Откройте рюкзак.
Тут вступил Михаил Порфирьевич. Подойдя к тому на непозволительно близкое расстояние, он зашептал ему торопливо:
- Константин Алексеевич, вы понимаете, этот молодой человек – мой знакомый. Очень и очень приличный юноша, я лично могу вам за него поручиться.
Пограничник, открывая уже Артёмову сумку и запуская туда пятерню, от чего Артём так весь и похолодел, сухо сказал:
- Пять, - и пока Артём недоумевал, что же тот имеет в виду, Михаил Порфирьевич выхватил из кармана небольшую горстку патронов и поспешно отсчитав пять штук, отправил их в приоткрытую полевую сумку, висевшую на боку у проверяющего.
Но к тому моменту рука Константина Алексеевича продолжила свои странствия по Артёмову рюкзаку, и видимо, случилось страшное, потому что его лицо приобрело вдруг заинтересованное выражение.
Артём почувствовал, что его сердце проваливается в пропасть и закрыл глаза.
- Пятнадцать, - бесстрастно произнёс усатый.
Дороги назад всё равно не было, поэтому Артём, согласно кивнув, вернул себе рюкзак, и, отсчитав ещё десять патронов, ссыпал их в ту же сумку. Ни один мускул не дрогнул на лице пограничника, и Артём восхитился железной выдержке этого человека. Он просто сделал шаг в сторону, и теперь дорога на Кузнецкий Мост была свободна.
Следующие пятнадцать минут ушли на препирания с Михаилом Порфирьевичем, который упорно отказывался брать у Артёма пять патронов, утверждая, что его долг намного больше, и прочее в том же духе.
Кузнецкий Мост ничем особенно не отличался от большинства остальных станций, на которых Артём успел побывать за время своего похода, всё тот же мрамор на стенах и гранитный пол, только разве что арки здесь были особенные, высокие и широкие, что создавало ощущение необычного простора.
Но самое удивительное было в другом - на обоих путях стояли целые составы, такие огромные, такие неимоверно длинные, что занимали почти всю станцию. Окна уютно светились изнутри тёплым мерцанием, пробивавшимся сквозь разномастные занавески, двери были гостеприимно открыты... Это не было похоже ни на что из того, что Артёму приходилось видеть в разумном возрасте. Да, были полустёртые воспоминания о пролетающих с гудением поездах с ярко горящими стёклами - воспоминания из далёкого детства, но были они расплывчатыми, нечёткими, летучими, как и другие мысли о том, что было раньше: только попытаешься представить себе что-то в деталях, восстановить в памяти подробности, как неуловимый образ тут же растворяется, уходит, как вода сквозь пальцы, и перед глазами не остаётся ничего... А когда он подрос, видел только застрявший на выезде из туннеля состав на Рижской, да оторванные вагоны на Китай-Городе и Проспекте Мира.
Он так и застыл на месте, зачарованно рассматривая составы, пересчитывая вагоны, таявшие во мгле ближе к противоположному краю платформы, возле перехода на Красную Линию. Там, выхваченное из темноты чётким кругом электрического света, с потолка свисало кумачовое знамя, а под ним стояли по стойке смирно два автоматчика в одинаковой зелёной форме и в фуражках, отсюда маленькие и до смешного напоминающие игрушечных солдатиков.
У Артёма было три таких, ещё раньше, ещё когда он жил с мамой: один – командир, с выхваченным из кобуры крошечным пистолетом, он что-то кричал, оглядываясь назад, наверное, звал свой отряд за собой, в битву. Двое других стояли ровно, прижав к груди свои автоматы. Они, наверное, были из разных наборов, и играть ими никак не получалось: командир рвался в бой, призывно оборачивался на своих доблестных воинов, а те замерли на посту, совсем как пограничники Красной Линии, и до сражения им не было никакого дела. Странно: вот этих солдатиков он помнил очень хорошо, чётко так помнил, а мать, и лицо её, не мог никак...
Кузнецкий Мост содержался в относительном порядке. Свет здесь, как и на ВДНХ, был аварийный, вдоль потолка тянулась какая-то загадочная железная конструкция, может, раньше она и освещала станцию. Кроме поезда, на станции не было решительно ничего достопримечательного.
- Я столько слышал, что в метро много потрясающе красивых станций, а сам вот посмотришь – все они почти одинаковые, - разочарованно поделился он с Михаилом Порфирьевичем.
- Да что вы, молодой человек! Тут такие красивые есть, вы не поверите! Вот Комсомольская на Кольце, например, настоящий дворец! – принялся горячо разубеждать его старик. - Там огромное панно, знаете, на потолке. С Лениным и прочей дребеденью, правда... Ой, что же я это говорю, - быстро осёкся он и шёпотом пояснил Артёму, - на станции полно шпиков, агентов с Сокольнической линии, то есть Красной, вы меня простите, это я всё по старинке её зову... Так что здесь потише надо. Местное начальство вроде как независимо, но ссориться с красными не хотят, поэтому если те потребуют кого-то выдать, то могут и выдать. Не говоря уже об убийствах, - совсем тихо добавил он и воровато осмотрелся по сторонам. Давайте-ка найдём место для отдыха, я, честно говоря, ужасно устал, да и вы, по-моему, еле на ногах стоите. Переночуем, а потом и дальше в путь.
Артём согласно кивнул, этот день действительно был ужасно долгим и напряжённым, и отдых был просто необходим.
Завистливо вздыхая и не отводя глаз от состава, Артём шагал вслед за Михаилом Порфирьевичем. Из вагонов доносился чей-то весёлый смех, разговоры, в дверях, мимо которых они проходили, стояли уставшие после рабочего дня мужчины, курившие с соседями и чинно обсуждавшие события минувшего дня. Где-то, собравшись за столиком, сидели старушки и пили чай под маленькой лампочкой, свисавшей с лохматого провода, сновали дети, и это тоже было для Артёма так необычно, на ВДНХ-то всегда царила напряжённость, люди постоянно были готовы ко всему. Да, собирались вечерком со своими друзьями тихонько посидеть у кого-нибудь в палатке, но такого вот не было никогда – чтобы все двери настежь, всё навиду, в гости друг к другу запросто, дети повсюду. Какая-то слишком уж благополучная была станция...
- А чем они здесь живут? – не выдержал Артём, догоняя старика, от которого он теперь уже отставал.
- Как, неужели вы не знаете? – вежливо удивился Михаил Порфирьевич. – Это же Кузнецкий Мост. Здесь лучшие техники метро, большие мастерские стоят. Им сюда и с Сокольнической линии везут приборы чинить, и даже с Кольца. Процветают, процветают. Вот здесь бы жить! – мечтательно вздохнул он. – Но у них с этим строго...
Напрасно Артём надеялся, что им тоже удасться отоспаться в вагонах, на диванах. Посреди зала стоял ряд больших палаток, вроде тех, в которых они жили на ВДНХ, и сбоку ближайшей из них аккуратно, по трафарету была прорисована надпись: ГОСТИНИЦА. Рядом с ними выстроилась целая очередь из беженцев, но Михаил Порфирьевич, отозвав администратора в сторонку, звякнул медью, шепнул что-то волшебное, начинающееся на «Константин Алексеевич», и вопрос был улажен.
- Нам сюда, - приглашающим жестом указал он, и Ванечка радостно загугукал.
Здесь даже подавали чай, и за него не надо было ничего доплачивать, и матрацы на полу были такими мягкими, что упав на них, подниматься страшно не хотелось. Полулёжа на своём месте, Артём осторожно дул на чай и внимательно слушал старика, который с горящим взглядом, забыв про свой стакан, рассказывал:
- Они ведь не над всей веткой власть имеют. Об этом, правда, не говорит никто, и красные это никогда не признают, но ведь Университет не под их контролем, и всё, что за Университетом, тоже! Да-да, Красная Линия продолжается только до Спортивной. Там, знаете, за Спортивной начинается очень длинный перегон, когда-то давно там была станция Ленинские Горы, потом её закрыли... И вот как раз за Ленинскими Горами, там пути на поверхность выходят, был мост. И понимаете, он от взрыва начал разрушаться и однажды рухнул вниз, в реку, так что с Университетом связи не было никакой, почти с самого начала...
Артём сделал маленький глоток и ощутил, как всё внутри сладко замирает в предвкушении чего-то таинственного, необычного, что начиналось за торчащими над пропастью рельсами оборванной Красной Линии там, далеко на юго-западе. Ванечка ожесточённо грыз ногти и, удовлетворённо осмотрев плоды своего труда, вновь принимался за дело. Артём взглянул на него почти с симпатией и почувствовал благодарность к милому ребёнку за то, что тот молчит.
- Знаете, у нас есть маленький кружок на Баррикадной, - смущённо улыбнулся Михаил Порфирьевич, - собираемся по вечерам, иногда к нам с 1905 года приходят, а вот теперь и с Пушкинской всех инакомыслящих прогнали, и Антон Петрович к нам переехал... Ерунда, конечно, просто литературные посиделки, ну и о политике иногда поговорим, вот, собственно... Там, знаете, образованных тоже не особенно любят, на Баррикадной, чего только не услышишь, и что вшивая интеллигенция, и что пятая колонна... Так что мы там потихонечку. Но вот Яков Иосифович говорил, что, дескать, Университет не погиб. Что им удалось блокировать туннели, и теперь там всё ещё есть люди. Не просто, а... Вы понимаете, там же когда-то Московский Государственный Университет был, это ведь из-за него так станция называется. И вот, дескать, части профессуры удалось спастись, и студенты тоже. И теперь там образовался такой интеллектуальный центр, знаете... Ну, это, наверное, просто легенды. И что там образованные люди находятся у власти, всеми тремя станциями управляет ректор, а каждая станция возглавляется деканом, их избирают. Там и наука не стоит на месте – всё-таки студенты, знаете ли, аспиранты, преподаватели! И культура не гаснет, не то что у нас, и пишут что-то, и наследие наше не забывается... А Антон Петрович даже говорил, что ему один знакомый инженер по секрету рассказывал, что они там даже нашли способ на поверхность выходить, сами создали защитные костюмы, и иногда их разведчики появляются в метро... Согласитесь, звучит неправдоподобно! – полувопросительно прибавил Михаил Порфирьевич, заглядывая Артёму в глаза, и что-то такое тоскливое тот заметил в его взгляде, несмелую, усталую надежду, что-ли, что, чуть кашлянув, он отозвался как можно уверенней:
- Почему? Звучит вполне реально! Вот есть же Полис, например, я слышал, там тоже...
- Да, чудесное место – Полис, да только как теперь туда пробраться? К тому же, я слышал, что в Совете теперь власть опять перешла к военным...
- В каком Совете? – приподнял брови Артём.
- Ну как же? Полис управляется Советом, из самых авторитетных людей. А там, знаете, самые авторитетные люди – либо библиотекари, либо военные. Ну уж про Библиотеку вы точно знаете, рассказывать смысла не имеет, но вот другой вход Полиса когда-то находился прямо в здании Министерства Обороны, насколько я помню, или, во всяком случае, оно было где-то рядом, и часть генералитета успела тогда эвакуироваться. В самом начале захватили всю власть, Полисом довольно долго правила этакая, знаете, хунта. Но людям отчего-то не очень по нраву пришлось их правление, беспорядки были, довольно кровопролитные, но это ещё давно, задолго до войны с красными. Тогда они пошли на уступки, был создан этот самый Совет. И так получилось, что в нём образовалось две фракции – библиотекари и военные. Странное, конечно, сочетание, знаете, военные вряд ли много живых библиотекарей в своей прежней жизни встречали. А тут так уж сложилось. И между этими фракциями вечная грызня, само собой разумеется, то одни берут верх, то другие. Когда война шла с красными, оборона была важнее, чем культура, и у военных был перевес. Началась мирная жизнь – опять к библиотекарям силы вернулись. И так у них, понимаете, всё время, как маятник. Сейчас вот, довелось слышать, у военных позиции крепче, и там опять дисциплину наводят, знаете, комендантский час, ну и прочие радости жизни, - тихо улыбнулся Михаил Порфирьевич. – И в конце-концов, пройти туда теперь не проще, чем до Изумрудного Города добраться... Это мы так Университет между собой называем, и те станции, что с ним рядом, в шутку... Ведь надо либо через Красную Линию идти, либо через Ганзу, но там просто так не пройти, вы сами понимаете. Раньше вот, до фашистов, через Пушкинскую можно было – на Чеховскую, а там и до Боровицкой один только перегон. Нехороший, правда, очень перегон, но когда помоложе был, случалось, и через него хаживал.
Артём не преминул поинтересоваться, что же такого нехорошего в том перегоне, и старик нехотя ответил:
- Понимаете, там прямо посреди туннеля состав стоит, сожжённый. Я там давно уже не был, не знаю, как теперь, но раньше там на сиденьях обуглённые человеческие тела лежали, и даже сидели... Просто ужасно. Я сам не знаю, как это получилось, и у знакомых своих спрашивал, что там произошло, но вы знаете, никто не мог мне точно сказать. Через этот поезд очень трудно пройти, а обойти его никак нельзя, потому что туннель начал осыпаться, и всё вокруг вагонов, и сверху, и сбоков – всё завалено землёй. А в самом поезде, в вагонах, я имею в виду, разные нехорошие вещи творятся, я их объяснить затрудняюсь, я вообще-то атеист, знаете, и во всякую мистическую чепуху не верю, поэтому я тогда грешил на крыс, на тварей разных... А теперь я уже ни в чём не уверен.
Эти слова навели Артёма на мрачные воспоминания о шуме в туннелях на его линии, и он, пропустив мимо ушей всё, что старик говорил ему после этого, не выдержал наконец и рассказал о произошедшем с его отрядом, а потом с Бурбоном, и, помявшись ещё немного, попытался повторить те объяснения, которые ему дал Хан.
- Ну что вы, что вы, это же полная белиберда! – отмахнулся Михаил Порфирьевич, строго сводя брови. Я уже слышал о таких вещах. Вы помните, я говорил вам о Якове Иосифовиче? Так вот, он физик, и как-то разъяснял мне, что такие нарушения психики бывают, когда людей подвергают воздействию звука на крайне низких, не слышимых ухом частотах, если я не путаю, около 7 герц, хотя с моей дырявой головой... А звук может возникать сам по себе, из-за каких-то естественных изменений, например, тектонических сдвигов, или ещё чего-то, я, понимаете, тогда не очень внимательно слушал... Но чтобы души умерших! Да в трубах? Увольте...
С ним было интересно. Все те вещи, которые он рассказывал, Артём раньше ни от кого не слышал, да и метро он видел под каким-то другим углом, старомодным, забавным, и всё, видно, тянулся душой наверх, а здесь ему было всё так же неуютно, как и в первые дни. И Артём, который много в эти дни вспоминал спор Сухого и Хантера, спросил у него:
- А как вы думаете... Мы... люди, я имею в виду... Мы ещё вернёмся туда? Наверх? Сможем мы выжить и вернуться?
И пожалел тут же, что спросил, потому что вопрос его словно бритвой обрезал все жилы в только что возмущённо надувшемся старичке, и тот разом как-то обмяк и негромко, безжизненным совсем голосом протянул:
- Не думаю. Не думаю.
- Но ведь были ещё и другие метрополитены, я слышал, мне рассказывали вот, в Питере, и Минске, и Новгороде, - перебирал Артём затвержённые наизусть названия, которые для него всегда были пустой скорлупой, шелухой, никогда не заключавшей в себе никакого смысла.
- Ах, какой красивый город был – Ленинград! – тоскливо вздохнул Михаил Порфирьевич, - вы понимаете, Исакий... А Адмиралтейство, шпиль этот вот... Какая грация, какое изящество! А вечерами на Невском – люди, шум толпы, смех, дети с мороженым, девушки молоденькие, тоненькие... Музыка несётся... Летом особенно, там редко когда хорошая погода летом, так чтобы солнце и небо чистое, лазурное, но когда бывает... И так, знаете, дышится легко...
Глаза его остановились на Артёме, но взгляд проходил сквозь него и растворялся в призрачных далях, где поднимались из предрассветной дымки полупрозрачные величественные силуэты ныне обращённых в пыль зданий, и Артёму показалось, что обернись он сейчас через плечо, и перед ним предстанет та же захватывающая дух картина. Старик замолчал, тяжело вздохнув, и он не решился вторгаться в его воспоминания.
- Да, действительно были метрополитены, кроме Московского... Может, где-то ещё и спаслись люди... Но ведь сами подумайте, молодой человек! - Михаил Порфирьевич поднял узловатый подагрический палец кверху, - Сколько всё-таки лет прошло, и ничего. Ни слуху, ни духу. Неужели бы за столько лет не нашли, если бы было кому искать? Нет, - уронил он голову, - не думаю...
А потом, минут через пять ненарушенного никем молчания, неслышно почти, обращаясь, скорее, к самому себе, чем к Артёму, вздохнул:
- Боже, какой прекрасный мир мы загубили...
Тяжёлая тишина повисла в палатке. Ванечка, убаюканный негромким их разговором, спал теперь, приоткрыв рот и негромко хрипя, изредка только начиная как-то по-собачьи скулить. Михаил Порфирьевич так больше ни слова и не проронил, и хотя Артём был уверен, что тот ещё не спит, тревожить его не стал, закрыл глаза и попробовал уснуть.
Он думал, что после всего, что случилось с ним за этот бесконечный день, сон придёт мгновенно, но время тянулось медленно-медленно, матрац, недавно казавшийся мягким, отдавливал теперь бок, и пришлось изрядно покрутиться, пока нашлось наконец удобное положение. А в уши всё стучали и стучали последние, печальные слова старика. Нет. Не думаю. Не вернуть больше сверкающих проспектов, могучих и прекрасных строений, лёгкого освежающего ветерка летним тёплым вечером, шевелящего волосы и ласкающего лицо, не вернуть этого неба, оно больше никогда не будет таким, как рассказывал старик, теперь небо – это кругом сходящийся кверху, опутанный сгнившими проводами, ребристый потолок туннелей, и так будет всегда. А тогда оно было – как он сказал? – лазурным? – чистым? – странное было это небо, совсем как то, что видел Артём тогда, на Ботаническом Саду, и тоже усыпанное звёздами, но не бархатно-синее, а светло-голубое, искрящееся, радостное, и здания были действительно огромными, но они не давили своей массой, нет, светлые, лёгкие, словно сотканные из сладкого здешнего воздуха, они парили, чуть не отрываясь от земли, их контуры размывались в бесконечной вышине, и вокруг было столько людей, Артёму раньше никогда не приходилось видеть так много людей сразу, разве только на Китай-Городе, но здесь их было ещё больше, всё пространство у подножий циклопических зданий, между ними, было занято людьми, они сновали вокруг, и детей было и вправду необычно много, они что-то ели, наверное, это и было мороженое, и Артём даже хотел попросить у одного из них попробовать, сам он никогда не ел настоящего мороженого, и когда был маленький, очень хотелось хоть капельку, но его негде было, конечно, взять, кондитерские фабрики уже давно производили только плесень и крыс, крыс и плесень. А маленькие дети, лизавшие своё лакомство, всё время убегали от него со смехом, ловко изворачиваясь, и ему даже не удалось разглядеть ни одного из них в лицо, и потом Артём уже не знал, что же он на самом деле пытается сделать – откусить мороженого или заглянуть ребёнку в лицо, понять, есть ли оно вообще у этих детей, и ему вдруг стало страшно. Лёгкие очертания зданий начали медленно сгущаться и темнеть, и через какое-то время они уже грозно нависали над ним, а потом стали сдвигаться всё ближе и ближе, а Артём всё продолжал свою погоню за детьми, и ему стало казаться, что смеются дети не звонко и радостно, а зло и предвкушающе, и тогда он собрал все свои силы и схватил всё-таки одного мальчишку за рукав. Тот вырывался и царапался, как дьявол, но зажав ему горло стальным зажимом, Артёму удалось всё-таки заглянуть ему в лицо. Это был Ванечка. Зарычав и оскалив свои зубы, он мотнул шеей и попытался вцепиться Артёму в руку, и тогда Артём в панике отшвырнул его прочь, а тот, вскочив с колен, задрал вдруг голову вверх и протяжно вывел тот самый жуткий вой, от которого Артём бежал с ВДНХ... И дети, беспорядочно носившиеся вокруг него, стали останавливаться и медленно, бочком, не глядя на него, приближаться, а за их спинами возвышались совсем теперь уже чёрные громады зданий, и они словно тоже придвигались ближе... А потом дети, теперь уже заполнявшие всё немногое оставшееся свободное место между гигантскими тушами строений, подхватили Ванечкин вой, наполняя его звериной ненавистью и леденящей тоской, и они наконец стали поворачиваться к Артёму; у них не было лиц, только чёрные кожаные маски с выщербленными ртами и маслянистыми тёмными шарами глаз без белков и зрачков.
И вдруг раздался голос, который Артём никак не мог узнать, он был негромким, и жуткий вой перекрывал его, но голос настойчиво повторял одно и то же, и прислушиваясь, стараясь не обращать внимания на подступающих всё ближе детей, Артём начал наконец разбирать, что это было. «Ты должен идти». А потом ещё раз. И ещё. И Артём узнал голос. Голос Хантера. Дети сделали ещё шаг вперёд.
Он открыл глаза и откинул покрывало. В палатке было совершенно темно и очень душно, голова налилась свинцовой тяжестью, мысли ворочались лениво и грузно, Артём никак не мог прийти в себя, понять, сколько времени он проспал, пора ли вставать и собираться в путь, или можно было просто перевернуться на другой бок и посмотреть что-нибудь повеселей.
И тут полог палатки приподнялся, и в образовавшемся отверстии показалась голова того самого пограничника, что пропускал их на Кузнецкий Мост, Константин... как же было его отчество?
- Михал Порфирич! Михал Порфирич! Вставай скорей! Михал Порфирич! Да что он, помер, что ли? - и, не обращая никакого внимания на испуганно таращегося на него Артёма, он пролез в палатку и принялся трясти спящего старика.
Но первым проснулся Ванечка и принялся недобро мычать. Вошедший не обратил на него никакого внимания, а когда Ванечка попытался тяпнуть его за руку, отвесил ему приличную затрещину. Тут, наконец, очнулся и старик.
- Михал Порфирич! Поднимайся скорей! – тревожно зашептал пограничник. - Уходить тебе надо! Красные тебя требуют выдать, как клеветника и вражеского пропагандиста! Говорил ведь, говорил я тебе: ну хоть здесь, хоть на нашей паршивой станции не рассказывай ты про свой Университет! Послушал ты меня?
- Позвольте, Константин Алексеевич, что же это? – растерянно завертел головой старик, с кряхтением поднимаясь с лежанки. - Я ведь и не говорил ничего, никакой пропаганды, боже упаси, так вот, молодому человеку рассказал только, но тихонько, без свидетелей...
- И молодого человека с собой прихвати! А то, ты знаешь, какая у нас тут станция рядом. Вот на Лубянку тебя сейчас отведут и кишки там на палку намотают, а парня твоего к стенке сразу поставят, чтоб не болтал лишнего! Да давай же быстрей, что ты мешкаешь, сейчас они придут уже! Они пока там совещаются ещё, чего бы у красных взамен выторговать, так что поспешай!
Артём к этому моменту уже стоял на ногах и рюкзак был у него за спиной. Не знал вот только, доставать ли оружие, или всё обойдётся. Старик тоже засуетился и через минуту они уже торопливо шагали по путям, причём Константин Алексеевич лично зажимал Ванечке рот рукой, мученически морщась, а старик с беспокойством поглядывал на него, опасаясь, как бы пограничник не свернул тому шею.
В туннеле, ведшем к Пушкинской, станция была укреплена намного лучше. Здесь они миновали два кордона, за сто и двести метров до входа. На ближнем – бетонное укрепление, бруствер, перерезающее пути и оставляющее только узенький проход у стенки, слева, за ним телефонный аппарат и провод, тянущийся до самого Кузнецкого Моста, наверное, в штаб, ящики с боеприпасами, и дрезина, патрулирующая эти сто метров. На дальнем – обычные мешки с песком, пулемёт и прожектор, как с другой стороны. На обоих постах стояли дежурные, но Константин Алексеевич стремительно провёл их сквозь все кордоны и вывел к границе, и устало сказал:
- Пойдём, пройдусь с тобой пять минут.
- Боюсь, нельзя тебе сюда больше, Михал Порфирич, - говорил пограничник, пока они медленно шли к Пушкинской. – Они тебе ещё и старых твоих грешков не простили, а ты снова-здорово. Слышал, товарищ Москвин лично интересовался. Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Ты через Пушкинскую-то осторожно! – напутствовал он, отставая от них и растворяясь медленно в темноте. - Побыстрей проходи! У нас, видишь, боятся их! Ну, бывай!
Пока что спешить было некуда, и они замедлили шаг.
- Чем это вы им так насолили? – спросил Артём, с любопытством оглядывая старика.
- Я, видите ли, просто очень их недолюбливаю, и когда война была... В общем, понимаете, мы в кружке нашем некоторые тексты составляли... А у Антона Петровича, он тогда ещё на Пушкинской жил, доступ был к типографскому станку – стоял тогда на Пушкинской типографский станок, какие-то безумцы притащили из «Известий»... И вот он это печатал.
- А граница у них со стороны безобидно так выглядит – стоят два человека, и флаг, ни укреплений никаких, ничего, не то что у Ганзы...- непонятно к чему вдруг вспомнил Артём.
- Ну разумеется! С этой стороны всё очень безобидно, потому что у них основной натиск на границу не снаружи, а изнутри, - ехидно улыбнулся Михаил Порфирьевич. - Вот там и укрепления, а здесь так, декорации.
Дальше они шли в тишине, каждый думал о своём, Артём прислушивался к своим ощущениям от этого туннеля. Но, странное дело, и этот, и предыдущий перегон, ведший от Китай-Города к Кузнецкому Мосту, были какими-то пустыми, в них совсем ничего не ощущалось, их ничто не наполняло, это была просто бездушная конструкция...
Потом он вернулся к только что виденному кошмару. Детали его уже стирались из памяти, оставалось только смутное пугающее воспоминание о детях без лица и каких-то чёрных громадах на фоне. Но вот голос...
Довести мысль до конца так и не удалось. Впереди послышался знакомый мерзкий писк и шорох коготков, потом потянуло удушливо-сладковатым запахом разлагающейся плоти, и когда несильный свет Артёмова фонаря достал наконец до того места, откуда доносились звуки, перед их глазами предстала такая картина, что Артём заколебался, не стоит ли вернуться к красным.
У стены туннеля лицом вниз вряд лежали три тела, и руки их, связанные за спиной проволокой, были уже сильно обгрызены крысами. Прижимая к носу рукав куртки, чтобы заглушить тяжёлый сладковато-ядовитый дух, Артём чуть нагнулся к телам, посветив на них. Они были раздеты до нижнего белья, и на телах убитых не было заметно никаких ран. Но волосы на голове каждого были спутаны и склеены запёкшейся кровью, особенно густой вокруг чёрного пятна пулевого отверстия.
- В затылок, - определил Артём, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и чувствуя, что сейчас его вытошнит.
Михаил Порфирьевич прикрыл рот рукой и глаза его заблестели.
- Что делают, боже, что же они делают! – сдавленно произнёс он. – Ванечка, не смотри, не смотри, иди сюда!
Но Ванечка, не проявляя не малейшего беспокойства, уселся на корточки рядом с ближайшим трупом и принялся сосредоточенно тыкать его пальцем, оживлённо мыча.
Луч скользнул выше по стене и осветил кусок грубой обёрточной бумаги, наклеенной прямо над телами на уровне глаз. Сверху, украшенный изображениями орлов с распростёртыми крыльями, шёл набранный готическим шрифтом заголовок: Vierter Reich, а дальше уже значилось по-русски: «Ни одной черномазой твари ближе трёхсот метров от Великого Рейха!», и был сочно пропечатан тот самый знак, «Прохода нет» – чёрный контур человечка в запрещающем круге.
- Сволочи, - сквозь стиснутые зубы выдавил Артём. – За то, что у них волосы другого цвета?
Старик только сокрушённо покачал головой и потянул за шиворот Ванечку, который очень увлёкся изучением тел и никак не хотел вставать с корточек.
- Я вижу, наш типографский станок всё ещё работает, - грустно заметил он, и они двинулись дальше.
Они шли всё медленнее и медленнее, так что только через две минуты показался намалёванный на стене красной краской силуэт орла и надпись «300 м»
- Ещё триста метров, - заметил Артём, с беспокойством вслушиваясь в отголоски собачьего лая, раздающегося вдалеке.
Метров за сто до станции в лицо ударил яркий свет, и они остановились.
- Руки за голову! Стоять смирно! – загрохотал усиленный громкоговорителем голос.
Артём послушно положил обе кисти на затылок, а Михаил Порфирьевич поднял обе свои руки вверх, держа в одной из них Ванечкину ладонь.
- Я сказал, всем руки за голову! Медленно идите вперёд! Не делать резких движений! – продолжал надрываться голос, и Артём никак не мог разглядеть, кто же говорил, потому что свет бил прямо в глаза, их ужасно резало, и приходилось смотреть вниз.
Пройдя маленькими шажками ещё какое-то расстояние, они опять покорно замерли на месте и прожектор наконец отвели в сторону.
Здесь была возведена целая баррикада, на позициях стояли двое дюжих автоматчиков и ещё один человек с кобурой на поясе, все в камуфляже и чёрных беретах, набекрень надетых на обритые головы. На рукавах у них красовались белые повязки – некое подобие немецкой свастики, но не с четырьмя сторонами, а только с тремя. Чуть подальше виднелись тёмные фигуры ещё нескольких человек, и у ног одного из них сидела нервно поскуливающая собака. Стены вокруг были изрисованы крестами, орлами, лозунгами и проклятиями в адрес всех нерусских. Последнее немного озадачило Артёма, потому что часть надписей была сделана на немецком. На видном месте, под подпаленным полотнищем с силуэтом орла и трёхконечной свастикой, стоял уютно подсвеченный пластиковый знак с несчастным чёрным человечком, и Артёму подумалось, что там, наверное, у них организован красный уголок.
Один из охранников сделал шаг вперёд и зажёг длинный, похожий на дубинку ручной фонарь, держа его в согнутой руке на уровне головы. Он неспеша обошёл всех троих, пристально заглядывая им в лица, очевидно, пытаясь выискать какие-то неславянские черты. Однако черты у всех них, за исключением, разве что, Ванечки, лицо которого несло печать его болезни, были сравнительно русские, поэтому тот отвёл фонарь и разочарованно пожал плечами.
- Документы! – потребовал он.
Артём с готовностью протянул свой паспорт, Михаил Порфирьевич запоздало принялся отыскивать во внутреннем кармане свой, и наконец тоже достал его.
- А где у вас документы на это? – брезгливо указал проверяющий на Ванечку.
- Понимаете, дело в том, что у мальчика...- начал было объяснять старик.
- Мааалчать! Ко мне обращаться - «господин офицер»! На вопросы отвечать чётко! – гаркнул на него проверяющий, и фонарь нервно задрожал в его ладонях.
- Господин офицер, видите ли, мальчик болен, у него нет паспорта, он ещё маленький, понимаете, но взгляните, он у меня вот здесь вписан, смотрите...- залепетал оторопевший Михаил Порфирьевич, заискивающе глядя на него, пытаясь обнаружить в его глазах хоть искорку сочувствия.
Но тот стоял на месте, прямой и твёрдый, как скала, лицо его тоже словно окаменело, и Артём опять ощутил недавнее желание убить живого человека.
- Где фотография? – выплюнул офицер, долистав до нужной странички.
Ванечка, стоявший до того момента смирно, и только напряжённо всматривающийся в собачий силуэт и время от времени восторженно гугукавший, переключил своё внимание на проверяющего, и, к Артёмову ужасу, вдруг оскалил зубы и недобро загудел. Он так вдруг испугался за него, что забыл и всю свою неприязнь к этому созданию, и то, что и сам пару раз с трудом подавлял в себе желание пнуть его как следует.
Проверяющий сделал невольный шаг назад, неприязненно уставился на Ванечку и процедил:
- Уберите это. Немедленно. Или это сделаю я.
- Простите пожалуйста, господин офицер, он не понимает, что делает, - с удивлением услышал Артём собственный голос.
Михаил Порфирьевич с с признательностью глянул на него, а проверяющий, быстро прошелестев его паспортом, ткнул его назад Артёму и холодно сказал:
- К вам вопросов нет. Можете проходить.
Артём сделал несколько шагов вперёд и замер, чувствуя, что ноги не слушаются его. Офицер, равнодушно отвернувшись от него, повторил вопрос про фотографию.
- Видите ли, дело в том, что, - начал было Михаил Порфирьевич, и, спохватившись, добавил, - господин офицер, дело в том, что у нас там нет фотографа, а на других станциях это стоит неимоверно дорого, у меня просто нет денег, чтобы сделать снимок...
- Раздевайтесь! – прервал его тот.
- Прошу прощения? – севшим голосом протянул Михаил Порфирьевич, и Артём увидел, как у него дрожат ноги.
Он снял рюкзак и поставил его на пол, совершенно не думая о том, что делает. Есть такие вещи, которые не хочешь делать, даёшь себе зарок не делать, запрещаешь, а потом вдруг они происходят сами собой, их даже не успеваешь обдумать, они не затрагивают мыслительные центры, они происходят, и всё, и остаётся только удивлённо наблюдать за собой, и убеждать себя, что твоей вины в этом нет никакой, просто это случилось само.
Если их сейчас разденут и поведут, как тех, к трёхсотому метру, Артём достанет из рюкзака свой автомат, переведёт переключатель на режим автоматического огня и постарается уложить как можно больше этих нелюдей в камуфляже, пока его не застрелят. Больше ничего не имело значения. Не важно было, что прошёл всего день с тех пор, как он встретил Ванечку и старика. Не важно, что его убьют. Что будет с ВДНХ? Не надо думать о том, что будет потом. Есть вещи, о которых лучше просто не думать.
- Раздевайтесь! – тщательно артикулируя, повторил офицер. - Обыск!
- Но позвольте...- пролепетал Михаил Порфирьевич.
- Мааалчать! – гаркнул тот. – Быстрей! – и, подкрепляя свои слова, потянул из кобуры пистолет.
Старик начал торопливо расстёгивать пуговицы своей куртки, а проверяющий отвёл руку с пистолетом в сторону и молча наблюдал, как тот скидывает фуфайку, неловко прыгая на одной ноге, снимает сапоги, и колеблется, расстёгивать ли брючный ремень.
- Быстрей! – взбешённо прошипел офицер.
- Но... Неловко... Понимаете... – начал было Михаил Порфирьевич, но тот, окончательно выйдя из себя, сильно ткнул его кулаком в зубы.
Артём рванулся вперёд, но сзади его тут же схватили две сильные руки, и сколько он не старался выкрутиться, всё было бесполезно.
Тут произошло непредвиденное. Ванечка, который ростом был чуть не в два раза ниже головореза в чёрном берете, вдруг ощерился и с животным рыком ринулся на обидчика. Тот никак не ожидал подобной прыти от убогого, и Ванечке удалось вцепиться ему в левую руку и даже ударить его ладонью в грудь. Но через секунду офицер опомнился, отшвырнул Ванечку от себя, отступил назад и, вытянув руку с пистолетом вперёд, выстрелил. Выстрел, усиленный эхом пустого туннеля, ударил по барабанным перепонкам, но Артёму показалось, что он всё равно слышит, как тихо всхлипнул Ванечка, садясь на пол. Он ещё кренился лицом вниз, держась обеими руками за живот, когда офицер, носком сапога опрокинув его навзничь, с брезгливым выражением на лице нажал на спусковой крючок ещё раз, целясь в голову.
- Я вас предупреждал, - холодно бросил он Михаилу Порфирьевичу, который, застыв на месте, с отвалившейся челюстью смотрел на Ванечку, издавая грудные хрипящие звуки.
В этот момент у Артёма всё померкло перед глазами, и он ощутил в себе такую силу, что опешивший солдат, державший его сзади, чуть не упал на пол, когда он рванулся вперёд. Время растянулось для него сейчас, и его как раз хватило, чтобы схватиться за ручку автомата и, щёлкнув предохранителем, дать очередь прямо сквозь рюкзак в пятнистую грудь офицера.
Он только и успел - удовлетворённо заметить, как вырисовывается чёрный пунктир пулевых отверстий на зелени камуфляжа.
Глава 9
- Через повешенье, - заключил комендант.
Нещадно стуча по барабанным перепонкам, грянули аплодисменты.
Артём с трудом приподнял голову и осмотрелся по сторонам. Открывался только один глаз, другой совсем заплыл – допрашивавшие его старались изо всех сил. Слышал он тоже не очень хорошо, звуки словно пробивались сквозь толстый слой ваты. Зубы вроде были все на месте. Хотя, с другой стороны, зачем ему теперь зубы?
Опять тот же светлый мрамор, обычный, набивший уже оскомину белый мрамор. Массивные железные люстры под потолком, когда-то, наверное, бывшие электрическими светильниками. Теперь в них торчали коптящие сальные свечи, и потолок над ними был совсем чёрным. Горело всего две таких люстры на всю станцию, в самом конце, где убегала наверх широкая лестница, и в том месте, где стоял Артём – в середине зала, на ступенях мостика, открывающего боковой переход на другую линию.
Частые полукруглые арки, почти совсем не видно колонн, очень много свободного места. Что же это за станция?
- Казнь состоится завтра в пять часов утра на станции Тверская, - уточнил толстяк, стоящий рядом с комендантом.
Как и его начальник, он был одет не в зелёный камуфляж, а в чёрный мундир с блестящими жёлтыми пуговицами. Чёрные береты были надеты и на этих двоих, но не такие большие и не так грубо сделанные, как на тех солдатах в туннеле.
Действительно, очень здесь много было изображений орлов, трёхконечных свастик, повсюду лозунги и изречения, тщательно, с любовью вырисованные готическими буквами. Старательно пытаясь сфокусироваться на всё норовивших расплыться словах, Артём прочёл: «МЕТРО – ДЛЯ РУССКИХ!» «ЧЕРНОМАЗЫХ – НА ПОВЕРХНОСТЬ!» «СМЕРТЬ КРЫСОЕДАМ!» Были и другие, более отвлечённого содежания: «ВПЕРЁД, В ПОСЛЕДНЮЮ БИТВУ ЗА ВЕЛИЧИЕ РУССКОГО ДУХА!», «ОГНЁМ И МЕЧОМ УСТАНОВИМ В МЕТРО ПОДЛИННО РУССКИЙ ПОРЯДОК!», потом ещё что-то из Гитлера, на немецком, и сравнительно нейтральное «В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ – ЗДОРОВЫЙ ДУХ!». Особенно его впечатлила подпись, сделанная под искусным портетом мужественного воина с могучей челюстью и волевым подбородком и весьма решительного вида женщины. Они были изображены в профиль, так что мужчина немного заслонял собой свою боевую подругу. «КАЖДЫЙ МУЖЧИНА – ЭТО СОЛДАТ, КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА – МАТЬ СОЛДАТА!» - гласил лозунг. Все эти надписи и рисунки почему-то занимали сейчас Артёма намного больше, чем слова коменданта.
Прямо перед ним, за оцеплением, шумела толпа. Народу тут было не очень много, и все одеты как-то неброско, в основном в ватники и засаленные спецовки, женщин почти не было заметно, и если это было показательно, солдаты скоро должны были кончиться. Артём мысленно ухмыльнулся. Он опустил голову на грудь – больше держать её прямо не хватало сил; если бы не двое плечистых конвоиров в беретах, поддерживающих его подмышки, он бы, конечно, и вовсе лежал.
Тут опять накатила дурнота, голова закружилась, и иронизировать больше не получалось. Артёму показалось, что его сейчас вывернет при всём стечении народа.
Тупое безразличие к тому, что с ним происходило, пришло к Артёму постепенно. Теперь у него оставался только какой-то отвлечённый интерес к окружавшему его, как если бы всё случилось не с ним, будто он просто читал книгу, и судьба главного героя интересовала его, конечно, но если бы он погиб, можно было бы просто взять с полки другую книжку, со счастливым концом.
А сначала его долго, аккуратно били, били терпеливые, сильные люди, а другие люди, умные и рассудительные, задавали ему вопросы. Комната была предусмотрительно облицована кафелем тревожного жёлтого цвета, с него было очень легко, наверное, отмывать кровь, но её запах отсюда выветрить было невозможно.
Для начала его научили называть сухопарого мужчину с зализанными русыми волосами и тонкими чертами лица, который вёл допрос, «господин комендант». Потом – не задавать вопросов, а отвечать на них. Потом - точно отвечать на поставленный вопрос, сжато и по делу. Сжато и по делу учили отдельно, и Артём никак не мог понять, как же это вышло, что все зубы остались на своих местах, хотя несколько сильно шатались и во рту был постоянный вкус крови. Сначала он пытался оправдываться, но потом ему объяснили, что этого делать не стоит. После он пытался молчать, но и это было неправильно, он скоро в этом убедился. Было очень больно. Это вообще очень странное ощущение, когда тебя бьёт в голову сильный здоровый мужчина – не то что боль, а какой-то ураган, который выметает все мысли, дробит на осколки чувства, и в момент удара он только немного отдаёт самой болью. Настоящие мучения приходят потом. Через некоторое время Артём наконец понял, что же надо делать. Всё было просто – надо только было оправдать ожидания господина коменданта. Если господин комендант спрашивал, не с Кузнецкого ли Моста Артёма прислали сюда, надо было просто утвердительно кивнуть. На это уходило меньше сил, и господин комендант не морщил недовольно свой безупречно славянский нос, а его ассистенты не наносили Артёму ещё одно телесное повреждение. Если господин комендант предполагал, что Артёма направили с целью сбора разведданных и проведения диверсий, например организации покушений на жизнь руководства Рейха (в том числе и самого господина коменданта) надо было опять согласно кивнуть головой, тогда тот довольно потирал руки, а Артём сберегал себе второй глаз. Но нельзя было просто кивать головой, надо было стараться прислушиваться к тому, что именно спрашивал господин комендант, потому что если Артём поддакивал невпопад, настроение у того ухудшалось, и один из его помощников пробовал, например, сломать Артёму ребро. Через полтора часа неспешной беседы Артём уже больше не чувствовал своего тела, плохо видел, довольно скверно слышал и почти ничего не понимал. Он несколько раз пытался потерять сознание, но его ободряли ледяной водой и нашатырём. Наверное, он был очень интересным собеседником.
В итоге о нём сложилось совершенно превратное представление – в нём видели вражеского шпиона и диверсанта, явившегося, чтобы нанести Четвёртому Рейху предательский удар в спину, обезглавив его, посеять хаос и подготовить вторжение противника. Конечной целью было установление антинародного кавказско-сионистского режима на всей территории метрополитена. Хотя Артём вообще-то мало понимал в политике, такая глобальная цель показалась ему достойной, и он согласился и с этим. И хорошо, что согласился, может, именно поэтому все зубы и остались на своих местах. После того, как последние детали были выяснены, ему всё-таки позволили отключиться.
Когда он смог открыть глаз в следующий раз, комендант уже дочитывал приговор. Когда последние формальности были утрясены, а официальная дата его расставания с жизнью - анонсирована общественности, на голову ему надели чёрную шапку, дотянув её до рта, и видимость ухудшилась. Смотреть было больше не на что, и замутило ещё сильнее. Еле продержавшись минуту, Артём прекратил сопротивление, тело его скрутила судорога и его вырвало прямо на собственные сапоги. Охрана сделала осторожный шаг назад, а общественность возмущённо зашумела. На какой-то миг Артёму стало стыдно, а потом он почувствовал, как голова его куда-то уплывает, а колени безвольно подгибаются.
... Сильная рука приподняла его подбородок, и он услышал знакомый голос, который звучал теперь почти в каждом его сне.
- Пойдём! Пойдём со мной, Артём! Всё закончилось! Всё хорошо! Вставай! – говорил он, а Артём всё не мог найти в себе сил встать, и даже поднять головы.
Было очень темно – наверное, мешала шапка, догадался он. Но как же её снять – ведь руки связаны за спиной? А снять необходимо – посмотреть, тот ли это человек, или ему просто кажется.
- Шапка...- промычал Артём, надеясь, что тот сам всё поймёт.
Чёрная завеса перед глазами тут же исчезла, и Артём увидел перед собой Хантера, он ничуть не изменился с тех пор, как Артём разговаривал с ним в последний раз, давным-давно, целую вечность назад, на ВДНХ. Но как он сюда попал? Артём тяжело повёл головой и осмотрелся. Он находился на платформе той же станции, где ему зачитывали приговор. Повсюду вокруг лежали мёртвые тела; только несколько свечей на одной люстре продолжали коптить. Вторая была погашена. Хантер сжимал в правой руке тот самый свой пистолет, который так впечатлил Артёма в прошлый раз – кажущийся гигантским из-за длинного, привинченного к стволу глушителя и внушительной надстройки лазерного прицела, «Стечкин». Он смотрел на Артёма беспокойно и внимательно.
- С тобой всё в порядке? Ты можешь идти?
- Да. Наверное, - храбрился Артём, но в этот момент его интересовало совсем другое. – Вы живы? У вас всё получилось?
- Как видишь, - устало улыбнулся тот. – Спасибо тебе за помощь.
- Но я не справился, - мотнул головой Артём, и его жгучей волной захлестнул стыд.
- Ты сделал всё, что мог, - успокаивающе потрепал его по плечу Хантер.
- А что случилось с моим домом? Что с ВДНХ?
- Всё хорошо, Артём. Всё уже позади. Мне удалось завалить вход, и чёрные больше не смогут спускаться в метро. Мы спасены. Пойдём.
- А что здесь произошло? – Артём оглядывался по сторонам, с ужасом видя, что почти весь зал завален трупами, и кроме их голосов, больше не слышно ни одного звука.
- Не имеет значения, - Хантер твёрдо смотрел ему в глаза. – Ты не должен об этом беспокоиться, - и, нагнувшись, он поднял с пола свой баул, в котором лежал чуть дымящийся в прохладе зала армейский ручной пулемёт. Лент с патронами почти больше не оставалось.
Он двинулся вперёд, и Артёму оставалось только догонять. Оглядываясь по сторонам, он увидел кое-что, что раньше ему было незаметно. С мостика, на котором он стоял, когда зачитывали приговор, свисали над путями несколько тёмных фигур.
Хантер молчал, широко вышагивая, словно забыв о том, что Артём еле передвигается. Как тот ни старался, расстояние между ними всё увеличивалось, и Артём испугался, что тот так и уйдёт, бросив его на этой страшной станции, весь пол которой был залит скользкой, тёплой ещё кровью, а население составляли сплошь мертвецы. Неужели я того стою, думал Артём, неужели моя жизнь весит столько же, сколько все их жизни, вместе взятые? Нет, он был рад спасению, но это тут было ни причём. Но все эти люди, наваленные сейчас беспорядочно, как мешки с тряпьём, на гранит платформы, друг на друга, на рельсы, оставленные навечно в той позе, в которой нашли их пули Хантера, - они умерли, чтобы он мог жить? Хантер с такой лёгкостью совершил этот обмен, как жертвуют в шахматах несколько мелких фигур, чтобы сберечь крупную... Он ведь просто игрок, а метро – это его шахматная доска, и все фигуры – его, потому что он играет сам с собой. Но вот вопрос – такая ли крупная, важная фигура – Артём, чтобы ради него умертвить стольких? Отныне, эта вытекшая на холодный гранит кровь, наверное, будет пульсировать в его жилах – он словно выпил её, отнял у других, чтобы продолжить своё существование. Неужели теперь всегда, всегда в нём будет течь стылая кровь всех этих убитых людей? Ведь тогда ему больше никогда не удасться согреться...
И он через силу побежал вперёд, чтобы нагнать Хантера и спросить, сможет ли он ещё когда-нибудь согреться, или у любого, самого жаркого костра ему будет так же холодно и тоскливо, как в зимнюю студёную ночь на заброшенном полустанке.
Но Хантер был всё так же далеко впереди, и может, потому Артёму не удавалось догнать его, что тот опустился на четвереньки и мчался по туннелю с проворством какого-то животного. Его движения казались Артёму неприятно похожими на... Собаку? Нет, крысу... Боже...
- Вы – крыса? – вырвалась у Артёма страшная догадка, и он сам испугался того, что сказал.
- Нет, - донеслось в ответ, - Это ты – крыса. Ты – крыса! Трусливая крыса!
- Трусливая крыса! – презрительно повторил кто-то чуть не над самым ухом и смачно харкнул.
Артём потряс головой и тут же пожалел о том, что это сделал. Ноющая тупой болью, от резкого движения она буквально взорвалась. Потеряв контроль над своим телом, он начал заваливаться вперёд, пока не уткнулся саднящим лбом в прохладное железо. Поверхность была ребристой и неприятно давила кость, но остужала воспалённую плоть, и Артём замер в этой позе на некоторое время, не в силах решиться ни на что большее. Отдышавшись, он осторожно попробовал приоткрыть левый глаз.
Он сидел на полу, уперевшись лбом в решётку, уходящую вверх до потолка и забиравшую с обеих сторон пространство низкой и тесной арки, спереди открывался вид в зал, сзади проходили пути. Все ближайшие арки напротив, как, надо думать, и с его стороны, были превращены в такие же клетки, и в каждой из них сидело по нескольку человек. Эта станция была полной противоположностью той, где его приговорили к смерти. Та, не лишённая изящества, лёгкая, воздушная, просторная, с прозрачными колоннами, широкими и высокими закругляющимися арками, несмотря на мрачное освещение и покрывающие её надписи и рисунки, казалась по сравнению с этой просто банкетным залом. Здесь же всё подавляло и пугало – и низкий, круглый, как в туннеле, потолок, едва в два человеческих роста высотой, и массивные, грубые колонны, каждая из которых была много шире, чем арки, прорубленные между ними. Они к тому же ещё и выступали вперёд, и в выдающуюся часть были вделаны решётки из сваренных толстых арматурных прутьев. Потолок арок жался к земле, так что до него без труда можно было бы достать руками, если они не были бы скручены за спиной проволокой. В ничтожном закутке, отсечённом решёткой от зала, кроме Артёма, находились ещё двое. Один лежал на полу, уткнувшись лицом в груду тряпья и коротко, глухо стонал. Другой, черноглазый и давно небритый брюнет, сидел на корточках, прислонившись спиной к мраморной стене и с живым любопытством рассматривал его. Вдоль клеток прогуливались двое крепких молодцев в камуфляже и неизменных беретах, один из которых держал на намотанном на руку поводке крупную собаку, время от времени осаживая её. Они-то, надо думать, и разбудили Артёма.
Это был сон. Это был сон. Это всё приснилось.
Его повесят.
- Сколько времени? – с трудом ворочая разбухшим языком, выговорил он, косясь на черноглазого.
- Половина десятого, - охотно ответил тот, выговаривая слова всё с тем же странным акцентом, что Артёму приходилось слышать на Китай-Городе: вместо «о» - «а», вместо «и» - «ы», и не «е», а, скорее, «э», и уточнил, - вэчера.
Половина десятого. Два с половиной часа до двенадцати – и ещё пять до... до процедуры. Семь с половиной часов. Нет, пока думал, пока считал – времени осталось ещё меньше.
Раньше Артём всё пытался себе представить – что же должен чувствовать, о чём должен думать человек, приговорённый к смерти за ночь до казни? Страх? Ненависть к палачам? Раскаяние?
Внутри него была только пустота. Сердце тяжело бухало в груди, в висках стучало, во рту медленно скапливалась кровь, пока он её не проглатывал. Кровь была запаха мокрого, ржавого железа. Или это влажное железо имело запах свежей крови?
Его повесят. Его убьют.
Его больше не будет.
Осознать это, представить это себе у него никак не получалось.
Всем и каждому понятно, что смерть неизбежна. В метро смерть была повседневностью. Но всегда кажется, что с тобой не случится никакого несчастного случая, пули пролетят мимо, болезнь обойдёт стороной. А смерть от старости – это так нескоро, что можно считать, что этого не будет. Нельзя жить в постоянном сознании своей смертности. Об этом надо забыть, и если такие мысли приходят всё-таки, надо их гнать, надо душить их, иначе они могут пустить корни в сознании и разростись, и их ядовитые споры отравят всё существование тому, кто поддался. Нельзя думать о том, что и ты умрёшь. Иначе можно сойти с ума. Только одно спасает человека от безумия – неизвестность. Жизнь приговорённого к смерти, которого казнят через год и он знает об этом, жизнь смертельно больного, которому врачи сказали, сколько ему ещё остаётся – они отличаются от жизни обычного человека только одним: те точно или приблизительно знают, когда умрут. Обычный же человек пребывает в неведении, и поэтому ему кажется, что он может жить вечно, хотя не исключено, что на следующий день он погибнет в катастрофе. Страшна не сама смерть. Страшно её ожидание.
Через семь часов.
Как это сделают? Артём не очень хорошо представлял себе, как вешают людей, у них на станции был однажды расстрел предателя, но Артём был ещё маленький и мало что смыслил, да и потом на ВДНХ из казни не стали бы делать публичное представление. Ну, наверное, верёвку на шею... и либо подтянут к потолку... либо на табурет какой-нибудь... Нет, об этом не надо думать.
Хотелось пить.
С трудом он переключил заржавевшую стрелку и вагонетка его мысли покатилась по другим рельсам – к застреленному им офицеру. К первому человеку, которого он сам убил. Перед глазами снова встала та картина – как невидимые пули впиваются в широкую грудь, перетянутую портупеей, и каждая оставляет после себя прожжённую чёрную отметину, тут же набухающую свежей кровью. Он не ощущал никакого, ни малейшего сожаления о сделанном, и это удивило его. Когда-то он считал, что каждый убитый будет тяжким грузом висеть на совести убившего, являться ему во снах, тревожить его старость, притягивать, словно магнит, к себе все его мысли. Нет. Оказалось, что это совсем не так. Никакой жалости. Никакого раскаяния. Только мрачное удовлетворение. И Артём понял, что если убитый придёт к нему в кошмаре, он просто равнодушно отвернётся от него, и призрак бесследно сгинет. А старость... Старости теперь не будет.
Ещё меньше времени осталось. Наверное, всё-таки на табурет. Когда остаётся так мало времени, надо ведь думать о чём-то важном, о самом главном, о чём раньше никогда не удосуживался, всё откладывал на потом, о том что жизнь прожита неправильно и, будь она дана ещё раз, всё сделал бы по-другому... Нет. Никакой другой жизни у него в этом мире быть не могло, и нечего тут было переделывать. Разве только тогда, когда этот делал контрольный выстрел в Ванечкину голову, не бросаться к автомату, а отойти в сторону? Но не получилось бы, и уж Ванечку и Михаила Порфирьевича ему точно никогда не удалось бы прогнать из своих снов. Что стало со стариком? Чёрт, хоть глоток бы воды!
Сначала выведут из камеры... Если повезёт, поведут через переход, это ещё немного времени, если не наденут опять на глаза проклятую шапку, он увидит ещё что-нибудь, кроме прутьев решётки и бесконечного ряда клеток.
- Какая станция? – разлепил ссохшиеся губы Артём, отрываясь от решётки и поднимая глаза на соседа.
- Твэрская, - отозвался тот и поинтересовался, - слушай, брат, а за что тэбя сюда?
- Убил офицера, - медленно ответил Артём. Говорить было трудно и совсем не хотелось.
- Эээ...- сочувственно протянут небритый. – Тэпер вэшат будут?
Артём пожал плечами, отвернулся и опять прислонился к решётке.
- Точно будут, - обиженно заверил его сосед.
Будут. Скоро уже. Прямо на этой станции, никуда не поведут.
Попить бы... Смыть этот ржавый привкус во рту, смочить пересохшую глотку, тогда, может, и смог бы он разговаривать дольше, чем минуту. В клетке воды не было, в другом конце стояло только зловонное жестяное ведро. Попросить у тюремщиков? Может, приговорённым делают маленькие поблажки? Если бы можно было высунуть за решётку руку, махнуть ей... Но руки были связаны за спиной, проволока врезалась в запястье, кисти вспухли и потеряли чувствительность. Он попробовал крикнуть, но вышел только хрип, переходящий в раздирающий лёгкие кашель.
Оба охранника приблизились к клетке, как только заметили его попытки привлечь внимание.
- Крыса проснулась, - осклабился тот, что держал на поводке собаку.
Артём запрокинул голову назад, чтобы видеть его лицо и натужно просипел:
- Пить. Воды.
- Пить? – деланно удивился собачник. – Это ещё зачем? Да тебя вздёрнут вот-вот, а ты – пить! Нет, воду на тебя мы переводить не станем. Может, раньше подохнешь.
Ответ был исчерпывающим, и Артём устало прикрыл глаза, но тюремщики, видимо, хотели с ним ещё поболтать о том, о сём.
- Что, падла, понял теперь, на кого руку поднял? – спросил второй. – А ещё русский, крыса. Из-за таких вот подонков, которые своим же нож в спину засадить норовят, эти вот, – он кивнул на отодвинувшегося вглубь клетки Артёмова соседа, - скоро всё метро заполонят, и простому русскому человеку дышать не дадут.
Небритый скромно потупился. Артём нашёл в себе силы только опять пожать плечами.
- А ублюдка этого твоего славно шлёпнули, Сидоров рассказывал, пол-туннеля в кровище, - вступил первый. – И правильно. Недочеловек. Таких тоже нужно всех уничтожать. Они нам... генофонд! – вспомнил он тяжёлое слово, - портят. И старикашка ваш тоже сдох, - заключил он.
- Как?..- всхлипнул Артём. Боялся он этого, боялся, но надеялся, вдруг не умер, не убили, вдруг он где-то тут, в соседней, может быть, камере...
- А так... Сам подох. Его и поутюжили-то совсем чуток, а он возьми да отбрось копыта, - охотно пояснил собачник, довольный, что Артёма наконец задело за живое.
«Ты умрёшь. Умрут все близкие твои...» Он словно снова увидел, как Михаил Порфирьевич, обо всём на свете позабыв, остановившись посреди тёмного туннеля, листает свой блокнот, а потом взволнованно повторяет последнюю строчку. Как там было? «Дер тотен татенрум»? Нет, ошибся поэт, славы деяний тоже не останется. Ничего не останется. Потом вспомнилось ему почему-то, как Михаил Порфирьевич тосковал по своей квартире, особенно по кровати. Потом мысли, загустевая, потекли всё медленней и под конец совсем остановились. Он снова упёрся лбом в решётку и тупо рассматривал повязку на рукаве тюремщика. Трёхконечная свастика. Странный символ. Похожий то ли на звезду, то ли на искалеченного паука.
- Почему три конца? – спросил он. – Почему три?
Но пришлось ещё кивать головой, указывая на повязку, пока охранники поняли, что он имеет в виду и соблаговолили объяснить.
- А сколько тебе надо? – возмутился тот, с собакой. – Сколько станций, столько и концов, идиот. Символ единства. Погоди, до Полиса доберёмся, четвёртый добавим.
- Да какие станции! – вмешался второй. – Это ж древний исконно славянский знак! Называется - солнцеворот! Это уже фрицы потом у нас переняли! Станции, дурья башка!
- Но солнца ведь больше нет...- выдавил Артём, чувствуя, как перед глазами снова встаёт мутная пелена, смысл услышанного ускользает, и он отходит во мглу.
- Всё, крыша съехала, - удовлетворённо определил собачник. – Пойдём, Сень, ещё с кем другим покалякаем.
Он не знал, сколько времени прошло, пока он был в этом странном забытьи, лишённом мыслей и видений, лишь изредка дававшем проскользнуть каким-то смутным образам, напитанном вкусом и запахом крови, иссушённом и иссушающим. Как бы то ни было, он был рад, что тело его сжалилось над его рассудком, убило все мысли и тем самым освободило разум от саморазъедания и тоски.
- Э, братишка! – тряс его за плечо сосед по камере. – Нэ спи, уже долго спишь! Уже чэтыре час почти!
Артём трудно, словно к ногам была привязана чугунная гиря, пытался всплыть на поверхность из бездны, в которую погрузилось его сознание. Реальность возвращалась не сразу, она медленно вырисовывалась, как проступают нечёткие очертания на негативе, опущенном в раствор для проявки.
- Сколько? – прохрипел он.
- Чэтыре часа бэз дэсяти,- повторил черноглазый.
Без десяти четыре... Наверное, минут через сорок за ним уже придут. И через час десять минут... Час и десять минут. Час и девять минут. Час и восемь. И семь.
- Тэбя как зват? – спросил сосед.
- Артём.
- А мэня – Руслан. Моего брат Ахмед звали, его сразу расстрэляли. А со мной нэ знают, что дэлат. Имя – русское, ошибится нэ хотят, - черноглазый был рад, что наконец удалось завязать разговор.
- Откуда ты?
Артёму не было это интересно, но болтовня небритого соседа помогала ему заполнять голову, не надо было ни о чём думать. Не надо было думать о ВДНХ. Не надо было думать о миссии, которую ему дали. Не надо думать о том, что произойдёт с метро. Не надо. Не надо!
- Я сам с Киевской, знаэш, где это? Ми называем – солнечная Киевская... – белозубо улыбнулся Руслан. - Там много наших, всэ почти... У меня там жена остался, дэти – трое. У старшэго шэст пальцев на руках! - гордо добавил он.
...Пить. Не стакан, хотя бы глоток. Пусть тёплой, он был согласен и на тёплую. Пусть нефильтрованную. Любую. Глоток. И забыться опять, пока не придут за ним конвоиры. Что бы опять стало пусто и ничто не тревожило. Чтобы не крутилась, не зудела, не звенела мысль, что он ошибся. Что он не имел права. Что он должен был уйти. Должен идти дальше. Отвернуться. Заткнуть уши. Перебраться с Пушкинской – на Чеховскую. И оттуда – один перегон. Так просто. Всего один, и всё сделано, задание выполнено. Он жив.
Пить. Руки так затекли, что он их совсем не чувствовал.
Насколько проще умирать тем, кто во что-нибудь верит! Тем, кто убеждён, что смерть – это не конец всего. Тем, в глазах которых мир чётко разделяется на белое и чёрное, кто точно знает, что надо делать, и почему, кто несёт в руке факел идеи, веры, и в его свете всё выглядит просто и понятно. Тем, кто ни в чём не сомневается, ни в чём не раскаивается. Они умирают легко. Они умирают с улыбкой.
- Раншэ фрукты вот такие были! А какие цвэты красивые! Я дэвушкам дарил - бэсплатно, а они мне улыбалис, – доносилось до него, но эти слова больше не могли отвлечь его.
Из глубины зала послышались шаги, шло несколько человек, и сердце у Артёма сжалось, превратилось в маленький, беспокойно мечущийся комок. За ним? Как скоро! Он думал, сорок минут будут тянуться много дольше... Или обманул чёртов сосед, со зла сказал, что больше времени остаётся, хотел надежду дать? Нет, это уж...
Прямо перед его глазами остановились три пары сапог. Двое в пятнистых военных штанах, один в чёрном. Заскрежетал замок, и Артём еле удержался, чтобы не упасть вперёд, вслед за отошедшей решёткой.
- Поднимите его, - раздался дребезжащий голос.
Его тут же подхватили под мышки и он взмыл к самому потолку.
- Нэ пуха нэ пера! – пожелал ему напоследок Руслан.
Два автоматчика, не те, что разговаривали с ним, другие, но такие же безликие, третий - затянутый в чёрную форму и в маленьком берете, с жёсткими усиками и водянистыми голубыми глазами.
- За мной, - приказал старший, и Артёма поволокли от клетки к противоположному концу платформы.
Он собирался идти сам, так не хотелось, чтобы его тащили, словно безвольную куклу... если уж расставаться с жизнью, так достойно. Но ноги не слушались его, подгибались, он только и мог, что неклюже загребать ими пол, тормозя движение, и усатый в чёрной униформе строго посмотрел на него.
Клетки шли не до самого конца зала. Их ряд обрывался чуть дальше середины, где в выдолбленные вниз проходы уходили ленты эскалаторов. Там, в глубине, горели факелы, и по потолку гуляли зловещие багровые отсветы, а снизу долетали крики, полные боли. У Артёма промелькнула мысль о преисподней, и он даже почувствовал облегчение, когда его провели мимо. Из последней камеры кто-то незнакомый крикнул ему: «Прощай, товарищ!», но он не обратил на того внимания. Перед глазами у него маячил стакан воды.
У противоположной стены находилась вахта, стоял грубо сколоченный стол с парой стульев и висел подсвеченный знак, запрещающий чёрных. Виселицы нигде не было заметно, и у Артёма на секунду мелькнула безумная надежда, что его просто хотели припугнуть, и на самом деле его ведут не вешать, а подведут сейчас к краю станции, так чтобы другим заключённым не было видно, и отпустят.
Усатый, шедший впереди, завернул в последнюю арку, к путям, и Артём поверил в свою спасительную фантазию ещё крепче.
...На рельсах стояла небольшая дощатая платформа на колёсах, устроенная таким образом, что пол её был вровень с полом станции. На ней, проверяя скольжение петли, свисавшей с ввинченного в потолок крюка, стоял кряжистый человек в пятнистой форме. От остальных его отличали только засученные рукава, обнажавшие короткие мощные предплечья, и вязаная шапка с прорезями, натянутая на голову.
- Всё готово? – продребезжал чёрный мундир, и тот кивнул ему.
- Не люблю я эту конструкцию, - сообщил он чёрному. – Почему нельзя было старой доброй табуреточкой? Там – рраз! – стукнул он себя кулаком по ладони, - позвоночки хрусь! - и клиент готов. А эта штука... Пока он задохнется, сколько ещё кочевряжиться здесь будет, как червяк на крючке. А потом, когда они задыхаются, это ж сколько убирать-то за ними! Там ведь и кишечник сдаёт, и...
- Прекратить! – оборвал его чёрный, отвёл в сторону и там яростно что-то зашипел.
Как только их начальник отошёл, солдаты немедленно вернулись к прерванному разговору:
- Ну и чё? – нетерпеливо спросил левый.
- Ну дык вот, - громко зашептал правый, - прижал я её к колонне, запустил руку под юбку, ну она так и обмякла, и говорит мне...- но не успел досказать, потому что усатый уже вернулся.
- ...не смотря на то, что русский, посягнул! Предатель, отступник, вырожденец, а предатели должны мучительно! – внушал он напоследок палачу.
Развязав руки, которые совсем ничего не чувствовали, с Артёма сняли куртку и свитер, так что он остался в одной грязной майке. Потом сорвали с шеи гильзу, данную ему Хантером.
- Талисман? – поинтересовался палач. – Вот я тебе в карман его положу, может, ещё пригодится, - голос у него был совсем незлой, и рокотал как-то успокаивающе.
Потом руки опять стянули сзади, и Артёма протолкнули на эшафот. Солдаты остались на платформе, они были не нужны, он не смог бы убежать, все силы уходили на то, чтобы устоять на ногах, пока палач надевал ему на шею и прилаживал петлю. Устоять, не упасть, молчать. Пить. Вот всё, что занимало сейчас его мысли. Воды. Воды!
- Воды...- прохрипел он.
- Воды? – огорчённо всплеснул руками палач. – Да где ж я тебе воды сейчас достану? Нельзя, голубчик, мы с тобой и так уже от графика отстаём, ты уж потерпи немножко.
Он грузно спрыгнул на пути, и, поплевав на руки, взялся за верёвку, привязанную к эшафоту. Солдаты вытянулись во фрунт, а их командир принял значительный и даже несколько торжественный вид.
- Как вражеского шпиона, гнусно предавшего свой народ, отступившего...- начал чёрный.
У Артёма в голове бешено завертелся хоровод оборванных мыслей и образов, подождите, ещё рано, я ещё не успел, мне надо, потом встало перед глазами суровое лицо Хантера и растворилось тут же в багровом полумраке станции, глянули ласково глаза Сухого и погасли. Михаил Порфирьевич... «Ты умрёшь»... чёрные... они же не должны.. Постойте! – и надо всем этим, перебивая воспоминания, слова, желания, окутывая их душным густым маревом, висела жажда. Пить...
- ...выродка, порочащего свою нацию...- всё бубнил тот.
Тут из туннеля раздались крики и грянула пулемётная очередь, потом раздался громкий хлопок и всё стихло. Солдаты стащили автоматы, чёрный беспокойно завертелся, и поскорее подытожил:
- К смертной казни. Давай! – и махнул рукой.
Палач крякнул и потянул за верёвку, упираясь ногами в шпалы. Доски поехали у Артёма под ногами, и он ещё попытался перебирать ими так, чтобы оставаться на эшафоте, но тот отодвигался всё дальше, удерживаться было всё труднее, верёвка врезалась в шею, и тащила его назад, к смерти, а он не хотел, он так не хотел.... А потом пол выскользнул из-под него, и он всем своим весом затянул петлю. Она сдавила, пережала дыхательные пути, из горла вырвался булькающий хрип, зрение сразу утратило фокус, внутри у него всё скрутило, каждая клеточка тела молила о глотке воздуха, но вдохнуть было никак нельзя, и тело само собой начало извиваться, бесcмысленно, судорожно, а внизу живота ощутилась противная щекочущая слабость.
В этот момент станцию внезапно заволокло ядовитым жёлтым дымом, выстрелы загрохотали совсем рядом, и тут его сознание погасло.
- Эй, висельник! Давай-давай, нечего притворяться! Пульс у тебя прощупывается, так что не симулировать! – и ему хорошенько вмазали по щеке, приводя в чувство.
- Я отказываюсь делать ему искусственное дыхание ещё раз! – сказал кто-то другой.
На этот раз он был полностью уверен, что это – сон, может, секундное забытье перед концом. Смерть была так близко, и её железная хватка на его горле ощущалась всё так же ясно, как и в тот момент, когда ноги его потеряли опору и повисли высоко над рельсами.
- Хватит жмуриться, успеешь ещё! – настаивал первый голос. – На этот раз достали тебя из петли, так наслаждался бы жизнью, а он мордой в пол валяется!
Сильно трясло. Артём робко открыл глаз, и тут же закрыл, решив, что всё-таки, наверное, пришлось преждевременно скончаться, и загробная жизнь уже началась. Над ним склонилось существо, несколько похожее на человека, но такого необычного, что в пору было припомнить выкладки Хана насчёт того, куда попадает душа, отделившись от бренного тела. Кожа его была матово-жёлтого цвета, это было видно даже в свете фонаря, а вместо глаз были узкие щёлки, словно скульптор резал по дереву и закончил почти всё лицо, а глаза только наметил и забыл снять потом нужную стружку, чтобы они распахнулись и посмотрели на мир. Лицо было круглое, скуластое, Артёму такого ещё никогда видеть не приходилось.
- Нет, так дело не пойдёт, - решительно заявили сверху и в лицо ему брызнула вода.
Артём судорожно сглотнул и потянувшись, ухватился за руки с бутылкой. Сначала он надолго прильнул к горлышку, и только после этого приподнялся и осмотрелся по сторонам.
Он с головокружительной скоростью нёсся по тёмному туннелю, лёжа на довольно длинной – не меньше двух метров – дрезине. В воздух витал лёгкий приятный аромат гари, и Артём удивлённо подумал, уж не на бензиновой ли она тяге. Кроме него, на дрезине было ещё четыре человека и большая бурая с чёрными подпалинами собака. Один из них был тот, что бил Артёма по щекам, другой был бородатым мужиком в шапке-ушанке с нашитой красной звездой и в ватнике, за спиной у него болтался длинный автомат, вроде той «мотыги», что была у Артёма раньше, только под стволом был ещё и привинчен штык-нож. Третий – здоровенный детина, лица которого Артём сначала не разглядел, а потом чуть не выпрыгнул со страху на пути: кожа у того была очень тёмная, и только приглядевшись, он попробовал успокоиться: это был не чёрный, оттенок кожи совсем не тот, да и в общем-то нормальное человеческое лицо, только вывернуты немного губы да сплющен, как у боксёра, нос. Последний из них был относительно обычной наружности, но красивым мужественным лицом и волевым подбородком чем-то напомнил Артёму рисунок на Пушкинской. Он был одет в шикарную кожанку, перехваченную широким ремнём с двойным рядом дырочек и офицерской портупеей, а с пояса свисала внушительных размеров кобура. На корме весело поблёскивал пулемёт Дегтярёва, и развевался лихо красный флаг. Когда на него случайно упал луч фонаря, стало видно, что это – не совсем знамя, вернее – вовсе никакое не знамя, а оборванный по краям лоскут с изображением чьего-то чёрно-красного бородатого лица. Всё вместе это было намного больше похоже на кошмарный бред, чем привидевшееся ему до этого чудесное спасение и Хантер, который безжалостно вырезал всю Пушкинскую.
- Очнулся! – радостно воскликнул узкоглазый. – Ну, висельник, отвечай, за что тебя?
Он говорил совершенно без акцента, его произношение ничем не отличалось от выговора Артёма или Сухого. Это было очень странно – слышать чистую русскую речь от такого необычного создания. Артём не мог отделаться от ощущения, что это какой-то фарс, и узкоглазый просто открывает рот, а говорит за него бородатый мужик или мужчина в кожанке.
- Офицера их... застрелил,- нехотя признался он.
- Вот это ты молодец! Это – по-нашенски! Так их! – восторженно одобрил его тот, и здоровый темнокожий парень, сидевший спереди, обернулся на Артёма и уважительно приподнял брови. Артёму подумалось, что уж этот-то точно коверкает слова.
- Значит, мы не зря такой бардак устроили, - широко улыбнулся он, и тоже безупречно произнёс, так что Артём вконец запутался, и не знал уже, что думать.
- Как звать-то, герой? – глянул на него и кожаный красавец, и Артём представился.
- Я – товарищ Русаков. Это вот – товарищ Банзай, - указал он на узкоглазого. – Это – товарищ Максим, - и темнокожий опять осклабился, - а это – товарищ Фёдор.
До собаки дело дошло в последнюю очередь. Артём бы ничуть не удивился, если её тоже представили бы товарищем. Но собака звалась просто - Карацюпа. Он по очереди пожал сильную сухую руку товарища Русакова, узкую крепкую ладонь товарища Банзая, чёрную лопату товарища Максима и мясистую кисть товарища Фёдора, честно стараясь запомнить все эти имена, особенно труднопроизносимое «Карацюпа». Впрочем, вскоре выяснилось, что называли они все друг друга не совсем так. К главному обращались «товарищ комиссар», темнокожего называли через раз то Максимкой, то Лумумбой, узкоглазого - просто – Банзай, а бородатого в ушанке – дядя Фёдор.
- Добро пожаловать в Первую Интернациональную Красную Боевую имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригаду Московского Метрополитена! – торжественно заключил товарищ Русаков.
Артём поблагодарил его и примолк, озираясь по сторонам. Название было очень длинным, конец его вообще слипся во что-то невнятное, красный цвет на него с некоторых пор действовал, как на быка, а слово «бригада» вызывало неприятные ассоциации с Женькиными рассказами о бандитском беспределе где-то на Шаболовской. Больше всего его интриговала физиономия на трепещущем на ветру полотне, и он стеснительно поинтересовался:
- А это кто у вас на флаге? – в самый последний момент чуть не ляпнув «тряпочка» вместо гордого слова «флаг».
- А это, брат, и есть Че Гевара, - пояснил ему Банзай.
- Какая чегевара? – не понял Артём, но по налившимся кровью глазам товарища Русакова, и издевательской усмешке Максимки сообразил, что сглупил.
- Товарищ. Эрнесто. Че. Гевара, - членораздельно объяснил комиссар. – Великий. Кубинский. Революционер.
Сейчас всё было намного разборчивей, и хотя понятнее не стало, Артём предпочёл восторженно округлить глаза и промолчать. В конце-концов, эти люди спасли ему жизнь, и злить их сейчас своей неграмотностью было бы невежливо.
Рёбра туннельных спаек мелькали просто фантастически быстро, и за время разговора они успели уже промчаться мимо одной полупустой станции, и остановились в полутьме туннеля позади неё, где в сторону уходил тупиковый отросток.
- Посмотрим, решится ли фашистская гадина нас преследовать, - определил товарищ Русаков.
Теперь надо было перешёптываться очень тихо, потому что товарищи Русаков и Карацюпа внимательно прислушивались к звукам, доносящимся из глубины.
- Почему вы это сделали?.. Меня... отбили? – пытаясь подобрать правильное слово, спросил Артём.
- Плановая вылазка. Поступила информация, - загадочно улыбаясь, объяснил Банзай.
- Обо мне? – с надеждой спросил Артём, которому после слов Хана о его особой миссии захотелось верить в собственную исключительность.
- Нет, вообще, - Банзай сделал рукой неопределённый жест. – Что планируются зверства. Товарищ комиссар решил: предотвратить. Кроме того, у нас задача такая – трепать этих сволочей постоянно.
- У них с этой стороны заграждений нет, даже фонаря сильного – и то, только заставы простые с кострами, - добавил Максимка. Ну, мы прямо по ним и проехали. Жалко, пришлось пулемёт использовать. А потом – шашку дымовую, сами в противогазы, тебя сняли вот, эсэсовца этого доморощенного – революционным трибуналом, и обратно.
Дядя Фёдор, молчавший и покуривавший из кулака какую-то дрянь, от дыма которой начинали слезиться глаза, веско произнёс вдруг:
- Да, малой, хорошо они тебя оприходовали. Хошь спиртяшки? – и достав из стоявшего на полу железного ящика полупустую бутыль с мутной жижей, взболтал её и протянул Артёму.
Ему понадобилось немало храбрости, чтобы сделать глоток. Внутри словно прошлись наждаком, но тиски, в которых он был зажат последние сутки, немного ослабли.
- Так вы... красные? – осторожно спросил он.
- Мы, брат, коммунисты! Революционеры! – сказал гордо Банзай.
- С Красной Линии? – гнул своё Артём.
- Нет, сами по себе, - как-то неуверенно ответил тот, и поспешил добавить, - это тебе товарищ комиссар объяснит, он у нас по части идеологии.
Товарищ Русаков, вернувшийся спустя некоторое время, сообщил:
- Всё тихо, - и его красивое мужественное лицо излучало спокойствие. – Можем устроить привал.
Костёр развести было не из чего, маленький чайник повесили над спиртовкой, поровну разделили кусок холодного свиного окорока. Питались революционеры подозрительно хорошо.
- Нет, товарищ Артём, мы не с Красной Линии, - твёрдо заявил товарищ Русаков, когда Банзай пересказал ему вопрос. – Товарищ Москвин занял сталинскую позицию, отказавшись от всеметрополитенной революции, официально открестившись от Интерстанционала и прекратив поддерживать революционную деятельность. Он ренегат и соглашатель. Мы с же с товарищами придерживаемся скорее троцкистской линии. Можно ещё провести параллель с Кастро и Че Геварой. Поэтому он на нашем боевом знамени, - и он широким жестом указал на уныло повисший лоскут. Мы остались верны революционной идее, в отличие от коллаборациониста товарища Москвина. Мы с товарищами осуждаем его линию.
- Ага, а кто тебе горючее даёт? – некстати ввернул дядя Фёдор, попыхивая своей самокруткой.
Товарищ Русаков вспыхнул и уничтожающе посмотрел на дядю Фёдора. Тот только ехидно хмыкнул и затянулся поглубже.
Артём мало что понял из объяснения комиссара, кроме главного – с теми красными, что намеревались намотать кишки Михаила Порфирьевича на палку и заодно расстрелять его самого, эти имели мало общего. Это его успокоило, и желая произвести хорошее впечатление, он блеснул:
- Сталин – это тот, что в Мавзолее, да?
На этот раз он точно переборщил. Гневная судорога исказила красивое мужественное лицо товарища Русакова, Банзай вовсе отвернулся в сторону, и даже дядя Фёдор нахмурился.
- Нет, нет, это же Ленин в Мавзолее! – поспешил поправиться Артём.
Суровые морщины на высоком лбу товарища Русакова разгладились, и он только сказал строго:
- Над вами ещё работать и работать, товарищ Артём!
Артёму очень не хотелось, чтобы товарищ Русаков над ним работал, но он сдержался и ничего не сказал. В политике он действительно смыслил не много, но она начинала его интересовать, поэтому, подождав, пока буря минует, он отважился:
- А почему вы против фашистов? То есть, я тоже против, но вы же революционеры, и...
- А это им, гадам, за Испанию, Эрнста Тельмана, и за Вторую Мировую! – свирепо сжав зубы, процедил товарищ Русаков, и хотя Артём опять ничего не понял, ещё раз показывать своё невежество он побоялся.
Разлили по кружкам кипяток, и все как-то оживились. Банзай принялся доставать бородатого какими-то дурацкими расспросами, явно чтобы позлить, а Максимка, подсев поближе к товарищу Русакову, негромко спросил у него:
- А вот скажите, товарищ комиссар, что марксизм-ленинизм говорит о безголовых мутантах? Меня это давно уже беспокоит. Я хочу быть идеологически крепок, а тут у меня пробел выходит, - и его ослепительно белые зубы блеснули в виноватой улыбке.
- Понимаешь, товарищ Максим, - не сразу ответил ему комиссар, - это, брат, дело не простое, - и крепко задумался.
Артёму тоже было интересно, что эти мутанты собой являют с политической точки зрения, да и вообще, существуют ли такие на самом деле. Но товарищ Русаков молчал, и мысли Артёма постепенно соскользнули обратно в ту колею, из которой он не мог выбраться все последние дни. В Полис. Ему надо в Полис. Чудом ему удалось спастись, ему дали ещё один шанс, и может, этот был уже последним. Всё тело болело, дышалось тяжело и слишком глубокие вдохи срывались в кашель, а один глаз по-прежнему никак не хотел открываться. Так хотелось сейчас остаться с этими людьми! С ними он чувствовал себя намного спокойней и уверенней, и сгустившаясь вокруг тьма незнакомого туннеля совсем не угнетала его, о ней просто не было времени и желания думать, шорохи и скрипы, летевшие из чёрных недр, больше не пугали, не настораживали, и он мечтал, чтобы это мгновение тянулось вечно – так сладко было переживать заново своё спасение, и хотя смерть лязгнула своими железными зубами совсем рядом, не дотянувшись до него лишь чуть-чуть, тот липкий, мешающий думать, парализующий тело страх, который овладел им перед экзекуцией, уже испарился, улетучился, не оставив и следа, и последние остатки его, затаившиеся под сердцем и в животе, были выжжены адским самогоном бородатого товарища Фёдора, а сам бородатый, и бесшабашный Банзай, и серьёзный кожаный комиссар, и огромный Максим-Лумумба – с ними было так легко, как не было ему уже с тех пор, как вышел он когда-то давно, может, сто лет назад, с ВДНХ. У него не осталось больше ничего из того, что было. Чудесный новенький автомат, почти пять рожков патронов, паспорт, еда, чай, два фонаря. Всё пропало. Всё осталось у фашистов. Только куртка, штаны, да закрученная гильза в кармане, палач положил – «Может, ещё пригодится». Как теперь быть? Остаться бы здесь, с бойцами Интернациональной, пусть даже Красной, Бригады имени... неважно. Жить их жизнью и забыть свою?
Нет. Нельзя. Нельзя останавливаться ни на минуту, нельзя отдыхать. У него нет права. Это больше не его жизнь, его судьба принадлежит другим с тех самых пор, как он согласно кивнул в ответ на предложение Хантера. Сейчас уже поздно. Надо идти. Другого выхода нет.
Он долго ещё сидел молча, стараясь не думать ни очём, но угрюмая решимость зрела в нём с каждой секундой, не в сознании даже, а в измождённых мышцах, в растянутых и ноющих жилах, словно мягкую игрушку, из которой выпотрошили все опилки и она превратилась в бесформенную тряпку, кто-то одел на жёсткий металлический каркас. Это был уже не совсем он, его прежняя личность разлетелась вместе с опилками, подхваченными туннельным сквозняком, распалась на частицы, и теперь в его оболочке словно поселился кто-то другой, кто просто не желал слышать отчаянной мольбы кровоточащего измученного тела и поэтому не слышавший её, кто окованным каблуком давил в самом зародыше желания сдаться, остаться, отдохнуть, бездействовать, раньше чем они успевали принять завершённую, осознанную форму. Этот другой принимал решения на уровне инстинктов, мышечных рефлексов, спинного мозга, они миновали сознание, в котором сейчас воцарилась тишина и пустота, и бесконечный внутренний диалог оборвался на полуслове.
Внутри Артёма словно распрямилась скрученная пружина. Он деревянным неловким движением резко поднялся на ноги, и комиссар удивлённо взглянул на него, а Максим даже опустил руку на автомат.
- Товарищ комиссар, можно вас... поговорить, - лишённым интонации голосом попросил он.
Тут встревоженно обернулся и Банзай, отвлёкшись, наконец, от несчастного дяди Фёдора.
- Говорите прямо, товарищ Артём, у меня нет секретов от моих бойцов, - осторожно отозвался комиссар.
- Понимаете... Я вам очень всем благодарен, за то что вы меня спасли. Но мне нечем вам отплатить. Я очень хочу с вами остаться. Но я не могу. Я должен идти дальше. Мне... надо.
Комиссар ничего не отвечал.
- А куда тебе надо-то? - вмешался неожиданно дядя Фёдор.
Артём сжал губы и уставился в пол. Повисло неловкое молчание. Ему показалось, что сейчас они смотрели на него напряжённо и подозрительно, пытаясь разгадать его намерения. Шпион? Предатель? Почему скрытничает?
- Ну не хочешь, не говори, - примирительно сказал дядя Фёдор.
- В Полис, - не выдержал Артём. Не мог он рисковать из-за дурацкой конспирации доверием и расположением таких людей.
- Что, дело есть какое? – осведомился бородатый с невинным видом.
Артём молча кивнул.
- Срочное? – продолжал выведывать тот.
Артём кивнул ещё раз.
- Ну смотри, парень, мы держать тебя не станем. Не хочешь про своё дело сказать ничего – чёрт с тобой. Но не можем же мы тебя посреди туннеля бросить! Не можем ведь, ребята? – обернулся он к остальным.
Банзай решительно помотал головой, Максимка тут же убрал руки со ствола и тоже подтвердил, что никак не может. Тут вступил товарищ Русаков.
- Готовы ли вы, товарищ Артём, перед лицом бойцов нашей бригады, спасших вам жизнь, поклясться, что не планируете своим заданием нанести ущерб делу революции? – сурово спросил он.
- Клянусь, - с готовностью ответил Артём. Делу революции он никакого вреда причинять не собирался, были дела и поважнее.
Товарищ Русаков долго внимательно всматривался ему в глаза, и наконец вынес вердикт.
- Товарищи бойцы! Лично я верю товарищу Артёму. Прошу голосовать за то, чтобы помочь ему добраться до Полиса.
Дядя Фёдор первым поднял руку, и Артём подумал, что это именно он, наверное, и достал его из петли. Потом проголосовал и Максим, а Банзай просто согласно качнул головой.
- Видите ли, товарищ Артём, здесь недалеко неизвестный широким народным массам перегон, который соединяет Замоскворецкую ветку и Красную Линию. Мы можем переправить вас... – но закончить он не успел, потому что Карацюпа, лежавший до этого спокойно у его ног, вдруг вскочил и оглушительно залаял.
Товарищ Русаков молниеносным движением выхватил из кобуры лоснящийся ТТ, а за остальными Артём просто не успевал уследить: Банзай уже дёргал за шнур, заводя двигатель, Максим занял позицию сзади, а дядя Фёдор достал из того же железного ящика, в котором хранился его самогон, бутылку с торчащим из крышки фитилём.
Туннель в этом месте нырял вниз, так что видимость была очень плохая, но собака продолжала надрываться, и Артёму передалось общее зудящее тревожное ощущение.
- Дайте мне тоже автомат, - попросил он шёпотом.
Недалеко вспыхнул и погас довольно мощный фонарь, потом послышался чей-то лающий голос, отдающий короткие команды. Застучали по шпалам тяжёлые сапоги, кто-то приглушённо чертыхнулся, и снова всё затихло. Карацюпа, которому комиссар зажал было пасть рукой, высвободился и снова зашёлся в лае.
- Не заводится, - сдавленно пробормотал Банзай, - надо толкать!
Артём первым слез с дрезины, за ним соскочил бородатый, потом Максим, и они тяжело, упираясь ребром подошвы в скользкие шпалы, сдвинули махину с места. Она разгонялась слишком медленно, и пока пробудившийся наконец двигатель начал издавать похожие на кашель звуки, сапоги уже гремели совсем рядом.
- Огонь! – скомандовали из темноты, и узкое пространство туннеля переполнилось звуком, грохотало сразу не меньше четырёх стволов, пули беспорядочно били вокруг, рикошетили, высекая искры, со звоном ударяясь о трубы.
Артём подумал, что отсюда им уже не выбраться, но Максим, выпрямившись в полный рост и держа пулемёт в руках, дал долгую очередь, и автоматы замолчали, пережидая. Тут дрезина пошла всё легче и легче, и за ней пришлось под конец уже бежать, чтобы успеть запрыгнуть на платформу.
- Уходят! Вперёд! – закричали сзади, и автоматы позади них застрочили с утроенной силой, но большинство пуль сейчас уже уходило в стены и потолок туннеля,
Лихо подпалив окурком зловеще зашипевший фитиль, бородач завернул бутылку в какую-то ветошь и несильно кинул на пути, и через минуту сзади ярко полыхнуло и раздался тот самый хлопок, который Артём уже слышал однажды, стоя с петлёй на шее.
- Ещё давай! И дыму! – приказал товарищ Русаков.
Моторизованная дрезина – это просто чудо, думал Артём, когда преследователи остались далеко позади, пытаясь пробраться сквозь дымовую завесу. Машина легко летела вперёд, и, распугивая зевак, промчалась уже через Новокузнецкую, на которой товарищ Русаков наотрез отказался останавливаться. Они проехали её так быстро, что Артём даже не успел её толком рассмотреть. Сам он ничего особенного в этой станции не углядел, разве что очень скупое освещение, хотя народу там было достаточно, но Банзай шепнул ему, что станция эта очень нехорошая, и жители на ней тоже странные, и в последний раз, когда они пытались здесь остановиться, потом очень пожалели об этом и еле успели унести ноги.
- Извини, товарищ, не получится теперь тебе помочь, - впервые переходя на «ты», обратился к нему товарищ Русаков. – Теперь нам сюда долго нельзя возвращаться. Мы уходим на нашу запасную базу, на Автозаводскую. Хочешь, присоединяйся к бригаде.
Артёму снова пришлось пересиливать себя и отказываться от предложения, но на этот раз ему это далось легче. Им овладело весёлое отчаяние: весь мир был против него, всё шло всё хуже и хуже, сейчас он удалялся от центра, от заветной цели своего похода, и с каждой секундой, в которую он не спрыгнул со мчавшейся дрезины, эта цель теряла очертания, погружаясь во мрак долгих туннелей, отделявших её от Артёма, и вместе с этим утрачивала свою реальность, превращаясь снова во что-то абстрактное и недостижимое. Но эта враждебность мира к нему и к его делу будила в нём ответную злобу, которой наливались теперь его мускулы, упрямую злобу, зажигавшую его потухший взгляд упрямым огнём, подменявшую собой и страх, и чувство опасности, и разум, и силу.
- Нет, - сказал он впервые твёрдо и спокойно. – Я должен идти.
- Тогда мы доедем вместе до Павелецкой, и там расстанемся, - помолчав, принял его выбор комиссар. - Жаль, товарищ Артём. Нам нужны бойцы.
Недалеко от Новокузнецкой туннель раздваивался, и дрезина взяла влево. Когда Артём спросил, что находится в правом перегоне, ему объяснили, что туда им путь заказан: через несколько сотен метров располагается форпост Ганзы, настоящая крепость. Этот неприметный туннель, оказывается, вёл сразу к трём кольцевым станциям – Октябрьской, Добрынинской и Павелецкой. Рушить этот межлинейник и уничтожать тем самым такой важный транспортный клапан Ганза не собиралась, но использовался только ганзейскими тайными агентами. Если кто-то чужой пытался приблизиться к форпосту, его уничтожали ещё на подступах, не давая даже объясниться.
Через некоторое время за этой развилкой показалась и Павелецкая. Артём подумал, что правду говорил кто-то из его знакомых на ВДНХ, что когда-то всё метро из конца в конец было можно пересечь за час, а ведь он тогда не поверил. Эх, будь у него такая дрезина...
Да только не помогла бы и дрезина, мало где можно было вот так просто, с ветерком проехать, может, только по Ганзе и ещё по этому вот участку.
Нет, незачем было мечтать, в новом мире такого быть больше не могло, в нём каждый шаг давался ценой невероятных усилий и обжигающей боли. И пусть.
Те времена ушли безвозвратно.
Тот волшебный, прекрасный мир умер. Его больше нет. И не надо скулить по нему всю оставшуюся жизнь.
Надо плюнуть на его могилу и не оборачиваться никогда больше назад.
Глава 10
Перед Павелецкой никаких дозоров видно не было, расступилась только, давая проехать и уважительно глядя на их дрезину, кучка бродяг, сидевшая беззаботно метров за тридцать от выхода на станцию.
- А что, здесь никто не живёт? – спросил Артём, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно, но ему совсем не хотелось остаться одному на заброшенной станции, без оружия, еды и документов.
- На Павелецкой? – товарищ Русаков удивлённо посмотрел на него. – Конечно, живут!
- Но почему тогда никаких застав нет? – упорствовал Артём.
- Так это ж Павелецкая! – встрял Банзай, причём название станции он произнёс очень значительно и по слогам. – Кто же её тронет?
Артём понял, что прав был тот древний мудрец, который умирая, заявил, что знает только то, что ничего не знает. Все они говорили о неприкосновенности Павелецкой как о чём-то не требующем объяснений и ясном каждому.
- Не знаешь, что ли? – не поверил Банзай. – Погоди, сейчас сам всё увидишь!
Павелецкая поразила его воображение с первого взгляда. Потолки здесь были такими высокими, что факелы, сидевшие во вбитых в стены кольцах, не доставали до них своими трепещущими сполохами, и это создавало пугающее и завораживающее впечатление бесконечности прямо у него над головой. Огромные круглые арки держались на стройных узких колоннах, которые неведомым образом поддерживали такие могучие своды. Пространство между арками было заполнено потускневшим, но всё ещё напоминавшем о былом величии бронзовым литьём, и хотя здесь были только традиционные серп и молот, в обрамлении этих арок полузабытые символы разрушенной империи смотрелись так же гордо и вызывающе, как когда-то. Нескончаемый ряд колонн, местами залитый подрагивающим кровавым светом факелов, таял во тьме где-то неимоверно далеко, и не верилось, что там он обрывается. Казалось, что просто свет пламени, лижущего такие же грациозные мраморные опоры через сотни и тысячи шагов отсюда, просто не может пробиться через густой, осязаемый почти, мрак. Эта станция была, верно, некогда жилищем циклопа, и поэтому здесь всё было такое гигантское...
Неужели никто не смеет посягать на неё только потому что она так красива?
Банзай перевёл двигатель на холостые обороты, и дрезина катилась всё медленнее, постепенно останавливаясь, а Артём всё жадно смотрел на диковинную станцию. В чём же дело? Почему её никто не осмеливается беспокоить? В чём её святость? Не только ведь в том, что она похожа на сказочный подземный дворец больше, чем на транспортную конструкцию?
Вокруг остановившейся дрезины собралась тем временем целая толпа оборванных и немытых мальчишек всех возрастов. Они завистливо оглядывали машину, а один даже осмелился спрыгнуть на пути и трогал двигатель, уважительно цыкая, пока бородатый не прогнал его.
- Всё, товарищ Артём. Здесь наши пути расходятся, - прервал его размышления комиссар. – Мы с товарищами посовещались, и решили сделать тебе небольшой подарок. Держи! – и протянул Артёму автомат, наверное, один из снятых с убитых Артёмовых конвоиров. - И вот ещё, - в его руке лежал фонарь, которым освещал себе дорогу усатый фашист в чёрном мундире. – Это всё трофейное, так что бери смело. Это твоё по праву. Мы бы остались здесь ещё, но задерживаться нельзя. Кто знает, до куда решится фашистская гадина за нами гнаться. А за Павелецкую они точно не посмеют сунуться.
Несмотря на новообретённую твёрдость и решимость, сердце у Артёма неприятно потянуло, когда Банзай жал ему руку, желая удачи, Максим хлопнул дружески по плечу, а бородатый дядя Фёдор сунул ему недопитую бутыль своего зелья, не зная, чего бы ещё подарить:
- Давай, парень, встретимся ещё. Живы будем – не помрём!
Товарищ Русаков тряхнул ещё раз его руку, и его красивое мужественное лицо приняло возвышенное выражение:
- Товарищ Артём! На прощание я хочу сказать тебе две вещи. Во-первых, верь в свою звезду. Как говаривал товарищ Эрнесто Че Гевара, аста ла викториа сьемпре! И во-вторых, и это самое главное – НО ПАСАРАН!
Все остальные бойцы подняли вверх сжатые в кулак правые руки и хором повторили заклинание «но пасаран!». Артёму ничего не оставалось делать, как тоже сжать кулак и сказать в ответ так решительно и революционно, как только получилось «но пасаран!», хотя лично для него этот ритуал и был полной абракадаброй, но портить торжественный миг прощания глупыми вопросами ему не хотелось. Очевидно, он всё сделал правильно, потому что товарищ Русаков взглянул на него горделиво и удовлетворённо и торжественно отдал ему честь.
Потом мотор затарахтел громче, и, окутанная сизым облаком гари, провожаемая стайкой радостно визжащих детей, дрезина канула в темноту. Он снова был совсем один, так далеко от своего дома, как никогда прежде.
Первое, на что он обратил внимание, идя вдоль платформы – это часы. Здесь тоже были часы, как и на ВДНХ, и не одни, над входом в туннели, а много, и только за пару минут Артём насчитал четыре штуки. На ВДНХ время было скорее чем-то символическим, как книги, как попытки сделать школу для детей – в знак того, что жители станции продолжают бороться, что они не хотят опускаться, что они остаются людьми. Но тут, казалось, часы играли какую-то другую, несоизмеримо более важную роль. Побродив ещё немного, он подметил и другие странности: во-первых, на самой станции не было заметно никакого жилья, разве что несколько сцепленных вагонов, стоявшие на втором пути и уходившие в туннель, так что в зале была видна только небольшая их часть, и Артём не заметил их сразу. Торговцы всякой всячиной, какие-то мастерские - всего этого здесь было вдоволь, но ни одной жилой палатки, ни даже просто ширмы, за которой можно было бы переночевать. Валялись только на картонных подстилках нищие и бомжи, но и их было не очень много. А все сновавшие по станции люди время от времени подходили к часам, некоторые, у которых были свои, беспокойно сверяли их с красными цифрами на табло, и снова принимались за свои дела. Вот бы Хана сюда, подумал Артём, интересно, что он сказал бы на это.
В отличие от Китай-Города, где к путникам проявляли оживлённый интерес, пытались накормить, продать, затащить куда-то, здесь все казались погружёнными в свои дела, и до Артёма им не было никакого дела, и его чувство одиночества, оттенённое вначале любопытством, стало прорезаться всё сильнее.
Пытаясь отвлечься от нарастающей тоски, он снова начал вглядываться в окружающих. Он и людей ожидал увидеть здесь каких-то других, с наполненными особым, только им доступным смыслом лицами, ведь жизнь на такой станции не могла не наложить печать на их судьбу. На первый взгляд вокруг суетились, кричали, работали, ссорились, может, умирали, обычные, такие же как все остальные, которых он видел, люди. Но чем пристальней он их рассматривал, тем больше пробирал его озноб: как-то необычно много здесь было среди молодых калек и уродов: кто без пальцев, кто покрытый мерзкой коростой, у кого грубая культя на месте отпиленной третьей руки. Взрослые были зачастую лысыми, болезненными, и здоровых крепких людей здесь почти не встречалось. Их чахлый, выродившийся вид так контрастировал с мрачным величием станции, на которой они жили, что несоответствие это чуть не физически было больно для глаз.
Посреди широкой платформы двумя прямоугольными проёмами, уходящими вглубину, открывался переход на Кольцо, к Ганзе. Но здесь не было и пограничников Ганзы, ни пропускного пункта, как на Проспекте Мира, а ведь говорил же кто-то Артёму, что Ганза держит в своём железном кулаке и все смежные станции. Нет, тут явно творилось что-то странное, слишком много вопросов оставалось здесь без ответа.
Он так и не дошёл до противоположного края зала, купив себе сначала за пять патронов миску рубленых жареных грибов и стакан гниловатой, отдающей горечью воды, и с отвращением проглотил эту дрянь, сидя на перевёрнутом пластмассовом ящике, в каких раньше хранилась стеклотара. Потом дошёл до поезда, надеясь, что тут ему удасться остановиться передохнуть, потому что силы уже были на исходе, а тело всё так же болело после допроса. Но состав был совсем другим, чем тот, на Китай-Городе, вагоны - ободранные и совсем пустые, кое-где обожжённые и оплавленные, мягкие кожаные диваны вырваны и куда-то унесены, повсюду виднелись нестираемые пятна въевшейся крови, по полу рассыпаны пустые гильзы. Это место явно не было подходящим пристанищем, а больше напоминало крепость, выдержавшую не одну осаду.
Пока он боязливо осматривал поезд, прошло вроде совсем немного времени, но, вернувшись на платформу, станцию он не узнал. Прилавки опустели, гомон стих, и кроме нескольких неприкаянных бродяг, сбившихся в кучку недалеко от перехода, на платформе больше не было видно ни одной души. Стало заметно темнее, потухли факелы с той стороны, где Артём вышел на станцию, горело только несколько в центре зала, да ещё вдалеке, в противоположном его конце полыхал неяркий костёр. На часах было восемь часов вечера с небольшим. Что произошло? Артём поспешно, наколько позволяла боль в членах, зашагал вперёд. Переход был заперт с обеих сторон, не просто обычными плетёными металлическими дверцами, а надёжными воротами, обитыми железом. На второй лестнице стояли точно такие же, но одна их часть была приоткрыта, и за ней шли ещё добротные решётки, сваренные, как в казематах на Тверской, из толстой арматуры. За ними был виден столик, освещённый слабой лампадкой, за которым сидел охранник в застиранной серо-синей форме.
- После восьми вход запрещён, - отрезал он в ответ на просьбу пустить внутрь. – Ворота открываются в шесть утра, - и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Артём опешил. Почему после восьми вечера жизнь на станции прекращалась? И что ему было теперь делать? Бомжи, копошившиеся в своих картонных коробках, выглядели совсем отталкивающе, к ним не хотелось даже подходить, и он решил попытать счастья у костерка, мерцающего в противоположном конце зала.
Уже издалека стало ясно, что это не сборище бродяг, а пограничная застава, или что-то похожее: на фоне огня виднелись крепкие мужские фигуры, угадывались резкие контуры автоматных стволов; но вот что там можно было стеречь, сидя на самой платформе? Посты надо выставлять в туннелях, на подходах к станции, чем дальше, тем лучше, а так... Если и выползет оттуда какая тварь, или нападут бандиты – они даже и сделать ничего не успеют, вот как на Китай-Городе случилось. Но подойдя ближе, он приметил и ещё кое-что: сзади, за костром, вспыхивал время от времени яркий белый луч, направленный вроде бы вверх, какой-то необычно короткий, словно отрезанный в самом начале, бьющий не в потолок, а исчезающий вопреки всем законам физики через несколько метров. Прожектор включался не часто, через определённые промежутки времени, и наверное, поэтому Артём не заметил его раньше. Что же это могло быть?
Он подошёл к костру, вежливо поздоровался, объяснив, что сам здесь проездом, и по незнанию пропустил закрытие ворот, и спросил, нельзя ли ему передохнуть здесь, с остальными.
- Передохнуть? – насмешливо переспросил его ближайший к нему, взлохмаченный темноволосый мужчина с крупным, мясистым носом, невысокий, но казавшийся очень сильным. – Тут, юноша, отдыхать не придётся. Если до утра дотянете – и то хорошо.
На Артёмов вопрос, что такого опасного в сидении у костра посреди платформы, тот ничего не сказал, а только полукивком указал себе за спину, где зажигался прожектор. Остальные были заняты своим разговором, и не обратили на него никакого внимания. Тогда он решил выяснить наконец, что же здесь происходит, и побрёл к прожектору. То, что он увидел здесь, удивило его и одновременно многое объяснило.
В самом конце зала стояла небольшая будка, вроде тех, что бывают иногда у эскалаторов на переходах на другие линии. Вокруг были навалены мешки, кое-где закреплены массивные железные листы, один из дозорных снимал чехлы с весьма грозного вида орудий, а другой сидел в этой будке. На ней и был установлен тот самый прожектор, светивший вверх. Вверх! Никакой заслонки, никакого барьера здесь и в помине не было, сразу за будкой начинались бессчётные ступени эскалаторов, карабкавшиеся на самую поверхность. И луч прожектора бил именно туда, беспокойно шныряя от стенки к стенке, будто пытаясь высмотреть кого-то в кромешной тьме, но выхватывая из неё только поросшие чем-то бурым остовы ламп, отсыревший потолок, с которого огромными кусками отваливалась штукатурка, а дальше... Дальше ничего было не видно.
Всё сразу встало на свои места.
По какой-то причине здесь не было обычного металлического заслона, отрезавшего станцию от поверхности, ни здесь, ни наверху. Станция сообщалась со внешним миром напрямую, и её жители находились под постоянной угрозой вторжения. Они дышали здесь заражённым воздухом, пили, наверное, заражённую воду, вот почему, наверное, она была такой странной на вкус... Поэтому здесь было намного больше мутаций среди молодых, чем, например, на ВДНХ. Поэтому взрослые были такие зачахшие: оголяя и начищая до блеска их черепа, истощая и заставляя разлагаться заживо тела, их постепенно съедала лучевая болезнь. Но и это ещё, видимо, было не всё, иначе как объяснить то, что вся станция вымирала после восьми часов вечера, а темноволосый дежурный у костра сказал, что и до утра здесь дожить – большое дело?
Поколебавшись, Артём приблизился к человеку, сидящему в будке.
- Вечер добрый, - отозвался тот на его приветствие.
Было ему лет около пятидесяти, но он уже порядком облысел, оставшиеся серые волосы спутались на висках и затылке, тёмные глаза с люботытством глядели на Артёма, а простенький, на завязках, бронежилет не мог скрыть круглого животика. На груди у него висел бинокль, и рядом с ним – свисток.
- Присаживайся, - указал он Артёму на ближайший мешок. – Они там, понимаешь, веселятся, оставили меня здесь одного прозябать. Дай хоть с тобой поболтаю. Кто это тебе глаз так оформил?
- Не можем, понимаешь, ничего мало-мальски приличного смастерить, - сокрушённо рассказывал он, указывая рукой на проём, - здесь не железку, здесь бетоном бы надо, железку пробовали уже, да только без толку, как осень, всё к чертям водой сносит, причём сначала накапливается, а потом как прорывает... Было так пару раз, и много народу погибло, с тех пор мы уж так, обходимся. Только вот жизни здесь спокойной нет, как на других станциях, постоянно ждём, что ни ночь – то мразь какая-нибудь ползти начинает. Днём-то они не суются, то ли спят, то ли наоборот, поверху шастают. А вот как стемнеет – хоть караул кричи. Ну, мы здесь приноровились, конечно, после восьми – все в переход, там и живём, а здесь больше по хозяйственной части. Погоди-ка...- прервался он, щёлкнул тумблером на пульте, и прожектор ярко вспыхнул.
Разговор продолжился только после того, как белый луч облизал все три эскалатора, прошёлся по потолку и стенам и наконец успокоенно погас.
- Там, наверху, - ткнул он пальцем в потолок, приглушая голос, - Павелецкий вокзал. Там он, по крайней мере, когда-то стоял. Богом проклятое место. Уж не знаю, куда там от него шли рельсы, только сейчас там что-то страшное творится. Такие звуки иногда доходят, что мороз по коже. А уж когда вниз поползут...- он примолк.
- Мы их «приезжими» называем, тварей этих, которые сверху лезут, - продолжил он через пару минут. – Из-за вокзала. Ну вроде и не так страшно. Пару раз «приезжие», что посильнее были, этот кордон сметали. Видал, у нас там поезд отогнанный стоит на путях? До него добрались. Снизу им не открыли бы – там женщины, дети, если «приезжие» туда пролезут – всё, дело табак. Да мужики наши и сами это понимали, отступили к поезду, там засели, и несколько тварей положили. Но и сами... осталось их в живых всего двое из десяти. Один «приезжий» ушёл, к Новокузнецкой пополз, его утром выследить хотели, за ним такая полоса густой слизи оставалась, но он в боковой туннель свернул, вниз, а мы туда не суёмся. У нас своих бед хватает.
- Я вот слышал, что на Павелецкую никто никогда не нападает, - вспомнил Артём свой вопрос, - это правда?
- Конечно, - важно кивнул тот. – Кто нас трогать будет? Если бы мы здесь не держали оборону, они бы отсюда по всей ветке расползлись. Нет, на нас никто руку не поднимет. Ганза вот и та переход почти весь нам отдала, в самом-самом конце их блокпост. Оружие подкидывают, только чтобы мы их прикрывали. Любят они чужими руками жар загребать, я тебе скажу! Как тебя звать, говоришь? А я – Марк. Погоди-ка, Артём, что-то там шебуршит...- и торопливо снова включил прожектор.
- Нет, послышалось, наверное, - неуверенно сказал он через минуту.
Но Артёма по капле наполняло тягостное ощущение опасности. Как и Марк, он внимательно вглядывался вверх, но там где тот видел только шарахающиеся тени разбитых ламп, Артёму чудились застывшие в слепящем луче зловещие фантастические силуэты. Сначала он думал, что это его воображение играет с ним опять, но один из странных контуров еле заметно шевельнулся, как только пятно света миновало его.
- Подождите... – прошептал он. – Попробуйте вон в тот угол, где такая большая трещина, только резко.
И, словно пригвождённое к месту лучом, где-то далеко, дальше середины эскалатора, замерло на мгновенье что-то большое, костлявое, а потом вдруг ринулось вниз. Марк поймал выпрыгивающий из рук свисток и дунул изо всех сил, и в ту же секунду все сидевшие у костра сорвались со своих мест и бросились к позиции.
Там, как выяснилось, был ещё один прожектор, послабее, но хитро скомбинированный с необычным тяжёлым пулемётом. Артём таких раньше никогда не видел, у него был длинный ствол с раструбом на конце, прицел напоминал своей формой паутину, а патроны вползали внутрь масляно блестевшей лентой.
- Вон он, около десятой! - нашарил лучом «приезжего» хриплый худой мужик, подсевший к Марку. – Дай бинокль... Лёха! Десятая, правый ряд!
- Есть! Всё, милый, приехали, теперь сиди спокойно, - забормотал пулемётчик, наводясь на затаившуюся чёрную тень. – Держу его!
Громыхнула оглушительная очередь, десятая снизу лампа разлетелась вдребезги, и сверху что-то пронзительно заверещало.
- Кажись, накрыли, - определил хриплый. - Ну-ка, посвети ещё... Вон лежит. Готов, зараза.
Но сверху ещё долго, не меньше часа, доносились тяжёлые, почти человеческие стоны, от которых Артёму становилось не по себе. Но когда он предложил добить «приезжего», чтобы тот не мучался, ему ответили:
- Хочешь, сбегай, добей. У нас тут, пацан, не тир, каждый патрон на счету.
Марка сменили, и они с Артёмом отправились к костру. Он прикурил от огня самокрутку, и задумался о чём-то, а Артём стал прислушиваться к общему разговору.
- Вот Лёха вчера про кришнаитов рассказывал, - низким, утробным голосом говорил массивный мужчина с низким лбом и мощной шеей, - которые на Октябрьском Поле сидят, и что они хотят в Курчатовский Институт забраться, чтобы ядерный реактор рвануть и всем устроить нирвану, но пока никак не соберутся. Ну, я тут вспомнил, чего со мной было четыре года назад, когда я ещё на Савёловской жил. Я однажды по делам собрался на Белорусскую. Тогда у меня связи были на Новослободской, так что я прямо через Ганзу пошёл. Ну, прихожу на Белорусскую, быстро добрался, кого надо встретил, мы с ним дельце обделали, думаю, надо обмыть. Он мне говорит, ты мол осторожнее, здесь пьяные часто пропадают. Ну, я ему – да ладно, брось, такое дело нельзя оставить, в общем, банку мы сним на двоих раздавили. Последнее, что помню – это как он на четвереньках ползает и кричит «Я –Луноход-1!». Просыпаюсь – матерь божья! – весь связанный, во рту кляп, башка наголо обрита, сам лежу в какой-то каморке, наверное, в бывшей ментовке. Что за напасть, думаю. Через полчаса приходят какие-то черти и тащат меня за шкирку в зал. Куда я попал – так и не понял, все названия сорваны, стены все чем-то измазаны, пол в крови, костры горят, пол-станции перекопано, и вниз уходит глубоченный котлован, метров двадцать по крайней мере, а то и все тридцать. На полу и на потолке звёзды нарисованы, такие, знаете, одной линией, как дети рисуют. Ну, я думал – может к красным попал? Потом башкой повертел - не похоже. Меня к этому котловану подвели, а там верёвка вниз идёт, говорят, лезь по верёвке. И калашом подталкивают. Я туда глянул – а там народу куча, на дне, с ломами, лопатами, и яму эту глубже копают. Землю наверх на лебёдке вытаскивают, грузят в вагонетки и куда-то отвозят. Ну, делать нечего, эти ребята с калашами – бешеные какие-то, все в татуировках с ног до головы, так я подумал - уголовщина какая-то. На зону, наверное, попал. Эти, типа, авторитеты, подкоп делают, сбежать хотят. А сявки на них батрачат. Но потом понял – фигня выходит. Какая в метро зона, если здесь даже ментов нет? Я говорю им, высоты боюсь, рухну сейчас прямо этим на башку, пользы от меня будет немного. Они посовещались, и поставили меня землю, которая снизу выходит, на вагонетки грузить. Наручники, падлы, надели, и на ноги цепи какие-то, вот и поди погрузи. Ну, я всё никак понять не мог, чем они занимаются. Работёнка, прямо скажем, не простая. Я то что, - повёл он своими аршинными плечами, - там вот послабее были, так кто на землю валился, они поднимали, и волокли куда-то к лестницам. Потом я мимо проходил один раз, смотрю, у них там там типа чурбан такой, как на Красной Площади раньше стоял, где бошки рубили, в него топор здоровый всажен, а вокруг всё в кровище и головы на палках торчат. Меня чуть не вывернуло. Нет, думаю, надо отсюда делать ноги, пока из меня чучело не набили.
- Ну и кто это был? – нетерпеливо прервал его тот хриплый, который сидел с ними за прожектором.
- Я потом спросил у мужиков, с которыми грузил. Знаешь, кто? Сатанисты, понял! Это в метро! Они, значит, решили, что конец света уже наступил, и метро – это... как он сказал? И что-то он там про круги говорил, я уж не помню.. А метро -ворота в ад.
- Врата, - поправил его пулемётчик.
- Ну. Метро – это врата в ад, а сам ад лежит немного глубже, и дьявол, значит, их там ждёт, надо только до него добраться. Вот и копают. С тех пор уже четыре года прошло. Может, уже докопались.
- А где это? – спросил пулемётчик.
- Не знаю! Вот ей-богу, не знаю. Я выбрался-то оттуда как: меня в вагонетку кинули, пока охрана не смотрела, грунтом присыпали, и долго куда-то катился, потом высыпали, с высоты, я сознание потерял, потом очнулся, пополз, выполз на какие-то рельсы, ну и по ним, вперёд, а они с другими скрещиваются, я на этом перекрёстке и вырубился. Потом меня там кто-то подобрал, и я очнулся на Дубровке только, понял? А тот, кто меня подобрал, уже свалил, добрый человек. Вот и думай, где это...
Они потом заговорили про то, что по слухам, на Площади Ильича и на Римской какая-то эпидемия, и много народу перемерло, но Артём пропустил всё мимо ушей. Идея, что метро – это преддверие ада, или, может, даже первый его круг, загипнотизировала его, и перед глазами встала безумная картина: сотни людей, копошащиеся, как муравьи, роющие вручную бесконечный котлован, шахту в никуда, пока однажды лом одного из них не воткнётся в грунт странно легко, и не провалится вниз, и тогда ад и метро окончательно сольются воедино. Эта страшная мысль не отпускала его до тех пор, пока он силой не вытряхнул её из своей головы.
Потом он подумал, что вот – эта станция живёт почти так же, как ВНДХ – их беспрестанно атакуют какие-то чудовищные создания с поверхности, а они в одиночку сдерживают натиск, и если Павелецкая не выдержит, то они распространятся по всей линии, так что роль ВДНХ вовсе не так исключительна, как ему представлялось раньше. Кто знает, сколько ещё таких станций в метро, каждая из которых прикрывает своё направление, сражаясь не за всеообщее спокойствие, а за собственную шкуру... Можно уходить назад, отступать к центру, подрывая за собой туннели, но тогда оставалось бы всё меньше жизненного пространства, покуда всё оставшиеся в живых не собрались бы на небольшом пятачке и там сами не перегрызли бы друг другу глотки.
Но ведь если ВДНХ ничего особенного собой не представляет, если есть и другие незакрывающиеся выходы на поверхность... Значит... Спохватившись, он запретил себе думать дальше. Это была опасная мысль, и продолжать её нельзя, это просто голос слабости, предательский, слащавый, подсказывающий аргументы за то, чтобы не продолжать Поход, перестать стремиться к Цели. После того, как ей не удалось сломить Артёма лобовым ударом, слабость пытается зайти с тыла. Но нельзя ей поддаваться. Этот путь ведёт в тупик.
Чтобы отвлечься, он снова прислушался к разговору. Сначала обсудили шансы какого-то пушка на какую-то победу. Потом Хриплый начал рассказывать что какие-то отмороженные головорезы напали на Китай-Город, перестреляли кучу народа, но подоспевшая калужская братва всё-таки одолела их, и те отступили обратно к Таганской. Артём хотел было возразить, что вовсе не к Таганской, а к Третьяковской, но тут вмешался ещё какой-то жилистый тип, лица которого было не разглядеть, и сказал, что калужских вообще выбили с Китай-Города, и теперь его контролирует новая группировка, о которой раньше никто не слышал. Хриплый горячо заспорил с ним, а Артёма стало клонить в сон. На этот раз ему не снилось совсем ничего, и спал он так крепко, что даже когда раздался тревожный свист, и все вскочили со своих мест, он так и не смог проснуться. Наверное, тревога была ложной, потому что выстрелов так и не последовало.
Когда его наконец разбудил Марк, на часах было уже без четверти шесть.
- Вставай, отдежурили! – весело потряс он Артёма. – Пойдём, я тебе переход покажу, куда тебя вчера не пустили. Паспорт есть?
Артём отрицательно помотал головой.
- Ну ничего, как-нибудь уладим, - пообещал тот, и действительно, через пару минут они уже стояли в переходе, а охранник умиротворённо посвистывал, перекатывая в ладони два патрона.
Переход был очень долгим, длиннее даже, чем станция, и вдоль одной стены шли брезентовые ширмы, горели довольно яркие лампочки («Ганза заботится» - ухмыльнулся Марк), а вдоль другой тянулась длинная но невысокая, не больше метра, перегородка.
- Это, между прочим, один из самых длинных переходов во всём метро! – гордо заявил Марк. – А это что? А ты не знаешь? Это же знаменитая штука! Половина всех, кто до нас добирается, к ней идут! – ответил он Артёму на вопрос о перегородке. – Погоди, сейчас рано ещё. Попозже начнётся. Вообще-то самое оно – вечером, когда выход на станцию перекрывают, и людям больше заняться нечем. Но, может, днём будет квалификационный забег.
- Нет, ты правда ничего не слышал об этом? Да у нас тут крысиные бега, тотализатор. Мы его ипподромом называем. Надо же, я думал, все знают, - удивился он, когда понял наконец, что Артём не шутит. – Ты как вообще, играть любишь? А я вот, например, игрок.
Артёму было, конечно, интересно посмотреть на бега, но особенно азартным он никогда не был, и теперь, после того, как он проспал столько времени, над его головой грозовой тучей росло и сгущалось чувство вины. Он не мог ждать вечера, он вообще больше не мог ждать. Ему надо было продолжать продвигаться вперёд, слишком много времени и так потеряно зря. Но путь к Полису лежал через Ганзу, и теперь её уже было не миновать.
- Я, наверное, не смогу здесь до вечера остаться, - вслух сказал Артём. – Мне надо идти... к Полянке.
- Да ведь это тебе через Ганзу, - заметил Марк, прищурившись. – Как же ты собрался через Ганзу, если у тебя не только визы, но и паспорта даже нет? Тут, друг, я тебе помочь уже не могу. Но идею подкинуть попробую. Начальник Павелецкой, - не нашей, а кольцевой - большой любитель вот этих самых бегов. Его крыса – Пират, - фаворит. Каждый вечер здесь появляется, при охране и полном блеске. Поставь, если хочешь, лично против него.
- Но ведь мне и ставить нечего, - возразил Артём.
- Поставь себя, в качестве прислуги. Хочешь, я тебя поставлю, - глаза Марка азартно сверкнули. – Выиграем – получишь визу. Проиграем – попадёшь туда всё равно, там уж, правда, от тебя будет зависеть, как ловко ты выкрутишься. Вариант? Вариант.
Артёму этот план совсем не нравился, от него шёл гниловатый душок, продавать себя в рабство, и тем более проигрывать себя в рабство на крысином тотализаторе было как-то обидно. Он решил попробовать пробиться на Ганзу иначе. Несколько часов он вертелся около серьёзных пограничников в сером пятнистом обмундировании – они были одеты точно так же, как и те, на Проспекте Мира, пытался подходить и разговаривать с ними, но те отказывались даже отвечать. После того, как один из них презрительно назвал его одноглазым (это было несправедливо, потому что левый глаз уже начал открываться, хотя всё ещё чертовски болел), и порекомендовал проваливать, Артём бросил наконец бесплодные старания, и начал обход самых тёмных и подозрительных личностей на станции, торговцев оружием, дурью, всех, кто могли оказаться контрабандистами, но никто из них не брался провести Артёма на Ганзу за его автомат и фонарь, или же требовали всё вперёд в обмен на обещание подумать, что можно сделать.
Так подошёл вечер, который Артём встретил в тихом отчаянии, сидя на полу в переходе и погрузившись в самоуничижение. К этому времени в переходе наметилось оживление, взрослые возвращались с работы, со станции, ужинали со своими семьями, дети галдели всё тише, пока их не укладывали спать, и наконец, после того, как заперли ворота, все высыпали из своих палаток и ширм к беговым дорожкам. Народу здесь было много, не меньше трёхсот человек, и найти в такой толпе найти Марка было нелегко. Люди обсуждали, как сегодня побежит Пират, удастся ли Пушку (теперь стало понятно, что это - тоже имя крысы) хоть раз обойти его, звучали ещё и другие клички, но эти двое явно были вне конкуренции.
К стартовой позиции подходили важные, полные чувства собственного достоинства, счастливые обладатели крыс, неся своих выхоленных питомцев в маленьких клетках. Начальника Павелецкой-кольцевой видно не было, и Марк тоже как сквозь землю провалился, Артём испугался даже, что тот сегодня опять стоит в дозоре и не придёт. Но тогда как же он собирался играть?
Наконец в другом конце перехода показалась небольшая процессия. Шествуя по станции в сопровождении двух угрюмых телохранителей, со значением нёс своё грузное тело обритый наголо старик в очках и красивом чёрном костюме с настоящим галстуком, при пышных ухоженных усах. Один из охранников держал в руке обитую красным бархатом коробку с решётчатой стенкой, в которой металось что-то серое. Это, наверное, и был знаменитый Пират.
Пока телохранитель понёс коробку с крысой к стартовой черте, усатый старик подошёл к судье, восседавшему за столиком на небольшом возвышении, по-хозяйски прогнал со второго стула его помощника, тяжело уселся на табурет и завёл чинную беседу. Второй охранник встал рядом, спиной к столику, широко расставив ноги, и положил ладони на короткий чёрный автомат, висевший у него на груди. Не то что предлагать пари, но и просто приближаться к такому солидному человеку было боязно.
И тут Артём увидел, как к этим почтенным людям подходит запросто неряшливо одетый Марк, почёсывая свою давно немытую голову, и начинает что-то толковать судье. С того расстояния, на котором стоял Артём, слышны были только интонации, но зато было хорошо видно, как усатый старик сначала возмущённо побагровел, потом скорчил надменную гримасу, и в конце-концов, сдавшись, недовольно кивнул и, сняв очки, принялся тщательно протирать их.
Артём стал пробираться сквозь толпу к стартовой позиции, где стоял Марк.
- Всё шито-крыто! – радостно возвестил тот, предвкушающе потирая руки.
На вопрос, что конкретно он имеет в виду, Марк пояснил, что только что навязал старику начальнику личное пари, против Пирата, утверждая, что его новая крыса сделает фаворита в первом же забеге. Пришлось поставить на кон Артёма, говорил Марк, но взамен он потребовал визы по всей Ганзе для него и для себя. Начальник, правда, отверг такое предложение, заявив, что работорговлей не занимается (Артём облегчённо вздохнул), но добавил, что такую самонадеянную наглость надо наказать. Если их крыса проиграет, Марк и Артём должны будут в течение года чистить нужники на Павелецкой-кольцевой. Если она выиграет, что ж, они получат по визе. Он, конечно, был полностью убеждён, что такой исход невозможен, поэтому и согласился. Решил наказать самоуверенных нахалов, посмевших бросить вызов его любимой крысе.
- А у вас есть своя крыса? – осторожно осведомился Артём.
- Конечно! – заверил его Марк. – Просто зверь! Она этого Пирата на куски порвёт! Знаешь, как от меня сегодня удирала? Еле поймал! Чуть не до Новокузнецкой за ней гнался.
- А как её зовут?
- Как зовут? Действительно, как же её зовут? Ну, скажем, Ракета, - предположил Марк. – «Ракета» грозно звучит?
Артём не был уверен, что смысл соревнования заключается в том, чья крыса быстрее порвёт соперника на куски, но смолчал. Потом выяснилось, что свою крысу Марк поймал только сегодня, и на этот раз он не выдержал.
- А откуда вы знаете, что она победит?
- Я в неё верю, Артём! – торжественно произнёс тот. – И вообще, ты знаешь, я ведь давно уже хотел свою крысу, на чужих ставил, они проигрывали, и я думал тогда: ничего, наступит день, и у тебя будет своя, и уж она-то принесёт тебе удачу. Но всё никак не решался, да это и не так просто, надо получить разрешение судьи, а это такая тягомотина... я и подумал, так вся жизнь пройдёт, тебя какой-нибудь «приезжий» сожрёт, или сам помрёшь, а своей, собственной крысы так и не будет. А потом ты мне попался, и я подумал: вот оно! Сейчас или никогда. Если ты и сейчас не рискнёшь, сказал я себе, значит, так и будешь всю оставшуюся жизнь ставить на чужих крыс. И решил: если уж играть, так по-крупному. Мне, конечно, хочется тебе помочь, но это не главное, ты уж извини. А хотелось вот так подойти, и этому хрычу усатому, - понизил голос Марк, - заявить: ставлю лично против вашего Пирата. Он так взбеленился, что заставил судью мою крысу вне очереди аттестовать. И ты знаешь... – прибавил он, чуть помолчав, - за такой момент стоит потом год чистить нужники.
- Но ведь наша крыса точно проиграет! – Артём услышал, как в его голосе звенит отчаяние.
Марк посмотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся тихо, и сказал:
- А вдруг?
Строго оглядев собравшуюся публику, судья пригладил свои седеющие волосы, важно прокашлялся и начал зачитывать клички крыс, участвующих в забеге. Ракета шла на самом последнем месте, но Марк не обратил на это никакого внимания. Больше всех аплодисментов сорвал Пират, а Ракете хлопал только Артём, потому что у Марка были заняты руки, он держал клетку. В этот момент Артём всё ещё надеялся на чудо, которое избавило бы его от бесславного конца в зловонной пучине.
Затем судья сделал холостой выстрел из своего Макарова, и хозяева открыли клетки. Ракета вырвалась из клетки первой, так что сердце у Артёма радостно сжалось, но зато потом, когда остальные крысы бросились вперёд через весь переход, кто медленнее, кто быстрее, Ракета, не оправдывая своего гордого имени, забилась в угол метров через пять от старта, да так там и осталась. Подгонять крыс по правилам было запрещено, и Артём с опаской посмотрел на Марка, ожидая, что тот будет убит горем. Но лицо у того своим выражением напоминало скорее капитана крейсера, который отдаёт приказ о затоплении боевого корабля, только чтобы он не досталось врагу, как в потрёпанной книжке про какую-то войну русских с кем-то там ещё, которая лежала у них в библиотеке.
Через пару минут первые крысы добрались до финиша, выиграл Пират, на втором месте было что-то неразборчивое, а Пушок пришёл третьим. Артём бросил взгляд на судейский столик. Усатый старик, протирая той же тряпочкой, которой до этого чистил стёкла очков, вспотевший от волнения лысый череп, обсуждал результаты с судьёй. Артём понадеялся уже, что про них забыли, как старик вдруг хлопнул себя по лбу и ласково улыбаясь, поманил к себе пальцем Марка.
Сейчас он чувствовал себя сейчас почти как в тот момент, когда его вели на казнь, разве что ощущение было не таким сильным. Пробираясь вслед за Марком к судейскому столику, он утешал себя тем, что так или иначе проход на территорию Ганзы теперь ему открыт, надо только найти способ сбежать.
Но впереди его ждал позор.
Учтиво пригласив их подняться на помост, усатый обратился к публике и вкратце изложил суть заключённого пари, а потом громогласно объявил, что оба неудачника отправляются, как и было договорено, на работы по очищению санитарных сооружений, сроком на год, считая с сегодняшнего дня. Невесть откуда появились два пограничника Ганзы, у Артёма отобрали его автомат, заверив, что главный противник в ближайший год у него будет неопасный, и пообещали вернуть оружие по окончанию срока. Потом, под свист и улюлюкание толпы, их проводили на Кольцевую.
Переход выходил из-под пола в центре зала, как и на смежной станции, но на этом всё сходство между двумя Павелецкими заканчивалось. Кольцевая производила очень странное впечатление: с одной стороны, потолок здесь был низкий, и настоящих колонн не было совсем – через равные промежутки в стене шли арки, и ширина арки была такой же, как ширина промежутка. Казалось, первая Павелецкая далась строителям легко, словно грунт там был мягче, и сквозь него было просто пробиваться, а тут шла какая-то твёрдая, упрямая порода, прогрызаться через которую было мучительно тяжело. Но почему-то не создавалось здесь того тягостного, тоскливого настроя, как на Тверской – может, оттого, что света на этой станции было непривычно много, а стены были украшены незамысловатыми узорами, и по краям арок из стен выступали имитации старинных колонн, как на картинках из книжки «Мифы Древней Греции», которую Женька ему никогда не давал забрать домой. Одним словом, это было не самое плохое место для принудительных работ.
И, конечно, сразу было ясно, что это – территория Ганзы. Во-первых, всё было необычно чисто, уютно, и на потолке мягко светились забранные в стеклянные корпуса лампы, а не просто одинокие лампочки, как на всех остальных станциях, которые ему приходилось видеть. В самом зале, который, правда, не был таким просторным, как на станции-близнеце, не стояло ни одной палатки, но зато много было рабочих столов, на которых возвышались горы замысловатых деталей, за ними сидели люди в синих спецовках, и в воздухе стоял приятный лёгкий запах машинного масла. Рабочий день здесь, наверное, заканчивался позже, чем на первой Павелецкой. На стенах висели знамёна Ганзы – коричневый круг на белом фоне, плакаты, призывавшие повысить производительность труда и выдержки из какого-то А. Смита. Под самым большим штандартом, между двумя застывшими солдатами почётного караула, стоял застеклённый столик, и, когда Артёма проводили мимо, он специально задержался, чтобы полюбопытствовать, что же за святыни лежат под стеклом.
Там, на красном бархате, любовно подсвеченные крошечными лампочками из фонарика, покоились только две книги. Одна была превосходно сохранившимся солидным изданием в чёрной обложке, тиснёная золотом надпись на которой гласила «Адам Смит. Богатство народов». Другая – изрядно зачитанная книжка в порванной и заклеенной узкими бумажными полосками тонкой обложке, на которой жирными цветастыми буквами значилось «Дейл Карнеги. Как перестать беспокоиться и начать жить»
Об обоих авторах Артём ничего никогда не слышал, поэтому гораздо больше его занял вопрос, не остатками ли этого самого бархата начальник станции обил клетку своей любимой крысы, и что бы это значило.
Один путь был свободен, и по нему время от времени проезжали гружёные ящиками дрезины, в основном ручные, но продымила раз и моторизованная, задержалась на станции, прежде чем отправиться дальше, и Артём с благоговением разглядывал несколько секунд, пока его не увели, крепких бойцов в чёрной форме и чёрно-белых тельняшках, восседавших на ней. На голове у каждого из них громоздились приборы ночного видения, на груди висели странные короткие автоматы, а тела были надёжно защищены долгими тяжёлыми бронежилетами. Их командир, поглаживая огромный тёмно-зелёный шлем с забралом, лежавший у него на коленях, перекинулся парой слов с охранниками станции, одетыми в обычный серый камуфляж, и дрезина скрылась в туннеле.
На втором пути стоял полный состав, и он был даже в лучшем состоянии, чем тот, что Артём видел на Кузнецком Мосту. За зашторенными окнами, наверное, находились жилые отсеки, но были и другие, открытые, и сквозь них виднелись письменные столы с печатными машинками, за ними – делового вида люди, а на табличке, прикрученной над с шипением открывавшимися иногда дверьми, было выгравировано «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ОФИС»
Эта станция произвела на Артёма просто-таки неизгладимое впечатление. Нет, она не поразила его, как первая Павелецкая, здесь не было и следа того таинственного мрачноватого великолепия, напоминания выродившимся потомкам о минувшем сверхчеловеческом величии и мощи создателей метро. Но зато люди здесь жили так, словно и не кипело за пределами кольцевой линии, ни внутри, ни снаружи упадочное, разлагающее безумие метро, тут жизнь шла размеренно, благоустроенно, после рабочего дня наступал заслуженный отдых, молодёжь уходила не в иллюзорный мир дури, а на предприятия – чем раньше начнёшь карьеру, тем дальше продвинешься, а люди зрелые не боялись, что как только их руки потеряют силу, их вышвырнут в туннель на съедение крысам. Теперь становилось понятно, почему Ганза пропускала на свои станции так мало и так неохотно. Количество мест в рае ограничено, и только в ад вход всегда свободный.
- Вот, наконец, и эмигрировал! – довольно осматриваясь по сторонам, радовался Марк.
В конце платформы в стеклянной кабине с надписью «дежурный» сидел ещё один пограничник и стоял небольшой крашеный в бело-красную полоску шлагбаум, и когда следовавшие мимо дрезины подъезжали к нему, почтительно замирая, пограничник с важным видом выходил из кабины, просматривал документы, иногда груз, и поднимал наконец перекладину. Артём отметил про себя, что все пограничники и таможенники очень гордятся своим местом, и сразу видно, что они занимаются любимым делом. С другой стороны, такую работу нельзя не любить, подумал он потом.
Заведя за ограду, от которой в туннель тянулась чугунная дорожка, и отходили в стену коридоры служебных помещений, их ознакомили с вверенным хозяйством. Напоминавший о чём-то грустном желтоватый кафель, выгребные ямы, горделиво увенчанные настоящими унитазными стульчаками, невыразимо грязные спецовки, обросшие чем-то жутким совковые лопаты, тачка с одним колесом, выделывающим дикие восьмёрки, вагонетка, которую надо нагружать и отгонять к ближайшей уходящей в глубину штольне, и чудовищное, невообразимое зловоние, въедающееся в каждую нитку одежды, пропитывающее собой каждый волос от корня до кончика, втирающееся под кожу, так что начинаешь думать, что оно теперь стало частью твоей природы и пребудет с тобою вечно, отпугивая тебе подобных и заставляя их свернуть с твоего пути ещё раньше, чем они тебя увидят.
Первый день этой однообразной работы тянулся так медленно, что Артём решил - им дали бесконечную смену, они будут выгребать, кидать, катить, снова выгребать, снова катить, опорожнять и возвращаться обратно только для того, чтобы этот треклятый цикл повторился ещё раз. Работе не было видно ни конца, ни края, постоянно приходили новые посетители. Ни они, ни охранники, стоявшие у входа в помещение и в конечном пункте их маршрута – у штольни, не скрывали своего отвращения к бедным работягам. Брезгливо сторонились, зажимая нос рукой, или, кто поделикатнее, набирая полную грудь воздуха, чтобы случайно не вдохнуть поблизости c Артёмом и Марком. На их лицах читалось такое омерзение, что Артём с удивлением спрашивал себя, не из их ли внутренностей берётся всё это праздничное великолепие, от которого они так поспешно и решительно отрекаются? В конце дня, когда руки были истёрты до мяса, несмотря на огромные холщовые рукавицы, Артёму показалось, что он постиг истинную природу человека, как и смысл его жизни. Человек теперь виделся ему как хитроумная машина по переведению продуктов и производству дерьма, функционирующая почти без сбоев на протяжении всей жизни, у которой не было никакого смысла, если под словом «смысл» иметь в виду какую-то конечную цель. Смысл был в процессе – истребить как можно больше пищи, переработать её поскорее и извергнуть отбросы – всё, что осталось от дымящихся свиных отбивных, сочных тушёных грибов, пышных лепёшек – теперь испорченное и осквернённое, и прибавить ему работы. Черты лица всех приходящих стирались, они становились безликими механизмами по уничтожению прекрасного и полезного, создающими взамен уродливое и никчемное. Артём был озлоблен на них и чувстовал к ним не меньшее отвращение, чем они к нему. Марк стоически терпел, и время от времени подбодрял себя и Артёма высказываниями вроде «Ничего-ничего, мне и раньше говорили, что в эмиграции всегда поначалу трудно»
И главное, ни в первый, ни во второй день никакой возможности сбежать не предоставилось, охрана была бдительна, и хотя всего-то и надо было, что уйти в туннель дальше штольни – это было как раз нужное направление – к Добрынинской, сделать это так и не получилось. Ночевали они в соседней каморке, на ночь двери тщательно запирались, и в любое время суток на посту, в стеклянной кабине при въезде на станцию, сидел стражник.
Наступили третьи сутки на станции, но время здесь шло не сутками, оно ползло, как слизень, секундами непрекращающегося кошмара, Артём уже привык к мысли, что никто больше никогда не подойдёт к нему и не заговорит, и ему уготована теперь судьба изгоя, словно он перестал быть человеком и превратился в какое-то немыслимо уродливое существо, в котором люди видят не просто что-то гадкое и отталкивающее, но ещё и нечто неуловимо родственное, и это отпугивает и отвращает их ещё больше, как будто от него можно заразиться этим уродством, как будто он - прокажённый.
Сначала он строил планы побега. Потом пришла гулкая пустота отчаяния. После неё наступило мутное отупение, когда разум отстранился от его жизни, сжался, втянул в себя ниточки чувств и ощущений и закуклился где-то в уголке его сознания. Он продолжал работать механически, движения его отточились до автоматизма, надо было только выгребать, кидать, катить, снова выгребать, снова катить, опорожнять и возвращаться обратно побыстрее, потому что пора снова выгребать. Сны потеряли осмысленность, и в них он, как и наяву, бесконечно бежал, выгребал, толкал, толкал, выгребал, и бежал.
К вечеру пятого дня Артём налетел вместе с тачкой на валявшуюся на полу лопату и опрокинул всё содержимое, а потом ещё и упал туда же сам. Когда он поднялся медленно с пола, что-то вдруг щёлкнуло почти слышно у него в голове, и вместо того, чтобы бежать за ведром и тряпкой, он мерным шагом направился ко входу в туннель. Он сам ощущал сейчас себя настолько мерзким, настолько отвратительным, таким антиподом человека, что ни на секунду не сомневался, что его аура должна оттолкнуть от него любого. И именно в этот момент, по невероятному стечению обстоятельств, неизменно торчавший в конце его обычной дороги охранник почему-то отсутствовал. Ни на секунду не задумываясь о том, что его могут преследовать, теми же деревянными, неосмысленными движениями, которыми он до этого выгребал и грузил, он зашагал вперёд по шпалам, вслепую, но почти не спотыкаясь, он шёл всё быстрее и быстрее, пока не перешёл на бег, но разум его и тогда не вернулся к управлению его телом, он всё ещё боязливо жался, забившись в свой угол. Сзади не было слышно ни криков, ни топота преследователей, и только дрезина, гружёная товаром, освещавшая свой путь неярким фонарём, проскрипела мимо, и Артём просто вжался в стену, пропуская её вперёд. Люди на ней то ли не заметили его, то ли не сочли нужным обращать на него внимание, их взгляд скользнул по нему, не задержавшись, и они не произнесли ни слова. Внезапно его охватило ощущение собственной неуязвимости, дарованной падением; покрытый вонючей жижей, он словно сделался невидим, и это придало ему сил, и сознание стало постепенно зажигаться вновь. Ему удалось это! Неведомым образом, вопреки здравому смыслу, вопреки всему - ему удалось бежать с чёртовой станции, и никто даже не преследует его. Это было странно, это было удивительно, но ему показалось, что если сейчас он хотя бы попробует осмыслить произошедшее, препарировать чудо холодным скальпелем рацио, магия сразу же рассеется и в спину немедленно ударит луч прожектора с патрульной дрезины.
В конце туннеля показался свет. Он замедлил шаг и через минуту вступил на станцию метро Добрынинская.
Пограничник удовлетворился немудрящим «Сантехника вызывали?» и поскорее пропустил его мимо, откровенно разгоняя воздух вокруг себя ладонью и прижав вторую ко рту. Дальше надо было идти вперёд, уходить скорее с территории Ганзы, пока не опомнилась наконец охрана, пока не застучали за спиной окованные сапоги, не загремели предупредительные выстрелы в воздух, а потом... Скорее.
Ни на кого не глядя, опустив глаза в пол, и кожей ощущая то омерзение, которое окружающие испытывают к нему, создавая вокруг себя вакуум, через какую толпу он не пробирался бы, Артём шагал к пограничному посту. Что говорить теперь? Что говорить теперь? Опять вопросы, опять требования предъявить паспорт, что ему отвечать?
Его голова была опущена так низко, что подбородок упирался в грудь, и он совсем ничего не видел вокруг себя, так что из всей станции ему запомнились только аккуратные тёмные гранитные плиты, которыми был выложен пол. Он шёл вперёд, замирая в ожидании того момента, когда услышит грубый голос, приказывающий ему стоять на месте. Граница Ганзы была всё ближе. Сейчас... Вот сейчас...
- Это ещё что за дрянь? – раздался над ухом сдавленный гадливый голос.
Вот оно.
- Я...это... Заплутал.. Я не местный сам... – заплетаясь то ли от смущения, то ли вживаясь в роль, забормотал Артём.
- Проваливай отсюда, слышь, ты, мурло?! – голос звучал очень убедительно, почти гипнотически, хотелось ему немедленно подчиниться.
- Дык я... Мне бы... – промямлил Артём, боясь, как бы не переиграть.
- Попрошайничать на территории Ганзы строго запрещено! – сурово сообщил голос, и на этот раз он долетал уже с большего расстояния.
- Дык чуть-чуть... у меня детки малые...– он понял наконец, куда надо давить, и оживился.
- Какие ещё детки? Совсем оборзел?! – рассвирипел невидимый пограничник. – Попов, Ломако, ко мне! Выбросить эту мразь отсюда!
Ни Попов, ни Ломако не желали марать об Артёма руки, и поэтому его просто вытолкали в спину стволами автоматов, а вслед летела раздражённая брань старшего. Для Артёма она звучала, как небесные флейты.
Серпуховская! Ганза осталась позади!
Он впервые поднял теперь взгляд, но то, что он читал в глазах окружавших его людей, заставило его опять уткнуться в пол. Здесь уже была не Ганза, он снова окунулся в грязный нищий бедлам, царивший во всём остальном метро, но даже и для него Артём был слишком мерзок. Чудесная броня, спасшая его по дороге, делавшая его невидимым, заставлявшая людей отворачиваться от беглеца и не замечать его, пропускать его через все заставы и посты, теперь опять превратилась в смердящую навозную коросту. Видимо, двенадцать уже пробило.
Теперь, когда спало первое ликование, та чужая, словно взятая взаймы сила, что заставляла его упрямо идти через перегон от Павелецкой к Добрынинской, разом ушла и оставила его наедине с самим собой, голодным, смертельно усталым, не имеющим за душой ничего, издающим непереносимое зловоние, всё ещё несущим следы побоев недельной давности.
Нищие, рядом с которым он присел к стене, решив, что теперь такой компании он больше не может чураться, с чертыханиями расползлись от него в разные стороны, и теперь он остался совсем один. Обхватив себя руками за плечи, чтобы было не так холодно, он закрыл глаза и долго так сидел, не думая совсем ни о чём, пока его не сморил сон.
Он шёл по нескончаемому туннелю, который был длиннее, чем все те перегоны, через которые ему пришлось пройти в своей жизни, вместе взятые. Туннель петлял, то поднимался, то, спотыкаясь, катился вниз, и не было в нём ни единого прямого участка дольше десяти шагов, так что всё время была надежда, что он закончится за ближайшим поворотом, но он всё не кончался и не кончался, а идти становилось всё сложнее, болели сбитые в кровь ноги, ныла спина, каждый новый шаг отзывался эхом боли по всему телу, но покуда была надежда, что выход совсем недалеко, может, сразу за этим углом, Артём находил в себе ещё силы, чтобы идти. А потом ему вдруг пришла в голову простая, но страшная мысль: а что, если у туннеля нет выхода? Если вход и выход замкнуты, соединены воедино, если кто-то незримый и всемогущий опустил его, барахтающегося, как крысу, безуспешно пытающуюся тяпнуть за палец экспериментатора, в этот лабиринт без выхода, чтобы он тащился вперёд, пока не выбьется из сил, пока не упадёт, сделав это безо всякой цели, просто для забавы. Крыса в лабиринте. Белка в колесе. Но тогда, подумал он, если продолжение пути не приводит к выходу, может, отказ от бессмысленного движения вперёд дарит освобождение? Он сел на шпалы, не потому что устал, а потому, что его путь был окончен. И стены вокруг исчезли, а он подумал – чтобы достичь цели, чтобы завершить поход, надо просто перестать идти. Потом эта мысль расплылась и исчезла.
Когда он проснулся, его охватила непонятная тревога, и сначала он всё не мог сообразить – что произошло, и только потом начал вспоминать кусочки сна, составлять из этих осколков мозаику, но они никак не держались вместе, расползались, не хватало клея, который бы воссоединил и скрепил их воедино. И этим клеем была какая-то мысль, которая пришла ему во сне, она была стержнем, сердцевиной видения, она придавала ему значение. Без неё это была просто груда рваной холстины, с ней – прекрасная картина, полная волшебного смысла, открывающая бескрайние зовущие горизонты. И этой мысли он не помнил. Он грыз кулаки, вцеплялся в свою грязную голову грязными руками, губы выплетали что-то нечленораздельное, и проходящие мимо смотрели на него боязливо и неприязненно. А мысль не желала возвращаться. И тогда он медленно, осторожно, словно пытаясь за волосок вытянуть из болота завязшего, начал восстанавливать её из обрывков воспоминаний. И – о чудо! – ловко ухватившись за один из образов, он вдруг вспомнил её в том самом первозданном виде, в котором она прозвучала в его сновидении.
Чтобы завершить поход, надо просто перестать идти.
Но теперь, под ярким светом бодрствующего сознания, она показалась ему простой, банальной, жалкой, не заслуживающей никакого внимания. Чтобы закончить поход, надо перестать идти? Ну разумеется. Перестань идти, и твой поход закончится. Чего уж проще. Но разве это выход? И разве это - то окончание похода, к которому он стремился?
Часто бывает, что мысль, кажущаяся во сне гениальной, при пробуждении оказывается бессмысленным сочетанием слов...
- О возлюбленный брат мой! Скверна на теле твоём и в душе твоей, - услышал он голос прямо над своей головой.
Это было для него так неожиданно, что и возвращённая мысль, и горечь разочарования от её возвращения мгновенно растаяли. Он даже и не догадался отнести обращение на свой счёт, настолько он уже успел привыкнуть к мысли, что люди разбегаются от него в стороны ещё до того, как он успеет промолвить одно слово.
- Мы привечаем всех сирых и убогих, - продолжал голос, он звучал так мягко, так успокаивающе, так ласково, что Артём, не выдержав, кинул сначала косой взгляд влево, а потом угрюмо глянул вправо, боясь обнаружить там кого-либо другого, к кому и обращался говоривший.
Но поблизости больше никого не было. Разговаривали с ним. Тогда он медленно поднял голову, пока не встретился глазами с невысоким улыбающимся мужчиной в просторном балахоне, русоволосым и розовощёким, который дружески тянул ему руку. Любое участие Артёму сейчас было жизненно необходимо, и он, несмело улыбнувшись, тоже протянул руку. Почему он не шарахается от меня, как все остальные, подумал Артём. Он даже готов пожать мне руку. Почему он сам подошёл ко мне, когда все вокруг стараются находиться как можно дальше от меня?
- Я помогу тебе, брат мой! – продолжил розовощёкий. – Мы с братьями дадим тебе приют, и вернём тебе душевные силы твои.
Артём только согласно кивнул, но ему хватило и этого.
- Так позволь мне отвести тебя в Сторожевую Башню, о возлюбленный брат мой, - пропел он, и, цепко ухватив Артёма за руку, повлёк его за собой.
Глава 11
Артём не запомнил, да и не запоминал дороги, понял только, что со станции его повели в туннель, но в какой из четырёх – он не знал. Его новый знакомый представился ему братом Тимофеем, и по дороге, и на серой, невзрачной Серпуховской, и в тёмном глухом туннеле, он говорил не прекращая:
- Возрадуйся, о возлюбленный брат мой, ибо встретил ты меня на своём пути, и отныне всё переменится в жизни твоей. Закончился беспросветный мрак твоих бесцельных скитаний, ибо вышел ты к тому, что искал.
Артём не очень хорошо понимал, что тот имеет в виду, потому что лично его скитания были далеки от конца, но розовый благостный Тимофей так складно и так ласково говорил, что его хотелось слушать и слушать, заговорить с ним на одном языке, благодарить его за то, что он не отверг Артёма, когда от него отвернулся весь мир.
- Веруешь ли ты в Бога истинного, единого, о брат мой Артём? - как бы невзначай полюбопытствовал Тимофей, заглядывая внимательно Артёму в глаза.
Артём смог только неопределённо мотнуть головой и пробормотать нечто неразборчивое, что при желании можно было бы расценить и как согласие, и как отрицание.
- И хорошо, и пречудесно, брат Артём, - ворковал Тимофей, - только лишь эта вера истинная спасёт тебя от вечных адовых мук и дарует тебе искупление грехов твоих. Потому что, - он принял вид строгий и торжественный, - грядёт царствие Бога нашего Иеговы, и сбываются священные библейские пророчества. Изучаешь ли ты Библию, о брат?
Артём опять замычал, и розовощёкий на этот раз глянул на него с некоторым сомнением.
- Когда мы придём в Сторожевую Башню, ты убедишься воочию, что Священную Книгу, дарованную нам свыше, изучать нужно и хорошо, и великие блага нисходят на вернувшихся на путь истинный. Библия – драгоценный дар Бога нашего Иеговы, она сравнима лишь с письмом любящего отца к отрокам его, - добавил он на всякий случай.
- Знаешь ли ты, кто писал Библию? – чуть строго спросил он у Артёма.
Артём решил, что больше притворяться смыслы не имеет, и честно покрутил головой.
- Об этом, как и о многом другом, поведают тебе в Сторожевой Башне, и многое откроется глазам твоим, - посулил ему брат Тимофей. – А знаешь ли ты, что сказал Иисус Христос, сын Божий, своим последователям в Лаодикии? – и видя, что Артём отводит глаза в сторону, с мягким укором покачал головой. – Иисус сказал: «Советую купить у меня глазную мазь, чтобы, втерев её в глаза, ты мог видеть» (Откровение 3:18) Но Иисус говорил не о телесной болезни, - подняв указательный палец вверх, подчеркнул брат Тимофей, и его голос замер на повышенной интригующей интонации, обещавшей любознательным удивительное продолжение.
Артём немедленно изобразил живой интерес.
- Иисус говорил о слепоте духовной, которую необходимо было исцелить, - раскрыл загадку розовый брат. – Так и ты, и тысячи других заблудших странствуют впотьмах, ибо слепы они. Но вера в истинного Бога нашего Иегову есть та мазь глазная, от которой глаза твои распахнутся широко и увидят подлинный мир, ибо зряч ты физически, но слеп духовно.
Артём подумал было, что глазную мазь ему было бы очень хорошо дня четыре назад. Так как он ничего не отвечал, брат Тимофей решил, что эта сложная идея требует осмысления, и некоторое время молчал, позволяя ему постичь услышанное.
Но через пару минут где-то впереди мелькнул свет, и брат Тимофей прервал его размышления, чтобы сообщить ему радостную весть:
- Видишь ли там огни в отдалении? Сие есть Сторожевая Башня. Мы пришли!
Никакой башней это не было, и Артём почувствовал лёгкое разочарование. Это был поезд, стоявший посреди туннеля обычный состав, фары которого несильно светились в темноте, освещая ближайшие пятнадцать метров. Когда брат Тимофей с Артёмом приблизились к нему, навстречу им из кабины машиниста спустился тучный мужчина в таком же балахоне, обнял розовощёкого и обратился к нему его тоже «возлюбленный брат мой», из чего Артём сделал вывод, что это скорее фигура речи, чем признание в любви.
- Кто сей отрок? – ласково улыбаясь Артёму, низким голосом спросил тучный.
- Артём, новый брат наш, который хочет вместе с нами идти по пути истинному, изучать святую Библию, и отречься от дьявола, - перечислил розовощёкий Тимофей.
- Так позволь стражнику Башни приветствовать тебя, о возлюбленный брат мой Артём, - прогудел толстяк, и Артём опять поразился тому, что и он словно не замечает той нестерпимой вони, которой сейчас было пропитано всё его существо.
- А теперь, - ворковал брат Тимофей, когда они неспеша продвигались по первому вагону, - прежде, чем пройдёшь ты на встречу братьев в Зал Царства, ты должен очистить тело твоё, ибо Иегова Бог наш чист и свят, и ожидает он, чтобы его поклонники сохраняли духовную, нравственную и физическую чистоту, а также чистоту в мыслях. (1 Петра 1:16) Мы живём в мире нечистом, - он с прискорбным лицом оглядел одежду Артёма, которая действительно находилась в плачевном состоянии, - и чтобы оставаться чистыми в глазах Бога, от нас требуются серьёзные усилия, брат мой! – заключил он, и втолкнул Артёма в обитый пластмассовыми листами закуток, сделанный недалеко от входа в вагон, попросив его раздесться, а потом минут пять хлестал его водой из резинового шланга, и даже вручил ему тошнотворно пахнущий брикет серого мыла.
Артём не думать, из чего оно было сделано, во всяком случае, оно не только разъедало кожу, но и уничтожало мерзкий запах, исходивший от неё. По завершению процедуры брат Тимофей выдал ему относительно свежий балахон вроде своего и неодобрительно посмотрел на висевшую у него на шее гильзу, усматривая в ней идолопоклоннический талисман, но ограничился только укоризненным вздохом.
Удивительно было и то, что в этом странном поезде, застрявшем невесть когда посреди туннеля и служащем теперь братьям пристанищем, есть вода и подаётся она под таким напором. Но когда Артём поинтересовался, что же за вода идёт из шланга и как им удалось соорудить подобное устройство, брат Тимофей лишь загадочно улыбнулся и отметил, что стремление угодить господу Иегове поистине подвигает людей на поступки героические и славные. Объяснение было более чем туманным, но им пришлось удовлетвориться.
Затем они прошли во второй вагон, где между жёстких боковых диванов были устроены длинные столы, сейчас пустые. Брат Тимофей подошёл к человеку, колдовавшему над большими чанами, от которых шёл соблазнительный пар, и вернулся с большой тарелкой какой-то кашицы, оказавшейся вполне съедобной, хотя Артёму так и не удалось определить её происхождение.
Пока он торопливо черпал облезшей алюминиевой ложкой горячую похлёбку, брат Тимофей умилённо созерцал его, не упуская возможности поделиться:
- Не подумай, что я не доверяю тебе, брат, но твой ответ на мой вопрос о твоей вере в Бога нашего звучал неуверенно. Неужели ты мог бы представить себе мир, в котором нет Его? Неужели наш мир мог бы создаться сам по себе, а не в соответствии с мудрой волей Его? Неужели всё бесконечное разнообразие форм жизни, все красоты земли – он обвёл подбородком обеденный зал, всё это могло возникнуть случайно?
Артём внимательно оглядел вагон, но не обнаружил в нём иных форм жизни, кроме них самих и повара. Снова пригибаясь к миске, он только издал скептическое урчание.
Вопреки его ожиданию, его несогласие вовсе не огорчило брата Тимофея. Напротив, он заметно оживился, и его розовые щёки зажглись задорным боевым румянцем.
- Если это не убеждает тебя в Его существовании, - энергично продолжил брат Тимофей, то подумай о другом. Ведь если в этом мире нет проявления Божественной воли, то это значит... – голос его замер, будто от ужаса, и только спустя несколько долгих мгновений, в которые Артём совсем потерял аппетит, он закончил - ...ведь это значит что люди предоставлены сами себе, и во всём нашем существовании нет никакого смысла, и нет никакой причины продолжать его... Это значит, что мы совсем одиноки, и некому заботиться о нас. Это значит, что мы погружены в Хаос, и нет ни малейшей надежды на свет в конце туннеля... В таком мире жить страшно. В таком мире жить невозможно.
Артём не ответил ему ничего, но эти слова заставили его задуматься. До этого момента он видел свою жизнь именно как полный хаос, как цепь случайностей, лишённых связи, лишённых смысла, и пусть это угнетало его и соблазн довериться любой простой истине, наполнявшей его жизнь смыслом – каждая своим – был велик, он считал это малодушием и сам, сквозь боль и сомнения, всё больше укреплял себя в мысли, что его жизнь никому, кроме него самого, не нужна, и что каждый живущий должен противостоять бессмыслице и хаосу бытия, в одиночку или вместе с другими. Но спорить сейчас с ласковым Тимофеем ему совсем не хотелось.
Наступило сытое, умиротворённое, благостное состояние, он чувствовал искреннюю признательность к этому человеку, который подобрал его, усталого, голодного, смердящего, тепло побеседовал с ним, а теперь помыл, накормил его, и дал ему чистую одежду. Хотелось хоть как-нибудь отблагодарить его, и поэтому, когда тот поманил его пальцем за собой дальше, обещая провести его на собрание братьев, Артём с готовностью вскочил с места, всем своим видом показывая, что он с удовольствием пойдёт и на это самое собрание, и вообще куда угодно.
Для собраний был отведён следующий, третий по счёту вагон. Он был сейчас весь забит людьми самой разной наружности, но одетых в основном в такие же балахоны. В середине вагона, наверное, находилось небольшое возвышение, потому что человек, стоявший там, возвышался чуть ли не на пол-корпуса надо всеми, почти упираясь головой в потолок.
- Тебе важно сейчас слышать всё хорошо, - наставляюще сказал Артёму брат Тимофей, расчищая дорогу нежными, гладящими движениями, и увлекая его за собой, к помосту.
Человек, стоящий на нём, был довольно стар, на его грудь спускалась благообразная седая борода, а глубоко посаженные глаза непонятного цвета смотрели мудро и спокойно. Лицо его, не худое и не толстое, было изборождено глубокими морщинами, но выглядело от этого не стариковски беспомощно и бессильно, а мудро и словно излучало какую-то необъяснимую мощь.
- Старейшина Иоанн, - с благоговением в голосе шепнул Артёму брат Тимофей. – Тебе сильно повезло, брат Артём, всё только начинается, и ты услышишь несколько уроков сразу.
Старейшина поднял невысоко свою руку, давая знак, и шуршание и шёпот немедленно прекратились. Тогда он глубоким, звучным голосом начал:
- Мой первым урок вам, возлюбленные братья мои, о том, как узнать, чего требует Бог. Для этого ответьте на три вопроса: какие важные сведения содержит Библия, кто её автор, и почему её надо изучать?
Он говорил совсем просто, его речь очень отличалась от витиеватой манеры брата Тимофея, и Артём удивился тому, какие незамысловатые слова и обороты, какие короткие предложения использует старейшина. Но потом он огляделся по сторонам, и увидел, что большинство присутствующих поняли бы только такие слова, а розовощёкий Тимофей произвёл бы на них не большее впечатление, чем стол или стена. Тем временем седой старейшина объяснил, что в Библии говорится истина о Боге: кто он, и каковы его нормы. После этого он перешёл ко второму вопросу, и рассказал, что Библию на протяжении 1600 лет писали примерно 40 разных людей, но всех их вдохновлял Бог.
- Поэтому, - заключил старейшина, - автор Библии – не человек, а Бог, живущий на небесах. (2 Петра 1:20) А теперь ответьте мне, братья, почему нужно изучать Библию? – и, не дожидаясь, пока братья ответят, сам всё разъяснил. – Потому что познание Бога и исполнение его воли, вопреки сопротивлению – залог вашего вечного будущего. Не все будут рады тому, что вы изучаете Библию, - предупредил он, - но не позволяйте никому помешать вам! – он обвёл суровым взором собравшихся.
Наступил минутная тишина, и старейшина, сделав глоток воды, продолжил.
- Второй мой урок вам, братия, о том, кто такой Бог. Для этого ответьте мне на три вопроса: кто такой истинный Бог и какое у него имя, какие самые главные его качества, и как следует поклоняться ему?
Кто-то из толпы хотел было ответить на один из вопросов, но на него яростно зашикали, а старейшина, как ни в чём не бывало, стал отвечать сам:
- Люди поклоняются многому. Но в Библии говорится, что есть лишь один истинный Бог. Он создал всё, что на небе и на земле. Раз он дал нам жизнь, поклоняться следует только ему одному. Как же зовут истинного бога? – возвысил голос старец, делая паузу.
- Иегова! – грянул многоголосый хор.
Артём с опаской огляделся по сторонам.
- Имя Бога истинного – Иегова! – подтвердил старейшина. – У него много титулов, но только одно имя. Запомните имя Бога нашего, и называйте его не трусливо, по титулу, а прямо, по имени! Кто ответит мне теперь – каковы главные качества Бога нашего?
Артём думал, что уж сейчас точно найдётся в толпе кто-нибудь достаточно образованный, чтобы ответить на этот вопрос. И стоявший неподалёку серьёзного вида юноша вытянул вверх руку, чтобы ответить, но старец опередил его:
- Личность Иеговы открывается в Библии. Главные качества его – любовь, справедливость, мудрость и сила. (Второзаконие 32:4; Иов 4:8) В Библии говорится, что Бог милосерд, добр, готов прощать, великодушен и терпелив. Мы, подобно послушным детям, должны во всём подражать ему.
Сказанное не вызвало возражений у собравшихся, и старец, огладив рукой свою роскошную бороду, спросил:
- А теперь скажите мне – как следует поклоняться господу нашему Иегове?.. Иегова говорит, что мы должны поклоняться только ему. Мы не должны почитать образы, картины, символы, и молиться им! Бог наш не будет делить славу с кем-то ещё! Образы бессильны нам помочь! – голос его грозно загремел.
В толпе согласно зашумели, а брат Тимофей повернул к Артёму своё радостно сияющее лицо, и сказал:
- Старейшина Иоанн – великий оратор, и благодаря ему братство наше растёт с каждым днём, и ширится число последователей веры истинной!
Артём кисло улыбнулся. Пока пламенные речи старейшины Иоанна не производили на него того зажигательного эффекта, который так возбуждал всех остальных. Но, может, стоило послушать дальше?
- В третьем моём уроке я расскажу вам, кто такой Иисус Христос, - поведал старец. И вот три вопроса: почему Иисус Христос назван первородным сыном Бога, почему он пришёл на землю, как человек, и что сделает Иисус в недалёком будущем?
Дальше выяснилось, что «первородным» сыном Бога Иисус назван потому что он был первым творением Бога, который до воплощения на земле был духовной личностью и жил на небе. Артёма это сильно удивило, - настоящее небо в сознательном возрасте он видел только однажды, в тот самый роковой день на Ботаническом Саду. Кто-то говорил ему однажды, что на звёздах, может, есть жизнь. Не об этом ли говорил проповедник?
Когда с этим разобрались, старейшина Иоанн воззвал:
- Но кто из вас скажет мне, отчего Иисус Христос, сын Божий, пришёл на землю, как человек? – и сделал артистическую паузу.
Теперь Артём начал уже немного разбираться в том, что происходило вокруг, и стало заметно, кто из присутствующих принадлежит к числу новообращённых, а кто уже давно посещает эти уроки. Ветераны никогда не делали попыток отвечать на вопросы старейшины, новички же наоборот старались показать свои знания и рвение, выкрикивая ответы, размахивая руками, но только до того момента, как старец начинал объяснять сам.
- Не послушавшись повеления Бога, первый человек Адам совершил то, что в Библии названо «грехом», - издалека начал старейшина. – Поэтому Бог приговорил Адама к смерти. (Бытие 3:17) Постепенно Адам состарился и умер, но он передал грех всем своим детям, и поэтому мы тоже стареем, болеем и умираем. И тогда Бог послал своего первородного сына, Иисуса, чтобы тот научил людей истине о Боге, сохранив совершенную непорочность, показал людям пример, и пожертвовал свою жизнь, чтобы освободить человечество от греха и смерти.
Артёму эта идея показалась очень странной. Зачем надо было сначала карать всех смертью, чтобы потом жертвовать собственным сыном, для того чтобы вернуть всё, как было? И это всё при условии собственного всемогущества?
- Иисус возвратился на небо, воскрешённый, как духовная личность. (1 Петра 3:18) Позднее Бог назначил его Царём. Скоро Иисус устранит с земли всё зло и страдания! – пообещал старец. – Но об этом – после молитвы, возлюбленные братья мои!
Собравшиеся послушно склонили головы и предались таинству молитвы. Теперь Артём купался в многоголосом гудении, из которого можно было выудить отдельные слова, но общий смысл всё время ускользал. После пятиминутной молитвы братья стали оживлённо переговариваться, переживая, видимо, душевный подъём. У Артёма на душе заскребли кошки, но он решил остаться здесь ещё, потому что самая убедительная часть урока могла быть пока впереди.
- И в четвёртом своём уроке я поведаю вам, кто такой Диавол, - обводя стоящих вокруг мрачно горящим взглядом, угрожающе предупредил старейшина. – Все ли готовы к этому? Все ли братья достаточно сильны духом, чтобы узнать об этом?
Здесь уж точно надо было отвечать, но Артём не смог выдавить из себя ни звука. Откуда ему знать, достаточно ли он крепок духом, если неясно, о чём идёт речь?
- И вот три вопроса: откуда взялся Сатана Диавол, как Сатана обманывает людей, и почему нам необходимо сопротивляться Диаволу.
Артём пропустил почти весь ответ на этот вопрос мимо ушей, задумавшись о том, где же он находится, и как ему теперь выбираться отсюда, услышав только, что главный грех Сатаны заключался в том, что тот захотел себе поклонения, которое по праву принадлежит Богу, усомнился в том, правильно ли Бог владычествует, и учитывает ли интересы всех своих подданных, а также сохранит ли хоть один человек беззаветную преданность Богу? Язык старца казался теперь Артёму пугающе канцелярским и неподходящим для обсуждения подобных вопросов, а брат Тимофей время от времени поглядывал внимательно на него, безуспешно пытаясь обнаружить в его лице хоть искорку, обещавшую скорое просветление, но он становился только мрачнее и мрачнее.
- Сатана обманывает людей, чтобы они поклонялись ему, - вещал тем временем старец. – Есть три способа обманывать: ложная религия, спиритизм, и национализм. Если религия учит лжи о Боге, она служит целям Сатаны. Приверженцы ложных религий могут искренне думать, что они поклоняются истинному Богу, но в действительности они служат Сатане. (2 Коринфянам 11:3) Спиритизм – когда люди призывают духов, чтобы они охраняли их, вредили другим людям, предсказывали будущее и совершали чудеса. За всеми этими действиями стоит злая сила – Сатана! – голос старца содрогнулся от ненависти и отвращения. Кроме того, Сатана обманывает людей, возбуждая в них крайнюю национальную гордость, и побуждая их поклоняться политическим организациям, - старейшина предостерегающе воздел перст. – Люди порой считают, что их народ или раса лучше других. Но это неправда.
Артём потёр шею, на которой всё ещё оставался красный рубец, и кашлянул. С последним он не мог не согласиться.
- Бытует мнение, что трудности человечества устранят политические организации. Убеждённые в этом отвергают Царство Бога. Но проблемы человечества решит только Царство Иеговы. А теперь скажу вам, о братья, почему необходимо сопротивляться Диаволу. Чтобы заставить отойти от Иеговы, Сатана может прибегнуть к гонениям и противодействию. Кто-то из ваших близких может рассердиться на вас за то, что вы изучаете Библию. Другие могут начать насмехаться над вами. Но кому вы обязаны своей жизнью?! – вопросил старец, и железные нотки зазвенели в его голосе. – Сатана хочет запугать вас! Чтобы вы перестали узнавать об Иегове! Не позволяйте! Сатане! Одержать! Верх! – голос его зарокотал подобно раскатам грома. – Сопротивляясь Диаволу, докажете Иегове и покажете, что вы за владычество его! – и толпа восторженно заревела.
Одним мановением руки старейшина Иоанн остановил всеобщую истерию, чтобы завершить собрание последним, пятым уроком.
- Что Бог замыслил для земли? – обратился он к присутствующим, вопросительно разводя руками. – Иегова сотворил землю, чтобы на ней вечно и счастливо жили люди! Он хотел, чтобы землю населяло праведное, радостное человечество. (Псалом 113:24) Земля никогда не будет уничтожена. Она будет существовать вечно! – пообещал он.
Артём не выдержал и фыркнул, и на него тут же устремилось несколько гневных взглядов, а брат Тимофей погрозил ему пальцем.
- Первые люди, Адам и Ева, согрешили, намеренно нарушив закон Бога. Поэтому Иегова изгнал их из рая, и рай был утерян. (Бытие 3:1 – 6) Но Иегова не забыл, для чего сотворил землю. Он обещал превратить её в рай, в котором будут вечно жить люди. Как Бог исполнит свой замысел? – поинтересовался старец у самого себя.
Судя по затянувшейся паузе, сейчас должен был последовать ключевой момент, и Артём весь обратился в слух.
- Прежде чем земля станет раем, должны быть удалены злые люди (Псалом 36:38) – зловеще произнёс Иоанн. Нашим предкам было завещано, что очищение случится в Армагеддоне – Божьей войне по уничтожению зла. Затем Сатана будет скован на 1000 лет. Не будет никого, кто вредил бы земле. В живых останется только народ Бога! 1000 лет над землёй будет править Царь Христос Иисус!
Старец обратил свой пылающий взор на ближние ряды присутствующих и медленно оглядел их.
- Понимаете ли вы, что это значит? Понимаете ли вы, что это значит? Божья война по уничтожению зла уже закончена! То, что случилось с этой грешной землёй – это и есть Армагеддон! Зло испепелено! Согласно предречённому, выживет только народ Бога. Мы, живущие в метро – и есть народ Божий! Мы выжили в Армагеддоне! Царство Божие грядёт! Вскоре не будет ни старости, болезней, смерти! Больные избавятся от недугов, старые вновь станут молодыми! (Иов 32:35, Исаия 33:24) При Тысяселетнем Правлении Иисуса верные Богу люди превратят землю в рай, Бог воскресит к жизни миллионы умерших!
Артём вспомнился разговор Сухого с Хантером, о том, что уровень радиации на поверхности не упадёт в течение по крайней мере 50 лет, о том, что человечество обречено, что грядут другие виды... Старец же не пояснял, как именно произойдёт так, что поверхность земли превратится в цветущий рай, и хотя Артёму хотелось спросить его, что за жуткие растения могут цвести в этом выжженном раю, и какие люди осмелятся подняться наверх, чтобы населить его, и были ли его родителями детьми Сатаны и за это ли погибли в войне по уничтожению зла, но он не сказал ничего из этого. Такая горечь и такое недоверие переполнили его, что глазам стало горячо и он со стыдом проследил влажный путь слезы вниз по щеке. Собравшись с силами, он произнёс вслух только одно:
- А скажите, что говорит Иегова, Бог наш истинный, о безголовых мутантах?
Вопрос повис в воздухе. Старейшина Иоанн не удостоил его даже взглядом, но стоявшие рядом с ним оглянулись на него испуганно и отчуждённо, и вокруг него тут же образовалась пустота, такая же сфера отчуждения, словно он снова испускал зловоние. Брат Матфей взял его было за руку, но Артём с силой вырвался и расталкивая тесно толпившихся братьев, стал пробираться к выходу. Несколько раз ему пытались поставить подножку, однажды кто-то даже ударил кулаком в спину, и вслед нёсся возмущённый шёпот.
Он выбрался из Зала Царства и пошёл через столовую. Здесь теперь было много народу, все сидели за столами, перед ними стояли пустые алюминиевые миски, а посередине происходило что-то любопытное, и все глаза были устремлены туда.
- Прежде чем мы приступим к трапезе, братия, - говорил худой невзрачный человек с кривым носом, - давайте послушаем маленького Давида и его историю, которая дополнит услышанную сегодня проповедь о насилии.
Он отошёл в сторону, и его место занял пухлый курносый мальчик с зачёсанными белёсыми волосами.
- Он был в ярости, и хотел меня поколотить, - начал Давид тем тоном, каким обычно дети рассказывают заученное наизусть стихотворение. – Наверное, просто потому, что я был маленького роста. Я попятился от него и закричал: «Стой! Подожди! Не бей меня! Я же тебе ничего не сделал. Чем я тебя обидел? Ты лучше расскажи, что случилось?» - и лицо Давида приняло отрепетированно-одухотворённое выражение.
- И что же сказал тебе этот ужасный громила? – взволнованно вступил худой.
- Оказалось, что кто-то украл его завтрак, и он просто выплеснул раздражение на первого встречного, - объяснил Давид, но в его голосе что-то заставляло усомниться в том, что он сам хорошо понимает смысл только что сказанного им.
- И как ты поступил? – нагнетая напряжение, давил худой.
- Я просто сказал ему: «Если ты меня побьёшь, это не вернёт тебе твой завтрак», и предложил ему вместе пойти к брату повару, чтобы рассказать ему о случившемся. Мы попросили для него ещё один завтрак. Он пожал мне после этого руку и всегда был со мной дружелюбен.
- Присутствует ли здесь обидевший маленького Давида? – внезапно спросил худой следовательским голосом.
Вверх тут же взметнулась рука, и какой-то крупный парень лет двадцати с глупым и злобным лицом начал пробираться к импровизированной сцене, чтобы рассказать, какое чудесное действие на него оказали слова маленького Давида. Ему это далось непросто, малыш был явно способнее в заучивании слов, смысла которых он не понимал. Когда представление закончилось, и маленького Давида и раскаявшегося громилу проводили одобрительными аплодисментами, худосочный тип снова заступил на их место и задушевно обратился к сидящим:
- Да, кроткие слова обладают огромной силой! Как говорится в Притчах, «кроткая речь переламывает кость» (Притчи 25:15)! Мягкость и кротость – не есть слабость, о возлюбленные братья мои, за мягкостью скрывается огромная сила воли! И примеры из Святой Библии доказывают это! – и, найдя в замусоленной книжке нужную страницу, он воодушевлённо принялся зачитывать какую-то историю.
Артём двинулся дальше, провожаемый удивлёнными взглядами, и наконец выбрался в первый вагон. Там его никто не задерживал, и он хотел было выйти на пути, но стражник Башни, добродушный и невозмутимый толстяк, приветствовавший радушно его при входе, перегородил теперь ему своей тушей путь, и нахмурив густые брови, спросил строго, имеет ли Артём разрешение на выход. Обойти его никак было нельзя, он заполнял собой весь проход, и оттолкнуть его тоже казалось невозможным.
Подождав с полминуты объяснений, охранник с сухим треском размял свои кулачищи и двинулся на Артёма. Загнанно оглядываясь по сторонам, тот вспомнил историю маленького Давида. Может быть, вместо того, чтобы кидаться на слоноподобного стражника, стоило узнать у него, не украл ли кто его завтрак?
К счастью, тут подоспел брат Тимофей, и любяще посмотрев на охранника, произнёс:
- Этот отрок может идти, мы никого здесь не удерживаем против его желания.
И стражник, удивлённо посмотрев на него очевидно, послушно отступил в сторону.
- Но позволь мне сопровождать тебя хоть недолго, о возлюбленный брат мой Артём, - пропел брат Тимофей, и Артём, не в силах сопротивляться магии его голоса, кивнул головой.
- Может, в первый раз тебе и показалось непривычным то, как мы здесь живём, - успокаивающе говорил Тимофей, - но теперь семя Божье заронено и в тебя, и видят глаза мои, что упало оно на благодатную почву. Хочу рассказать тебе только, как не следует тебе поступать теперь, когда Царство Божие близко, как никогда, чтобы не был ты отвергнут.Ты должен научиться ненавидеть зло, и избегать дел, которые Бог ненавидит: блуд, подразумевающий неверность, скотоложество, кровосмешение и гомосексуализм, азартные игры, ложь, воровство, приступы гнева, насилие, колдовство, спиритизм, пьянство, - скороговоркой перечислял брат Тимофей, беспокойно заглядывая Артёму в глаза, - если ты любишь Бога и хочешь ему угождать, избавься от таких дел! Помощь тебе могут оказать зрелые друзья твои, - намекая, должно быть, на себя, прибавил он. – Чти имя Бога, проповедуй о Царстве Бога, не участвуй в делах этого злого мира, отрекись от людей, которые говорят тебе обратное, ибо Сатана глаголет их устами, - обезнадёженно уже бормотал он, но Артём не слышал ничего, он шёл всё быстрее, и брат Тимофей уже не поспевал за ним. – Скажи, где я смогу найти тебя в следующий раз? – запыхавшись, взывал он уже с приличного расстояния, почти невидимый.
Артём промолчал и перешёл на бег, и тогда сзади, из темноты, донёсся отчаянный вопль:
- Верни балахон!!
Артём бежал вперёд, спотыкаясь, не видя перед собой ничего, несколько раз он сильно упал, разодрав о бетонный пол ладони и ссадив колени, но останавливаться было нельзя, слишком хорошо и отчётливо ему виделся чёрный автомат на пульте, и сейчас он уже не так верил в то, что братья предпочтут кроткое слово насилию, если смогут догнать его.
Он был ещё на шаг ближе к своей цели, он совсем уже недалеко находился от Полиса, он шёл по той же линии, и оставалось пройти только две станции. Главное, идти вперёд, не сворачивая ни на шаг с пути, и тогда... Неужели, не может быть...
Он вышел на Серпуховскую и, не задерживаясь на ней ни секунды, сверив только направление, снова нырнул в чёрную дыру впереди.
Но здесь с ним что-то случилось.
Забытое уже чувство страха туннеля словно рухнуло на него сверху, прижав к земле, вдавив обмякшие ноги в гравий, мешая идти, думать, дышать. Ему казалось, что теперь у него появилась привычка, что после всех его странствий оно теперь оставит его и не посмеет больше ему досаждать. Он не чувствовал ни страха, ни тревоги, когда шёл от Китай-Города к Пушкинской, ни когда ехал от Тверской к Павелецкой, даже когда он совсем один шагал от Павелецкой к Добрынинской. И вот оно вернулось.
С каждым шагом вперёд это угнетало, давило его всё больше, хотелось немедленно развернуться и броситься, сломя голову, на станцию, где был хоть какой-то свет, где были люди, где спину не щекотало постоянное ощущение чьего-то злобного и пристального взгляда.
Он слишком много общался с людьми и от этого перестал чувствовать то, что нахлынуло на него тогда, при выходе с Алексеевской – что метро – это не просто некогда сооружённое транспортное предприятие, не просто атомное бомбоубежище, не просто обиталище нескольких десятков тысяч человек. Что в него кто-то вдохнул собственную, загадочную, ни с чем не сравнимую жизнь, что оно обладает неким непривычным и непонятным человеку разумом и чуждым ему сознанием.
Это ощущение было таким чётким и ярким в эту минуту, что Артём подумал, что страх туннеля – это просто враждебность этого огромного существа, ошибочно принимаемого людьми за своё последнее пристанище, к мелким созданиям, копошащимся в его теле. Оно не хотело сейчас, чтобы Артём шёл вперёд, оно противопоставило его стремлению добраться во что бы то ни стало до конца своего пути, до Цели, свою волю, древнюю, могучую, и его сопротивление нарастало с каждым пройдённым метром.
Он шёл всё так же, в кромешной темноте, и от этого словно выпав из пространства и из течения времени, он не видел собственных рук, даже если подносил их к самому лицу, и ему чудилось, что его тело отныне перестало существовать, он будто не ступал по туннелю, а чистой субстанцией разума парил в неизвестном измерении.
Он не видел уходящих назад стен, и от этого казалось, что он стоит на месте, и не продвигается вперёд ни на шаг, что цель его пути так же недостижима, как и пять, и десять минут назад. Да, ноги перебирали шпалы, и это могло свидетельствовать о том, что он перемещается в пространстве. С другой стороны, сигнал, оповещавший его мозг о каждой новой шпале, на которую ступала, осязая её, нога, был таким однотипным, будто записанным однажды и теперь бесконечно проигрывавшимся. Это тоже заставляло усомниться в реальности движения. Приближается ли он, двигаясь? Вспомнилось внезапно во всех деталях явившееся ему видение, которое давало казавшийся спасительным ответ на мучивший его вопрос.
Он тряхнул головой, выкидывая из неё эти глупые, никчемные, парализующие мышцы и рассудок мысли, но они словно выпустили распорки, только укрепились от этого проявления слабости в его голове, и мешали всё сильнее. И тогда, то ли от страха из-за того неведомого, злого, враждебного, что собиралось, сгущалось за его спиной, то ли чтобы доказать себе, что он всё-таки перемещается, движется, он метнулся вперёд с утроенной силой. И еле успел остановиться, шестым чувством угадав впереди себя препятствие и чудом не налетев на него.
Осторожно ощупав руками холодное ржавое железо, торчащие из резиновых прокладок стеклянные осколки, стальные блины колёс, он узнал в загадочной преграде поезд. Состав, кажется, был заброшен, во всяком случае, вокруг ничего слушно не было. Вспомнив страшный рассказ Михаила Порфирьевича, внутрь подниматься Артём не стал, и вместо этого прошёл вдоль поезда, прижимаясь к стене туннеля. Когда состав наконец закончился, он вздохнул с облегчением и заспешил дальше, снова перейдя на бег.
В темноте это было действительно трудно, но ноги приноровились, и он бежал, бежал, пока вдруг где-то впереди и чуть сбоку не засиял красноватый свет костра.
Это было непередаваемое облегчение – знать, что он находится в реальном мире, и рядом с ним есть настоящие люди, неважно, как они настроены по отношению к нему, пусть это будут убийцы, воры, сектанты, революционеры, не имеет значения, главное, что это были подобные ему создания из плоти и крови. Он ни на секунду не сомневался, что у них он сможет найти убежище и укрыться от незримого огромного существа, что хотело задушить его; или, может, от собственного взбесившегося разума?
Перед ним предстала настолько странная картина, что он не мог с уверенностью сказать, вернулся ли он в действительность, или скитается всё ещё по закоулкам собственного сознания.
На станции Полянка, а это могла быть только она, горел всего один костёр, несильный, наверное, но больше никаких источников света здесь не было, и поэтому он казался ярче, чем электрические лампы на Павелецкой. У костра сидели два человека, один спиной, другой лицом к нему, но ни один из них не заметил и не услышал Артёма, они словно были отделены от него невидимой стеной, изолировавшей их от внешнего мира.
Вся станция, сколько её видно было в свете костра, была завалена невообразимым разнообразным хламом, можно было различить очертания сломанных велосипедов, автомобильных покрышек, остатками мебели и какой-то аппаратуры, высилась гора макулатуры, из которой сидящие время от времени брали стопку газет, или книгу, и подбрасывали в костёр. Прямо перед огнём стоял на подстилке чей-то белый гипсовый бюст, а рядом с ним уютно свернулась кошка. Больше здесь не было ни одной души.
Один из сидящих что-то неспеша рассказывал другому. Приблизившись, Артём начал разбирать:
- Вот ведь муссируют слухи про Университет... Совершенно ошибочные, между прочим. Это всё отголоски древних мифов о Подземном Городе в Раменках. Тот, что был частью Метро-2. Но, конечно, нельзя ничего с полной уверенностью отрицать. Здесь вообще ничего нельзя говорить с полной уверенностью. Империя мифов и легенд. Метро-2 было бы, конечно, главным, золотым мифом, если бы о нём знало больше людей. Взять хотя бы веру в Невидимых Наблюдателей!
Артём подошёл к ним совсем близко, когда тот, что сидел к нему спиной, сообщил своему собеседнику:
- Там кто-то есть.
- Конечно, - покивал головой второй.
- Можешь присесть с нами, - сказал первый, обращаясь к Артёму, но не поворачивая к нему своей головы. – Всё равно дальше сейчас нельзя.
- Почему? – забеспокоился Артём. – Там что, кто-нибудь есть, в этом туннеле?
- Ну разумеется, никого. Кто туда сунется? Туда ведь сейчас нельзя, я же говорю. Так что садись, - терпеливо пояснил сидящий спиной.
- Спасибо, - Артём сделал несмелый шаг вперёд и сел напротив бюста.
Им было уже за сорок. Один – седеющий, в квадратных очках, второй – светловолосый, худой, с небольшой бородкой. Одеты оба были в старые ватники, подозрительно несоответствовавшие их лицам. Они курили, вдыхая дым через тонкий шланг из похожего на кальян приспособления, от которого шёл кружащий голову аромат.
- Как зовут? – поинтересовался светлый.
- Артём, - механически ответил он, занятый изучением этих странных людей.
- Артём его зовут, - передал светлый второму.
- Ну это-то понятно, - откликнулся тот.
- Я – Евгений Дмитриевич. А это – Сергей Андреевич, - представился светловолосый.
- Может, не стоит так официально? – усомнился Сергей Андреевич.
- Нет, Серёж, раз уж мы с тобой дожили до этого возраста, надо пользоваться. Статус там и всё такое, - возразил Евгений Дмитриевич.
- Ну и что дальше? – спросил тогда Сергей Андреевич у Артёма.
Вопрос прозвучал очень странно, словно он требовал продолжения, хотя никакого начала не было, и Артёма это сильно озадачило.
- Ну, Артём и Артём, но это ещё ничего не значит. Где живёшь, куда идёшь, во что веришь, во что не веришь, кто виноват, и что делать? – объяснил мысль Сергея Андреевича светловолосый.
- Как это тогда, помнишь? – сказал вдруг непонятно к чему Сергей Андреевич.
- Да-да! – засмеялся Евгений Дмитриевич.
- На ВДНХ живу... жил раньше, во всяком случае, - нехотя начал Артём.
- Как это... Кто положил сапог на пульт управления? - усмехнулся светловолосый.
- Да! Нет больше никакой Америки! – ухмыльнулся Сергей Андреевич, снимая очки и разглядывая их напросвет.
Артём опасливо посмотрел на них ещё раз. Может, надо просто уйти отсюда, пока не поздно? Но то, о чём они говорили, прежде чем заметили его, удерживало его у этого костра.
- А что вы говорили про Метро-2? Вы простите, я подслушал немного, - признался он застенчиво.
- Хочешь приобщиться к главной легенде метро? – покровительственно улыбнулся Сергей Андреевич. – Что именно тебя беспокоит?
- Но вот вы про какой-то подземный город говорили, и про каких-то наблюдателей...
- Ну, вообще Метро-2 – это убежище богов советского пантеона на время Рагнарёка, если силы зла одержат верх... – уставясь в потолок и пуская дым колечками, неспеша начал Евгений Дмитриевич. – Легенды гласят, что под городом, мёртвое тело которого лежит там, наверху, было построено ещё одно метро, для избранных. То, что ты видишь вокруг себя – метро для стада. То, о котором говорят легенды – для пастухов и их псов. В начале начал, когда пастухи не утратили ещё власти над стадом, они правили оттуда, но потом их сила иссякла, и овцы разбрелись. Только одни врата соединяли эти два мира, и, если верить преданиям, они находились там, где теперь карта рассечена пополам багровым рубцом – на Сокольнической ветке, где-то за Спортивной. Потом – происходит нечто, отчего выход в Метро-2 закрывается навеки. Живущие здесь утрачивают всякие знания о том, что происходит там, и само существование Метро-2 становится чем-то мифическим и нереальным. Но, - он поднял палец вверх, - несмотря на то, что выхода в Метро-2 больше нет, на самом деле это вовсе не означает, что оно само перестало существовать. Напротив. Оно вокруг нас. Его туннели оплетают перегоны нашего метро, а его станции находятся, может, всего в нескольких шагах за стенами наших станций. Эти два сооружения неразделимы, они – как кровеносная система и лимфатические сосуды одного организма. И те, кто верят, что пастухи не могли бросить своё стадо на произвол судьбы, говорят, что они присутствуют неощутимо в нашей жизни, направляют нас, следят за каждым нашим шагом, но никак не проявляют себя при этом и не дают о себе знать. Это и есть вера в Невидимых Наблюдателей.
Кошка, свернувшаяся калачиком рядом с закоптившимся бюстом, подняла голову и открыв громадные лучисто-зелёные глаза, посмотрела на него неожиданно ясно и осмысленно, её взгляд не имел ничего общего со взглядом животного, и Артём не смог бы сейчас поручиться, что её глазами его сейчас не изучает внимательно кто-то другой. Но стоило кошке зевнуть, вытянув розовый острый язычок, и, уткнувшись мордочкой в свою подстилку, погрузиться в дремоту, как наваждение рассеялось.
- Но почему они не хотят, чтобы люди знали о них? – вспомнил Артём свой вопрос.
- На это есть две причины. Во-первых, овцы грешны тем, что отвергли своих пастухов в минуту их слабости. Во-вторых, за то время, когда Метро-2 оказалось отрезанным от нашего мира, развитие пастухов шло иначе, нежели наше, и теперь они являют собой не людей, а существ высшего порядка, чья логика нам непонятна и мысли неподвластны. Неизвестно, что задумано ими для нашего метро, но в их силах изменить всё, они могут вернуть нас в утраченный прекрасный мир, потому что они снова обрели своё былое могущество. Но оттого, что мы взбунтовались против них однажды и предали их, они не участвуют больше в нашей судьбе. Однако, они присутствуют повсюду и им ведом каждый вздох, каждый шаг, каждый удар, - всё, что происходит в метро. Пока они просто наблюдают. И только когда мы искупим свой страшный грех, они обратят свой благосклонный взор на нас и протянут нам руку. Тогда начнётся возрождение. Так говорят те, кто верит в Невидимых Наблюдателей, - и он замолчал, вдыхая ароматный дым.
- Но как люди могут искупить свою вину? – спросил Артём.
- Это неизвестно никому, кроме самих Невидимых Наблюдателей. Людям этого не понять, потому что они не разумеют ни логику, ни промысел Наблюдателей.
- Но тогда выходит, что люди не смогут искупить свой грех перед ними никогда? – недоумевал Артём.
- Тебя это расстраивает? – пожал плечами Евгений Дмитриевич и выпустил ещё два больших красивых кольца, так что одно из них проскользнуло сквозь второе.
Повисла тишина, сначала лёгкая и прозрачная, но постепенно загустевающая и делающаяся всё громче и ощутимей. Артём ощутил нарастающую потребность разбить её чем угодно, любой ничего не значащей фразой, даже и пустым бесмысленным звуком.
- А вы откуда? – придумал он.
- Я раньше жил на Смоленской, недалеко от метро, минут пять, - ответил Евгений Дмитриевич, и Артём поражённо уставился на него: как же это он жил недалеко от метро? Недалеко от станции, он имел в виду, в туннеле, наверное?
- Надо было через чебуречные палатки идти, мы там пиво иногда покупали, а рядом с этими палатками всё время проститутки стояли, у них там был... э... штаб, - продолжил Евгений Дмитриевич, и Артём начал догадываться, что речь идёт о древнем времени, о том, что было ещё до.
- Да... Я вот тоже недалеко оттуда, на Калининском, в высотке, - сказал Сергей Андреевич. - Кто-то мне говорил лет пять назад, знакомый сталкер ему рассказывал, он там в Дом Книги забирался, что от этих высоток теперь одна труха осталась... Так вот Дом Книги стоит, и книги даже лежат нетронутые, представляешь? А от высоток пыль только да блоки бетонные. Странно.
- А как тогда было вообще жить? – поинтересовался Артём.
Он любил задавать этот вопрос старикам, и послушать потом, как они, бросив все дела, с удовольствием принимаются вспоминать, как же это было тогда. Их глаза затягивались мечтательной поволокой, голос начинал звучать совсем по-другому, и лица будто молодели на десятки лет. И пусть те картины, которые вставали перед их мысленным взором ни в чём не походили на образы, рисовавшиеся Артёму во время их рассказов, всё равно это было очень увлекательно.
- Ну, видишь ли, было очень хорошо. Мы тогда...э...зажигали, - затягиваясь, ответил Евгений Дмитриевич.
Здесь Артёму точно представилось не то, что имел в виду светловолосый, и второй, видя его замешательство, поспешно разъяснил:
- Веселились, хорошо проводили время.
- Да, именно это я имел в виду. Хорошо зажигали, - подтвердил Евгений Дмитриевич. – У меня был зелёный «Москвич-2141», я на него всю зарплату спускал, ну, музыку там сделать, потом масло поменять, однажды сдуру даже карбюратор спортивный поставил, - он явно перенёсся душой в те сладкие времена, когда можно было запросто взять и поставить спортивный карбюратор, и на лице его появилось то самое мечтательное выражение, которое Артём так любил, жаль только, что из сказанного было так мало понятно.
- Вряд ли он знает даже, что такое «Москвич», не говоря уже о карбюраторах, - оборвал сладкие воспоминания Сергей Андреевич.
- Как это не знает? – худой упёрся гневным взглядом в Артёма.
Артём принялся рассматривать потолок, собираясь с мыслями.
- А почему это вы здесь книги жжёте? - перешёл он в контрнаступление.
- Прочитали уже, - ответил Евгений Дмитриевич.
- В книжках правды нет! – назидательно добавил Сергей Андреевич.
- А вот что это на тебе за наряд? Ты, часом, не сектант? – нанёс ответный удар Евгений Дмитриевич.
- Нет, нет, что вы, - поспешил оправдаться Артём. – Но они меня подобрали, помогли, когда мне очень плохо было, - в общих чертах описал он своё состояние, не уточняя, как именно и насколько ему было плохо.
- Да-да, именно так они и работают. Узнаю почерк. Сирые и убогие...э... или что-то в этом духе, - закивал Евгений Дмитриевич.
- Но знаете, я у них был на собрании – они там очень странные вещи говорят, я постоял, послушал, но долго не выдержал. Например, что главное злодеяние Сатаны – в том, что он захотел себе тоже славы и поклонения... Я думал раньше, что там всё было намного серьёзней. А тут просто ревность, оказывается. Неужели мир – так прост, и весь крутится вокруг того, что кто-то делит славу и поклонников?
- Мир не так прост, - успокаивающе заверил его Сергей Андреевич, забирая кальян у светловолосого и делая вдох.
- И ещё кое-что... Вот они там говорят, что главные качества Бога – это милосердие, доброта, готовность прощать, что он - Бог любви, и что он всемогущ. Но при этом за первое же ослушание человека изгоняют из рая и делают смертным. Потом несчётное количество людей умирает, не страшно, и под конец Бог посылает своего сына, чтобы тот спас людей. При этом тот погибает сам, страшной смертью, я и раньше слышал, он перед смертью взывал к Богу, спрашивал, почему он его оставил. И всё это для чего? Для того, чтобы тот своей кровью искупил грех первого человека, которого Бог сам же и спровоцировал и наказал, и люди вернулись в рай и вновь обрели бессмертие. Какая-то бессмысленная возня, ведь можно просто не наказывать так строго всех их за то, что они не даже делали. Или отменить наказание за сроком давности, но зачем жертвовать любимым якобы сыном да ещё и предавать его? Где здесь любовь, где здесь готовность прощать, и где здесь всемогущество?
- Примитивно и грубовато изложено, но в общих чертах верно, - передавая кальян товарищу, отозвался Сергей Андреевич о страстной Артёмовой речи.
- Вот что я могу сказать по этому поводу, - набирая в лёгкие дым и блаженно улыбаясь, Евгений Дмитриевич прервался на минуту, а потом продолжил, - так вот, если их бог и имеет какие-то качества, или там отличительные свойства – это уж точно не любовь, не справедливость, и не всепрощение. Судя по тому, что творилось на земле с момента её...эээ... сотворения, богу свойственна только одна любовь – он любит разнообразные интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет. Если пресно выходит – перцу добавит. Так что прав был старик Шекспир: весь мир - театр, вот только вовсе не тот, на который он намекал, - заключил он.
- Только с сегодняшнего утра ты уже успел наговорить на несколько столетий горения в аду, - заметил Сергей Андреевич.
- Значит, тебе всегда там будет с кем поболтать, - и Евгений Дмитриевич передал кальян обратно.
- С другой стороны, сколько полезных и интересных знакомств там можно завязать, - словно взвешивая, сказал тот.
- Например, среди высшей иерархии католической церкви...
- Да, они-то уж точно. Но если уж строго говорить, то и наши...
Оба они явно не очень верили в то, что за всё сказанное сейчас придётся когда-то расплачиваться. Но сказанные Евгением Дмитриевичем слова о том, что происходящее с человечеством – просто интересная история, навело Артёма каким-то образом на другую мысль.
- Я вот довольно много разных книг читал, - сказал он, - и меня всегда удивляло, что там всё не как в жизни. Ну, понимаете, там события выстраиваются в линию, и всё друг с другом связано, одно из другого вытекает, и ничего просто так не происходит. Но ведь на самом-то деле всё совершенно по-другому! Ведь жизнь – она просто наполнена бессвязными событиями, они происходят с нами в случайном порядке, и нет такого, чтобы всё шло в логической последовательности. Или вот ещё – книги, например, заканчиваются в том месте, где обрывается логическая цепочка. То есть, есть начало – развитие – потом пик – и конец.
- Кульминация, а не пик, - поправил его Сергей Андреевич, со скучающим видом выслушивающий Артёмовы наблюдения.
Евгений Дмитриевич тоже не проявлял особого интереса к его высказываниям, он подвинул к себе курительное устройство и, втянув ароматный дым, задержал дыхание.
- Хорошо, кульминация, - слегка обескураженно продолжил Артём. – Но в жизни-то всё не так, логическая цепочка, во-первых, может не прийти к своему концу, а во-вторых, если она и придёт, то на этом ничего не заканчивается.
- Ты имеешь в виду, что жизнь не имеет сюжета? – помог ему сформулировать Сергей Андреевич.
Артём задумался на минуту, и потом кивнул.
- А в судьбу ты веришь? – склонив голову на бок и изучающе оглядывая Артёма, спросил Сергей Андреевич, а Евгений Дмитриевич заинтересованно оторвался от кальяна.
- Нет, - решительно отрезал Артём. – Нет никакой судьбы. Просто случайные события, которые с нами происходят, а мы потом уже сами придумываем.
- Зря, зря... – разочарованно вздохнул Сергей Андреевич, смотря на Артёма строго поверх своих очков. – Вот я тебе предложу сейчас маленькую теорию, а ты сам посмотри, подходит ли она к твоей жизни. Мне так кажется, что жизнь, конечно, пустая, и смысла в ней в целом нет, и нет судьбы, то есть такой определённой, явной, так чтобы родился – и всё, уже знаешь: моя судьба – быть там, космонавтом, или, скажем балериной, или погибнуть во младенчестве, хотя это, конечно, хуже. Нет, не так. Когда живёшь сквозь отведённое время... как бы это объяснить... Может случиться, что происходит с тобой какое-то событие, которое заставляет тебя совершать определённые поступки и принимать определённые решения, причём у тебя есть свободный выбор – хочешь, сделай так, хочешь, этак. Но если ты примешь правильное решение, то дальнейшие вещи, которые с тобой будут происходить – это уже будут не просто случайные, как ты выражаешься, события... Они будут обусловлены тем выбором, который ты сделал. Я не имею в виду, что если ты решил жить на Красной Линии до того, как она стала красной, тебе оттуда уже никуда не деться, и вещи с тобой будут происходить соответствующие, я говорю о более тонких материях. Но в общем, если ты опять встал на перепутье и опять принял нужное решение, потом перед тобой встанет выбор, который тебе уже не покажется случайным, если ты, конечно, догадаешься и сумеешь осмыслить его. И твоя жизнь перестанет постепенно быть просто набором случайностей, она превратится... в сюжет, что ли, всё будет соединено некими логическими, не обязательно прямыми связями, и вот это и будет твоя судьба. На определённой стадии, если ты достаточно далеко зашёл по своей стезе, твоя жизнь настолько превращается в сюжет, что с тобой начинают происходить странные, необъяснимые с точки зрения голого рационализма или твоей теории случайных событий вещи. Но зато они будут очень хорошо вписываться в логику сюжетной линии, в которую теперь превратилась твоя жизнь. То есть судьбы просто так не бывает, к ней надо прийти, и если события в твоей жизни соберутся и начнут выстраиваться в сюжет, тогда тебя может забросить в такие дали... Самое интересное, что сам человек может и не подозревать, что с ним это происходит, или представлять себе происходящее в корне неверно, пытаться систематизировать события в соответствии со своим мировоззрением. Но у судьбы - своя логика.
И эта странная теория, показавшаяся Артёму вначале полной абракадаброй, вдруг заставила его посмотреть под другим углом на всё то, что случилось с ним с самого начала, когда он согласился на предложение Хантера дойти до Полиса.
Теперь все его приключения, все его странствия, до этого видевшиеся ему скорее как безуспешные, отчаянные попытки мотылька пробиться к сияющей лампочке, к которой он стремился отовсюду, куда бы его не забрасывало, к которой его тянуло, как к магниту, хотя он и сам уже почти не осознавал, зачем ему это надо, представали перед ним в ином свете, казались ему сложно организованной системой, словно образуя вычурную, но продуманную конструкцию.
Ведь если считать это согласие первым шагом по стезе, как назвал её Сергей Андреевич, то все последующие события – и экспедиция на Рижскую, и то, что на Рижской к нему сам подошёл Бурбон, и Артём не отшатнулся от него – следующий шаг, и то, что Хан вышел Артёму навстречу, хотя вполне мог остаться на Сухаревской, а он тогда остался бы в туннеле, навсегда. Но это ещё можно было объяснить и по-другому, во всяком случае, сам Хан называл совсе иные причины своих действий. Потом он попадает в плен к фашистам, на Тверскую, его должны повесить, но по маловероятному стечению обстоятельств интернациональная бригада решает нанести удар по Тверской именно в этот день. Ударь они на день раньше, на день позже – смерть была бы неминуема, но тогда прервался бы его поход.
Могло ли так быть в действительности, что упорство, с которым он продолжал свой путь, влияло на дальнейшие события? Неужели та решимость, злость, отчаяние, которые побуждали его делать каждый следующий шаг, могли неизвестным образом формировать действительность, сплетая из беспорядочного набора происшествий, чьих-то поступков и мыслей - стройную систему, как сказал Сергей Андреевич, превращая обычную жизнь в сюжет?
На первый взгляд, ничего такого произойти не могло. Но если задуматься... Как иначе объяснить тогда то, что он встретил Марка, который предложил ему единственный возможный способ проникнуть на территорию Ганзы, и главное, самое главное, то, что пока он мирился со своей долей, расчищая нужники, судьба, казалось, отвернулась от него, но когда он не пытаясь даже осмыслить своих действий пошёл напролом – случилось невозможное, и охранник, который был просто обязан стоять на своём посту, куда-то исчез, и не было даже никакой погони? Значит, когда он вернулся с уходящей вбок кривой тропки на свою стезю, поступил в соответствии с сюжетной линией своей жизни, на той стадии, где он находился сейчас, это смогло вызвать уже серьёзные искажения реальности, исправив её так, чтобы эта линия могла беспрепятственно развиваться дальше?...
Тогда это должно означать, что отступись он от своей цели, сойди со своей стези – как судьба тут же отвернётся от него, её призрачный щит, оберегающий сейчас Артёма от гибели, тотчас рассыпется на куски, тонкая линия, по которой он осторожно ступает, оборвётся, и он останется один на один с бушующей действительностью, взбешённой его дерзким посягательством на свою хаотическую сущность... Может, тот, кто попробовал обуздать её однажды, у кого хватило храбрости продолжить это уже после того, как зловещие тучи начали сгущаться над его головой, не может просто так сойти с пути? Или же ему это сойдёт с рук, но с этих пор его жизнь превратится в нечто абсолютно заурядное, серое, в ней больше не случится никогда ничего необычного, волшебного, необъяснимого, потому что сюжет будет оборван, а на герое поставят крест?
Значит ли это, что он не просто не имеет права, но уже не может теперь отступить со своего пути? Вот она, судьба? Судьба, в которую он не верил, и не верил только потому, что не умел воспринять правильно происходившее с ним, не умел прочесть знаки, стоящие вдоль его пути, и продолжал наивно считать уходящий к далёким горизонтам проложенный специально для него тракт - путаным переплетением заброшенных тропинок, ведущих в разных направлениях?
Но если он ступал по своей стезе, если события его жизни образовывали стройный сюжет, обладавший властью над человеческой волей и рассудком, так что его враги слепли, а друзья прозревали, чтобы прийти вовремя ему на помощь, управлявший реальностью, так что непреложные законы вероятности послушно, словно пластилин, меняли свою форму под натиском растущей мощи невидимой длани, двигающей его по шахматной доске жизни, и подброшенная вверх монета могла бы теперь десятки раз подряд падать орлом вверх, будь это необходимо для продолжения его пути... Если это было действительно так, то отпадал сам собою тот вопрос, на который раньше оставалось только угрюмо молчать, стискивая зубы – вопрос «Зачем всё это?». Теперь его мужество, с которым он признавался сам себе и упрямо твердил другим, что никакого провидения, никакого высшего замысла, никаких законов, никакой справедливости в мире нет, оказывалось ненужным, потому что замысел начинал угадываться, и этой идее уже не хотелось сопротивляться, она была слишком соблазнительна, чтобы отвернуться от неё с тем же твердолобым упорством, с которым отвергал он объяснения, предлагаемые религиями и идеологиями, о которых ему было известно.
И всё вместе это означало только одно.
- Я больше не могу здесь оставаться, - отчётливо произнёс Артём и поднялся, чувствуя, как новой, гудящей силой наполняются его мышцы.
- Я больше не могу оставаться здесь, - повторил он ещё раз, слушая собственный голос. – Мне надо идти. Я должен.
И, забыв все страхи, гнавшие его к этому костерку, он, не оборачиваясь больше ни разу назад, вернулся к краю платформы, спрыгнул на пути, и такое спокойствие, такая уверенность в том, что наконец-то он всё делает правильно, охватили его, словно сбившись было с курса, он всё же встал на прямые блестящие рельсы своей судьбы. Шпалы, по которым он ступал, теперь будто сами уносились назад, не требуя от него никаких усилий за сделанные шаги. Через мгновение он полностью исчез во мгле.
- Красивая теория, правда? - затягиваясь, сказал Сергей Андреевич.
- Можно подумать, ты в неё веришь…- ворчливо отозвался Евгений Дмитриевич, почёсывая кошку за ухом.
Глава 12
Оставался всего один туннель. Всего один туннель, и цель, поставленная перед ним Хантером, цель, к которой он шёл упрямо и отчаянно, достигнута. Два, может, три километра по сухому и тихому перегону, и он на месте. В голове Артёма царила почти такая же гулкая пустота, как в этом туннеле, и он больше не задавал себе вопросов. Ещё сорок минут, и он на месте. Сорок минут, и его поход завершён.
Он даже не отдавал себе отчёта в том, что шагает в кромешной темноте, ноги продолжали, не сбиваясь, отсчитывать шпалы, он словно забыл обо всех угрожавших ему опасностях, о том, что безоружен, у него нет ни документов, ни фонаря, ни оружия, что он наряжен в чудной сектантский балахон, о том, наконец, что он никогда ещё ничего не слышал ни про этот туннель, ни про опасности, подстерегающие в нём путников.
Убеждённость в том, что пока он иследует своей стезе, ему ничего не угрожает, занимала всё место в его сознании. Куда подевался неизбежный, казалось, страх туннелей? Куда пропали усталость и неверие?
Всё испортило эхо.
Из-за того, что в этом туннеле было так пусто, звуки шагов разлетались и назад и вперёд, и, отражённые от стен, гремели, постепенно удаляясь и переходя в шелест, и за спиной, и впереди, и отзывались ещё через такое время, что казалось, звуки издаёт не только Артём, а ещё и кто-то другой.
Через некоторое время это ощущение стало настолько острым, что Артёму захотелось остановиться и прислушаться – продолжает ли эхо шагов жить своей жизнью?
Несколько минут Артём продолжал бороться с искушением, сам не замечая, как его поступь становится всё медленнее и тише, как он помимо своей воли прислушивается – сказывается ли это на громкости эха - пока не остановился совсем. Боясь глубоко вдохнуть, чтобы шум входящего в лёгкие воздуха не помешал ему различить малейшие шорохи вдали, он стоял так в кромешной тьме и ждал.
Тишина.
Теперь, когда он перестал продвигаться вперёд, у него вдруг пропало ощущение реальности пространства. Пока он шёл, то словно цеплялся за действительность подошвами своих сапог, и остановившись посреди чернильного мрака туннеля, он вдруг перестал понимать, где находится.
Показалось.
Но показалось ему ещё и что, когда он наконец опять тронулся с места, еле слышное эхо шагов долетело до ушей ещё до того, как его собственная нога успела ступить на бетонный пол.
Сердце его забилось тяжелее. Но через мгновение он сумел убедить себя, что обращать внимание на все шорохи в туннелях глупо и бессмысленно. Некоторое время Артём старался не прислушиваться к эху вообще. Потом, когда ему почудилось, что теперь последний из затихающих отголосков словно приблизился к нему, он заткнул уши и продолжал идти вперёд. Но и так надолго его не хватило.
Оторвав через пару минут ладони от ушей и продолжая шагать, он к своему ужасу услышал, что эхо его шагов (его?) впереди действительно звучит всё громче, будто идя к нему навстречу. Но стоило ему замереть на месте, как звуки впереди тут же, запаздывая разве что на доли секунды, тоже затихали.
Этот туннель испытывал его, его способность противостоять страху. Но он не сдастся. Он прошёл уже слишком через многое, чтобы испугаться темноты и эха. Эха?
Оно приближалось, теперь в этом не оставалось никакого сомнения. В последний раз Артём остановился, когда призрачные шаги слышались уже метрах в двадцати. Это было так необъяснимо жутко, что, не выдержав, вытирая со лба холодную испарину, Артём, дав петуха, крикнул в пустоту: «Есть там кто-нибудь?»
Эхо послушно отозвалось пугающе близко, и своего голоса Артём не узнал. Дрожащие отголоски понеслись наперегонки в глубину туннелей, теряя звуки: «там кто-нибудь... о-нибудь... будь...», но никто на них так и не отозвался. И вдруг случилось невероятное: они стали возвращаться назад, повторяя его вопрос, в обратном порядке набирая оброненные слоги и становясь всё громче, пока в тридцати шагах от него кто-то не повторил его вопрос испуганным голосом.
Этого Артём вынести не смог. Развернувшись, он пошёл назад, сначала стараясь идти не слишком быстро, а потом и вовсе позабыв о том, что нельзя давать страху поблажек, и спотыкаясь, побежал. Но уже через несколько минут он понял, что теперь отзвуки шагов слышатся на том же расстоянии в двадцать метров. Незримый преследователь не желал отпускать его. Задыхаясь, Артём бежал уже, не разбирая направления, и в конце концов, налетел на туннельную сбойку.
Эхо немедленно стихло. Ещё через пять минут он сумел собрать свою волю в кулак, подняться, и сделать шаг вперёд. Это было верное направление. Покрываясь холодной испариной, Артём понял это из-за того, что с каждым пройденным метром звук шаркающих о бетон подошв становился всё ближе, двигаясь ему навстречу. И только стучащая в ушах кровь чуть заглушала зловещий шорох. Каждый раз, когда Артём замирал на месте, останавливался в темноте и его преследователь – в том, что это не эхо, он теперь уже был совершенно уверен.
Так продолжалось, пока шаги не зазвучали на расстоянии вытянутой руки. И тогда Артём, крича и размахивая вслепую кулаками, бросился вперёд, туда, где оно должно было находиться по его расчётам.
Ладони со свистом рассекли пустоту, и никто не пытался спрятаться от его ударов. Он тщетно рубил воздух, кричал, отпрыгивал, расставлял руки в стороны, пытаясь схватить невидимого в темноте противника. Пустота. Там никого не было. Но только он отдышался и сделал ещё один шаг к Полису, как тяжёлый шаркающий звук раздася уже прямо перед ним. Ещё взмах рукой – и снова ничего. Артём почувствовал, что сходит с ума. До боли выкатив глаза, он пытался увидеть хоть-что нибудь, уши старались уловить близкое дыхание другого существа. Но там просто никого не было.
Простояв неподвижно несколько долгих секунд, Артём подумал, что, как бы не объяснялось это странное явление, опасности оно для него не представляет. Наверное, акустика. Приду домой, спрошу у отчима, сказал себе он, и когда он занёс уже ногу, чтобы сделать ещё шаг к своей цели, прямо в ухо ему кто-то шепнул негромко:
«Жди. Тебе туда сейчас нельзя»
«Кто это? Кто здесь?» - тяжело дыша, скороговоркой бросил Артём. Но никто ему не отвечал. Вокруг него опять была густая пустота. Тогда он, вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, заспешил в сторону Боровицкой. Призрачные стопы его преследователя с той же скоростью зашуршали в обратном направлении, постепенно стихая вдали, пока не канули в тишину насовсем. И только тогда Артём остановился. Он не знал, и не мог знать, что это было, он никогда не слышал ни о чём подобном ни от кого из своих друзей, и отчим не рассказывал ему о таком вечерами у костра. Но кто бы не шепнул ему в ухо приказание остановиться и подождать, теперь, когда Артём больше не боялся его, когда у него было время осознать и поразмыслить над произошедшим, звучал гипнотически убедительно.
Следующие двадцать минут он провёл, сидя на рельсе, раскачиваясь, словно пьяный, из стороны в сторону, пытаясь побороть озноб, и вспоминая странный, не человеку принадлежавший голос, приказавший ему ждать. Дальше он двинулся только когда дрожь начала наконец проходить, а страшный шёпот в его голове – сливаться с тихим свистом поднявшегося туннельного сквозняка.
Всё оставшееся время он просто шагал вперёд, стараясь ни о чём не думать, спотыкаясь иногда о лежащие на полу кабели, но это было самым страшным, что с ним случилось. Времени прошло, как ему показалось, немного, хотя он и не мог бы сказать, сколько, потому что в темноте минуты слиплись, когда он увидел в конце туннеля свет. Боровицкая.
Полис.
И тут же со станции послышался грубый окрик, грянули выстрелы, и Артём, отпрянув назад, спрятался в углублении в стене. Издалека неслись протяжные стоны раненых, брань, потом ещё раз, усиленный туннелем, громыхнула автоматная очередь. Жди...
Из своего укрытия Артём отважился показаться только через четверть часа после того, как со станции больше не доносилось ни звука. Подняв вверх руки, он медленно пошёл на свет.
Это действительно был вход на платформу. Дозоров на Боровицкой не выставляли, видимо, надеясь на неприкосновенность Полиса. За пять метров до того места, где обрывались круглые своды туннеля, стояли цементные блоки пропускного пункта и лежало в луже крови распростёртое тело. Когда Артём показался в поле зрения одетых в зелёную форму и фуражки пограничников, ему приказали подойти ближе и встать лицом к стене. Посмотрев на труп на земле, он немедленно повиновался.
Быстрый обыск, вопрос про паспорт, заломленные за спину руки, и, наконец, станция. Свет. Тот самый. Они говорили правду, они все говорили правду, и легенды не лгали. Свет был таким ярким, что Артёму пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Но он доставал его зрачки и сквозь веки, резал до боли, и только когда пограничники закрыли его глаза повязкой, глаза перестало саднить. Возвращение к той жизни, которой жили предыдущие поколения людей, оказалось болезненней, чем Артём мог себе представить.
Тряпку с глаз сняли только в караулке, похожей на все другие крошечной служебной комнате, облицованной растрескавшимся кафелем. Здесь было темно, только на крашенном охрой деревянном столе мерцала в алюминиевой миске свеча. Собирая жидкий воск пальцем и наблюдая, как он остывает, начальник караула, грузный и небритый мужчина в зелёной военной рубашке с закатанными рукавами и галстуке на резинке, долго критически рассматривал Артёма, прежде чем спросить:
- Откуда пожаловали? Где паспорт? Что с глазом?
Артём решил, что изворачиваться смысла не имеет, и рассказал честно, что паспорт остался у фашистов, и глаз тоже чуть было не остался там же. Начальник это воспринял неожиданно благосклонно.
- Знаем, как же. Вот, противоположный туннель выходит аккурат на Чеховскую. У нас там целая крепость выстроена. Пока не воюем, но добрые люди советуют держать ухо востро. Как говорится, si vic pacem, para bellum, - подмигнул он Артёму.
Последней фразы Артём не понял, но предпочёл не переспрашивать. Его внимание привлекла татурировка на сгибе локтя начальника караула – изуродованная радиацией птица с двумя головами, распахнутыми крыльями и крючковатыми клювами. Она что-то ему смутно напомнила, но что, понять он не мог. А потом, когда тот обернулся к одному из солдат вполоборота, Артём увидел, что точно такой же знак, но в миниатюре, был вытатуирован на его левом виске.
- И с чем вы к нам? – продолжал начальник.
- Я ищу одного человека... Его зовут Мельник. Прозвище, наверное. У меня к нему важное сообщение.
Выражение лица у того мгновенно переменилось. Лениво-добродушная улыбка сползла с губ, и глаза удивлённо блеснули в свете свечи.
- Можете передать мне.
Артём замотал головой, и, извиняясь, принялся объяснять, что никак нельзя, что секретность, вы понимаете, поручение было – сторого-настрого никому не говорить, кроме самого этого Мельника.
Начальник изучающе осмотрел его ещё раз, сделал знак одному из солдат, и тот подал ему чёрный пластмассовый телефонный аппарат, аккуратно отмотав прорезиненный телефонный шнур на нужную длину. Покрутив пальцем диск, он сказал в трубку:
- Застава Бор-Юг. Ивашов. Полковника Мельникова.
Пока он дожидался ответа, Артём успел отметить, что татуировка с птицей была и на висках у обоих солдат, находившихся в комнате.
- Как представить? – осведомился начальник караула у Артёма, прижав щекой буркнувшую телефонную трубку к плечу.
- Скажите, от Хантера. Срочное сообщение.
Тот кивнул, и перекинувшись ещё парой фраз с собеседником на другом конце провода, отсоединился.
- Быть на Арбатской у начальника станции завтра в девять. Пока – свободен, - и махнув рукой тут же отступившему от дверного проёма солдату, добавил, - вот, подожи-ка... Ты у нас, кажется, почётный гость и в первый раз... Держи, но с возвратом! – и он протянул Артёму тёмные очки в облезлой металлической оправе.
Только завтра? Артёма захлестнуло жгучее разочарование и обида. Ради этого он шёл сюда, рискуя своей и чужими жизнями? Ради этого спешил, заставлял себя через боль переставлять ноги, даже когда сил в них уже совсем не оставалось? И разве не срочное это было дело – сообщить обо всём, что знал этому чёртову Мельнику, который не может найти для него свободной минуты?
Или Артём просто опоздал, и тому уже было всё известно? А может, он уже знал нечто, о чём сам Артём ещё и не догадывался? Может, он опоздал настолько, что вся его миссия потеряла смысл...
- Только завтра? – не выдержал он.
- Полковник сегодня на задании, вернётся ранним утром, - пояснил Ивашов. – Иди-иди, заодно передохнёшь, - и он выпроводил Артёма из караулки.
Успокоившись, но всё же затаив свою обиду, Артём нацепил очки на переносицу и подумал, что они ему очень кстати – заодно и синяка под глазом видно не будет. Стёкла в них были царапаные и к тому же чуть искажали, но когда он, поблагодарив караульных, вышел на платформу, то понял, что без них ему было бы не обойтись. Свет от ртутных ламп был слишком ярок для него, да, впрочем, не он один не мог здесь открыть глаза – на станции многие прятали их за тёмными очками. Наверное, тоже нездешние, подумал он.
Видеть полностью освещённую станцию метро ему было странно. Здесь совсем не было теней. И на ВДНХ, и на всех других станциях и полустанках, где ему до сих пор пришлось побывать, источников света было немного, и они не могли вытянуть из мрака всё видимое пространство, поэтому лишь выхватывали его куски, и всегда оставались части, куда не проникал ни один луч. Теней у каждого было несколько, одна – от свечи – блёклая и чахлая, другая – багровая – от аварийной лампы, третья – чёрная и резко очерченная – от электрического фонарика. Они мешались, наплывали друг на друга, на чужие тени, пластались по полу иногда на несколько метров, пугали, обманывали, заставляли догадываться и додумывать. А в Полисе беспощадное сияние ламп дневного света испепелило все тени до одной.
Артём замер, восхищённо рассматривая Боровицкую. Она оставалась в поразительно хорошем состоянии. На мраморных стенах и белёном потолке не было и следа копоти, станция была убрана, а над потемневшим от времени бронзовым панно в конце платформы трудилась женщина в синей спецовке, усердно отскабливая барельеф губкой с чистящим раствором.
Жилые помещения здесь были устроены в арках. Только по две были оставлены с каждой стороны для прохода к путям, остальные, заложенные кирпичом с обеих сторон, превратились в настоящие апартаменты. В каждой был сделан дверной проём, и в некоторых даже стояли настоящие деревянные двери, и застеклённое окно. Из одного из них доносилась музыка. Перед несколькими лежали коврики, чтобы входящие могли вытереть ноги. Такое Артём видел впервые. От этих жилищ веяло таким уютом, таким спокойствием, что у него защемило сердце – перед глазами вдруг промелькнула какая-то картина из детства. Но самым удивительным было то, что вдоль обеих стен по всей станции была выстроена цепь из книжных стеллажей. Они занимали пространство между «квартирами», и от этого вся станция обретала какой-то чудесный, нездешний вид, напоминая Артёму описания библиотек в средневековых университетах, о которых он читал в книжке писателя Борхеса.
У дальнего края зала начинались эскалаторы - там находится переход на станцию Арбатская. Гермоворота оставались открытыми, но у перехода располагался небольшой блок-пост. Впрочем, всех желающих охрана беспрепятственно пропускала в обоих направлениях, даже не проверяя документов.
Зато настоящий военный лагерь находился у противоположного конца платформы – рядом с бронзовым барельефом. Там размещались несколько зелёных военных палаток с нарисованными на них знаками вроде того, что был вытатуирован на висках у пограничников – двухглавая птица. Там же стояла тележка с укреплённым на ней неизвестным оружием, которое выдавал только длинный ствол с раструбом на конце, чуть показывающийся из-под чехла. Рядом несли дежурство двое солдат в тёмно-зелёной форме, шлемах и бронежилетах. Лагерь окружал лестницу перехода, поднимавшуюся над путями. Светящиеся указатели поясняли, что там находится «Выход в город», и Артёму стали понятны принятые меры предосторожности. Вторая лестница, ведущая туда же, была и вовсе замурована стеной из огромных цементных блоков.
Посреди станции располагались крепкие деревянные столы со стульями, за которыми, оживлённо беседуя, сидели люди в долгополых серых халатах из плотной ткани.
Подойдя к ним поближе, Артём с удивлением обнаружил, что на висках у тех тоже были татуировки – но не птица, а раскрытая книга на фоне нескольких вертикальных чёрточек, напоминавших колоннаду. Перехватив пристальный Артёмов взгляд, один из сидевших за столом приветливо улыбнулся и спросил его:
- Приезжий? Впервые у нас?
От слова «приезжий» Артёма передёрнуло, но справившись с собой, он кивнул. Заговоривший с ним был ненамного его старше, и когда он встал, чтобы пожать Артёму руку, выпростав свою узкую ладонь из широкого рукава халата, оказалось, что и роста они приблизительно одинакового. Только сложен был тот более хрупко.
Звали его нового знакомого Данилой. Про себя он рассказывать не спешил, и было видно, что с Артёмом он решил заговорить, потому что любопытно было, что происходит за пределами Полиса, какие новости на Кольце, что слышно о фашистах и о красных...
Через полчаса они уже сидели дома у худого Данилы в одной из ютящихся между арками «квартир» и пили горячий чай, наверняка привезённый сюда окольными путями с ВДНХ. Из мебели в комнате был заваленный книгами стол, высокие, до потолка железные полки, тоже заставленные доверху толстыми томами, и кровать. С потолка свисала на проводе несильная, ватт на сорок, электрическая лампочка, освещавшая искусно сделаный рисунок огромного древнего храма, в котором Артём не сразу признал Библиотеку, стоявшую на поверхности над Полисом.
После того, как вопросы у хозяина закончились, пришёл черед Артёма.
- А почему у вас тут у половины людей татуировки на голове? – поинтересовался он.
- Ты что, про касты ничего не знаешь? – удивился Данила. – И про Совет Полиса тоже ничего не слышал?
Артём внезапно вспомнил, что кто-то (да нет же, как он мог забыть, это был тот старик, Михаил Порфирьевич, убитый фашистами) говорил ему, что в Полисе власть делят военные и библиотекари, потому что наверху раньше стояли здания Библиотеки и какой-то организации, связанной с обороной.
- Слышал! – кивнул он. – Военные и библиотекари. Ты, значит, библиотекарь?
Данила глянул на него испуганно, побледнел и закашлялся. Потом, когда его кашель, наконец, успокоился, он тихо сказал:
- Какой ещё библиотекарь? Ты библиотекаря хоть живого видел? И не советую! Библиотекари сверху сидят... Видел, какие тут у нас укрепления установлены? Ты эти вещи не путай никогда. Я не библиотекарь, а хранитель. Ещё браминами нас называют.
- Что за название такое странное? – поднял брови Артём.
- Понимаешь, у нас тут вроде кастовой системы. Как в древней Индии. Каста... Ну это как класс... Тебе красные не объясняли? Не важно. Каста жрецов, хранителей знаний – тех, кто собирает книги и работает с ними, - объяснял он, а Артём не переставал удивляться тому, что тот так старательно избегает слова «библиотекарь». - И каста воинов, которые занимаются защитой, обороной. На Индию очень похоже, там ещё была каста торговцев и каста слуг. У нас это всё тоже есть. Ну, мы между собой и называем это по-индийски. Жрецы – брамины, воины – кшатрии, купцы – вайшьи, слуги – шудры, - продолжал он. – Членом касты становишься раз и на всю жизнь. Есть особые обряды посвящения, особенно в кшатрии и брамины. В Индии это семейное было, родовое, а у нас сам выбираешь, когда тебе восемнадцать исполняется. Здесь, на Боровицкой, больше браминов, почти все. Школа наша тут, библиотеки, кельи. На Библиотеке – там особый режим, из-за транзита Красной Линии, охранять приходится, а до войны больше наших было. Теперь на Александровский Сад переместились. А на Арбатской – почти одни кшатрии, из-за Генштаба.
Услышав ещё одно шипящее древнеиндийское слово, Артём тяжело вздохнул. Вряд ли ему удастся запомнить все эти мудрёные названия с одного раза. Данила, однако, не обратил на это внимания, и продолжал рассказывать:
- В Совет, понятное дело, входят только две касты – наша и кшатрий. Мы их вообще-то просто вояками зовём, – утешительно подмигнул он Артёму.
- А почему они себе птиц этих двухголовых татуируют? – вспомнил свой вопрос Артём. – У вас по крайней мере книги - с книгами всё ясно. Но птицы?
- Тотем у них такой, - пожал плечами брамин Данила. – Это, раньше, по-моему, был дух-покровитель войск радиационной защиты. Орёл, кажется. Они ведь во что-то своё, странное верят. У нас, вообще говоря, между кастами особенно хороших отношений нет. Раньше даже враждовали.
Через штору стало видно, как на станции ослабили освещение. Наступала здешняя ночь. Артём засобирался:
- А у вас здесь гостиницы есть, чтобы переночевать? А то у меня завтра в девять на Арбатской встреча, а остаться негде.
- Хочешь – ночуй у меня, - пожал плечами Данила. – Я на пол лягу, мне не привыкать. Я как раз ужин готовить собирался. Оставайся, расскажешь, чего ещё видел по дороге. А то я, знаешь, отсюда и не выбираюсь совсем. Завет хранителей не разрешает дальше одной станции уходить.
Подумав, Артём кивнул. В комнате было уютно и тепло, да и хозяин её Артёму понравился с самого начала. Что-то у них было общее. Через пятнадцать минут он уже чистил грибы, пока Данила нарезал ломтиками свинину.
- А ты Библиотеку видел хоть раз сам? – спросил Артём с набитым ртом через час, когда они ели уже тушёную свинину с грибами из алюминиевых солдатских мисок.
- Ты про Великую Библиотеку? – строго уточнил тот.
- Про ту, которая сверху... Она ведь всё ещё там? – указал вилкой в потолок Артём.
- В Великую Библиотеку поднимаются только наши старейшины. И сталкеры, которые работают на браминов, - ответил Данила.
- Это ведь они книги сверху приносят? Из Библиотеки? Из Великой Библиотеки, я имею в виду, - поспешно поправился Артём, видя, что его хозяин опять нахмурился.
- Они, но по поручению старейшин касты. Нам самим это не под силу, поэтому приходится использовать наёмников, - нехотя объяснил брамин. – По Завету, это мы должны были бы делать – хранить знания и передавать их ищущим. Но чтобы передавать эти знания, их сначала надо добывать. А кто туда из наших посмеет сунется? – со вздохом поднял он глаза наверх.
- Из-за радиации? – понимающе покивал Артём.
- Из-за неё тоже. Но главное – из-за библиотекарей, - приглушённым голосом ответил Данила.
- Но это разве не вы – библиотекари? Ну, или потомки библиотекарей? Мне так рассказывали, - ещё раз попытался понять его Артём.
- Знаешь что, давай об этом за столом не будем, - попросил его тот, - и вообще, пусть тебе кто-нибудь другой расскажет. Я не люблю об этом разговаривать.
Данила начал убирать со стола, а потом, на секунду задумавшись, отодвинул часть книг с полки в сторону, и между томами, стоявшими в заднем ряду, обнаружилась брешь, в которой поблескивала пузатая бутылка с самогоном. Среди посуды обнаружились и гранёные стаканы.
Через некоторое время Артём, восхищённо оглядывавший полки, решил нарушить молчание.
- Надо же, как их у тебя много, - сказал он про книги. – У нас на ВДНХ, наверное, во всей библиотеке столько не наберётся. Я там уже всё перечитал давно. К нам ведь редко когда хорошие приходят, разве что отчим принесёт что-нибудь стоящее, а челноки всё время дрянь разную тащат, детективы всякие, да там к тому же половину не понять. Я ведь ещё и поэтому мечтал в Полис попасть, из-за Великой Библиотеки. Просто не могу себе представить, сколько их там наверху должно быть, если там ради них даже такую громадину построили, - и он кивнул на рисунок над столом.
Глаза у обоих уже заблестели. Данила, польщённый словами Артёма, наклонился над столом, и веско проговорил:
- Да ведь это никакого значения не имеет, все эти книги. И Великую Библиотеку не для них строили. И не их там хранят.
Артём удивлённо посмотрел на него. Брамин открыл было рот, чтобы продолжить, но вдруг встал со стула, подошёл к двери, приоткрыл её и прислушался. Потом тихонько притворил её обратно, сел на место и шёпотом досказал:
- Всю Великую Библиотеку строили для одной-единственной Книги. И лишь одна она там и спрятана. Остальные нужны только чтобы её скрыть. Её-то на самом деле и ищут. Её и стерегут, - прибавил он, и его передёрнуло.
- И что это за книга? – тоже понизив голос, спросил Артём.
- Древний фолиант. На антрацитно-чёрных страницах золотыми буквами там вся История записана. До конца.
- И зачем же её ищут? – шепнул Артём.
- Неужели не понимаешь? – покачал головой брамин. – До конца, до самого конца. А ведь до него ещё не близко... И у кого есть это знание...
За занавеской мелькнула вдруг полупрозрачная тень, и Артём, хотя и смотрел в глаза Даниле, успел её заметить, и дал ему знак. Оборвав рассказ на полуслове, тот вскочил с места и кинулся к двери. Артём бросился за ним.
На платформе никого не было, и только из перехода доносились лёгкие удаляющиеся шаги. Охрана мирно спала на стульях по обе стороны от эскалатора.
Когда они вернулись в комнату, Артём ждал, что брамин продолжит рассказ, но тот уже протрезвел и только хмуро мотал головой.
- Нельзя нам это рассказывать, - отрезал он. – Это та часть Завета, что для посвящённых. Спьяну проболтался, - он досадливо поморщился. – И не вздумай рассказывать кому-нибудь, что слышал это. Если кто услышит, что ты о Книге знаешь, не оберёшься потом хлопот. И я с тобой заодно.
И тут Артём вдруг понял, отчего вспотели у него ладони в тот момент, когда брамин сказал ему про Книгу. Он вспомнил.
- Их ведь несколько, этих книг? – замирая сердцем, спросил он.
Данила настороженно заглянул ему в глаза.
- Что ты имеешь в виду?
- Бойся истин, сокрытых в древних фолиантах... где слова тиснёны золотом, и бумага аспидно-чёрная не тлеет, - повторил он слово в слово, а перед глазами у него маячило в мутном мареве пустое, ничего не выражающее лицо Бурбона, который механически выговаривал чужие и непонятные слова.
Брамин поражённо уставился на него.
- Откуда ты знаешь?
- Откровение было. Там ведь не одна Книга... Что в других? – зачарованно глядя на рисунок Библиотеки, переспросил Артём.
- Осталась только одна. Было три фолианта, - сдался наконец тот, - Прошлое, Настоящее и Будущее. Прошлое и Настоящее сгинули безвозвратно ещё века назад. Остаётся последний, самый главный.
- И где же он?
- Затерян в Главном Книгохранилище. Там – больше сорока миллионов томов. Один из них – с виду совершенно обычная книга, в стандартном переплёте – и есть он. Чтобы узнать его, надо раскрыть и перелистать – по преданию, страницы у фолианта действительно чёрные. Но чтобы раскрыть и перелистать все книги в Большом Книгохранилище, придётся потратить 70 лет жизни, без сна и отдыха. А люди там больше дня оставаться не могут, и потом, никто тебе не даст спокойно стоять и рассматривать все тома, которые там хранятся. И хватит об этом.
Он постелил себе на полу, зажёг на столе свечу и выключил свет. Артём нехотя улёгся. Отчего-то спать ему совсем не хотелось, хотя он и не мог вспомнить, когда ему удалось отдохнуть в последний раз.
- Интересно, а Кремль видно, когда к Библиотеке поднимаешься? – сказал он в пустоту, потому что Данила уже начинал посапывать.
- Конечно видно. Только на него смотреть нельзя. Затягивает, - пробормотал тот.
- То есть как - затягивает?
Данила приподнялся на локте, и его недовольно наморщенное лицо попало в жёлтое пятно света.
- Сталкеры говорят, что никогда нельзя на Кремль смотреть, когда выходишь. Особенно на звёзды на башнях. Как глянешь – так глаз уже не оторвать. А если подольше посмотришь – туда затягивать начинает, даром что все ворота открытые стоят. Поэтому в Великую Библиотеку сталкеры поодиночке никогда не поднимаются. Если один случайно заглядится на Кремль – его другой сразу в чувство приведёт.
- А внутри Кремля что? – сглотнув, прошептал Артём.
- Никто не знает, потому что туда только входят, а обратно никто ещё не возвращался. Там на полке, если хочешь, книжка стоит, в ней есть интересная история про звёзды и свастики, в том числе и про те, на кремлёвских башнях, - он встал, нашарил на полке нужный том, открыл на нужной странице и залез обратно под одеяло.
Через пару минут Данила уже спал,а Артём, пододвинув свечу поближе, начал читать.
«...будучи самой малочисленной и невлиятельной из политических групп, боровшихся за влияние и власть в России после первой революции, большевики не рассматривались как серьёзные соперники никем из противоборствующих сторон. Они не пользовались поддержкой крестьянства, и опирались лишь на немногочисленных сторонников в рядах рабочего класса и на флоте. Главных же союзников В.И.Ленину, который обучался алхимии и заклинаниям духов в закрытых швейцарских школах, удалось найти по другую сторону барьера между мирами. Именно в этот период всплывает впервые пентаграмма как символ коммунистического движения и Красной Армии.
Пентаграмма, как известно – это наиболее распространённый и доступный к созданию начинающими тип портала между мирами, допускающим в нашу реальность демонов. При этом создатель пентаграммы при умелом использовании её устанавливает контроль над вызванным в наш мир демоном, который обязан служить ему. Обычно, чтобы лучше контролировать призванное существо, вокруг пентаграммы чертится защитная окружность, и демон не способен покинуть её периметр.
Неизвестно, как именно удалось предводителям коммунистического движения добиться того, к чему стремились самые могущественные чернокнижники всех времён – к установлению связи с демонами-повелителями, которым подчинялись орды их более мелких собратьев. Специалисты убеждены, что сами повелители, почувствовав грядущие войны и самые страшные за всю историю человечества кровопролития, подошли ближе к грани между мирами и позвали тех, кто мог им позволить собрать жатву человеческих жизней. Взамен они обещали им поддержку и защиту.
История с финансированием большевистского руководства германской разведкой, разумеется, правдива, но было бы глупо и поверхностно считать, что именно благодаря зарубежным партнёрам В.И.Ленину и его соратникам удалось склонить чашу весов в свою сторону. У будущего коммунистического вождя уже тогда были покровители неизмеримо более сильные и мудрые, чем чины из военной разведки кайзеровской Германии.
Детали его тайного соглашения с силами мрака, разумеется, недоступны современным исследователям. Однако результат их был налицо – уже через короткое время пентаграммы располагаются на знамёнах, головных уборах солдат Красной Армии и на броне её немногочисленной пока военной техники. Каждая из них открывала врата в наш мир демону-защитнику, который оберегал носителя пентаграммы от посягательств. Плату демоны получали, как водится, кровью. Только за XX век, по самым скромным подсчётам, в жертву были принесены около 30 миллионов жителей страны.
Договор с повелителями призванных сил очень скоро оправдывает себя, большевики захватывают и закрепляют власть, и хотя сам Ленин, выступавший первым связующим звеном между двумя мирами, не выдерживает и погибает всего 54 лет от роду, сожранный изнутри адским пламенем, последователи продолжают его дело без колебаний. Вскоре наступает демонизация всей страны: идущие в школу дети прикалывают на грудь первую пентаграмму (Мало кто знает, что изначально ритуал посвящения в октябрята предполагал прокалывание булавкой значка детской плоти, а вовсе не крепился на одежду. Таким образом демон октябрятской «звёздочки» отведывал крови своего будущего хозяина, раз и навсегда вступая с ним в сакральную связь). Взрослея и становясь пионером, ребёнок получал свою новую пентаграмму – на ней понимающим приоткрывалась часть сути Договора: тиснёный золотом портрет Вождя там был охвачен пламенем, в котором тот сгинул. Таким образом подрастающему поколению напоминалось о подвиге его самопожертвования. Затем был Комсомол, и наконец, избранным была открыта дорога в жреческую касту – Коммунистическую партию.
Мириады призванных духов обороняли всё и вся в Советском государстве: детей и взрослых, здания и технику, а сами демоны-повелители расположились в гигантских рубиновых пентаграммах на башнях кремля, добровольно согласившись на заточение во имя увеличения своего могущества. Именно отсюда расходились по всей бескрайней стране невидимые силовые линии, удерживающие её от хаоса и развала, и подчиняющие её жителей воле обитателей Кремля. В некотором смысле, весь Советский Союз превратился в одну гигантскую пентаграмму, защитной окружностью вокруг которой стала государственная граница »
Артём оторвался от страницы и огляделся вокруг. Свеча уже догорала и начинала коптить. Данила крепко спал, отвернувшись лицом к стене. Потянувшись, Артём вернулся к книге.
«Решающим испытанием для Советской власти стало столкновение с национал-социалистической Германией. Защищённые силами не менее древними и могущественными, чем Советский Союз, закованные в броню тевтонцы во второй раз за тысячелетие смогли пробиться в глубь нашей страны. На их знамёнах на этот раз был начертан повёрнутый вспять символ солнца, света и процветания. Танки со пентаграммами на башнях и до сих пор, пятьдесят лет спустя после Победы продолжают свой вечный бой с танками, сталь которых несёт на себе свастику – в музейных панорамах, на экранах телевизоров, на листиках в клеточку, вырванных из школьных тетрадей...»
Свеча мигнула в последний раз и погасла. Пора было ложиться.
Если повернуться к памятнику спиной, в просвет между полуразрушенными домами было видно небольшой кусок высокой стены и силуэты остроконечных башен. Но поворачиваться и смотреть на них было нельзя, это Артёму ясно объяснили. Да и двери со ступенями без присмотра оставлять было тоже запрещено, потому что если что – необходимо срочно бить сигнал тревоги, а заглядишься – и всё, сам пропадёшь, и другие пострадают.
Поэтому Артём стоял на месте, хотя обернуться назад так и подмывало, и рассматривал пока монумент, основание которого заросло мхом. Это был сидевший в глубоком кресле мрачный старик, опёршийся на локоть. Из выщербленных бронзовых зрачков на грудь капало что-то медленное и густое, от чего казалось, что памятник плачет.
Долго смотреть на это было невыносимо. Поэтому он обошёл статую вокруг и внимательнее пригляделся к дверям. Всё было спокойно, стояла совершенная тишина, и только чуть подвывал ветер, гулявший между обглоданных остовов зданий. Отряд ушёл довольно давно, его с собой не взяли, приказали остаться и сторожить, а если что – спускаться на станцию и предупредить о случившемся.
Время шло медленно, он считал его шагами, который делал вокруг основания памятника – раз, два, три...
Это произошло, когда он дошёл до ровно пятисот – топот и рычание раздалось сзади, из-за спины, прямо оттуда, куда нельзя было взглянуть. Что-то находилось совсем рядом, оно могло броситься на него в любой момент. Артём замер, прислушиваясь, потом бросился на землю и прижался к постаменту, держа автомат наготове.
Теперь оно было совсем рядом – видимо, с другой стороны памятника, было слышно его хриплое животное дыхание, и оно двигалось, приближаясь к Артёму по периметру. Он попытался унять дрожь в руках и удерживать то место, откуда существо должно было появиться, под прицелом.
Но дыхание и звуки шагов неожиданно стали удаляться. А когда Артём выглянул из-за статуи, чтобы воспользоваться случаем и срезать неведомого противника очередью в спину, он тут же забыл и про него, и про всё остальное в своей жизни.
Звезда на кремлёвской башне была ясно видна даже отсюда. Сама башня оставалась лишь мутным силуэтом в неверном свете выглядывающей из-за облаков луны, но звезда выделялась на её фоне чётко, она приковывала к себе внимание всякого смотрящего на неё – по вполне понятной причине. Она сияла. Не веря своим глазам, он приник к полевому биноклю.
Сияла неистовым ярко-красным светом, освещая несколько метров пространства вокруг себя, и когда Артём присмотрелся получше, то заметил, что свечение было неровным – в гигантском рубине была словно заточена буря – и он озарялся сполохами, в нём что-то перетекало, бурлило, вспыхивало... Зрелище было потрясающей, невозможной для этого мира красоты, но с такого расстояния было видно слишком плохо. Надо было подойти поближе.
Закинув автомат за плечо, Артём бегом спустился по лестнице, проскочил растрескавшийся асфальт улицы, и остановился только на углу, откуда было видно уже всю кремлёвскую стену... и башни. На каждой из них лучилась красная звезда. Еле переведя дыхание, Артём снова приник к окулярам. Все они полыхали тем же бурлящим неровным светом, и на них хотелось смотреть вечно.
Сосредоточившись на ближайшей из них, Артём всё любовался её фантастическими переливами, пока ему вдруг не почудилось, что он различает какую-то форму очертания чего-то, что движется внутри, под поверхностью кристаллов.
Чтобы лучше разглядеть странные контуры, ему пришлось подойти чуть ближе. Забыв обо всех опасностях, он остановился посреди открытого пространства, и не отрывался уже от бинокля, стараясь понять, что же ему удалось увидеть.
Демоны-повелители, вспомнил он наконец. Маршалы армии бесов, призванных на защиту Советского государства. Страна, да и весь мир уже распались на куски, но пентаграммы на кремлёвских башнях оставались нетронутыми, и давно мертвы были правители, заключившие договор с демонами, и некому было вернуть им свободу. Некому? А как же он?
Надо найти ворота, подумал он. Надо найти вход...
- Вставай, тебе уже идти скоро! – растолкал его Данила.
Артём зевнул и протёр глаза. Ему только что снилось что-то невероятно интересное, но сон мгновенно улетучился, и вспомнить, что же он видел, не удавалось. Оставалось вставать. За окном уже было светло, и слышно было, как подметают станцию, весело переругиваясь, уборщицы.
Он нацепил тёмные очки и поплёлся умываться, перекинув через плечо не очень чистое вафельное полотенце, которое ему вручил его хозяин. Туалеты находились с той же стороны, что и бронзовое панно, и очередь к ним была немаленькая. Заняв место и всё ещё зевая, Артём пытался вернуть себе хоть часть образов, которые видел во сне.
Очередь отчего-то перестала продвигаться вперёд, а люди, стоявшие в ней, громко зашептались. Силясь понять в чём дело, Артём оглянулся вокруг. Все глаза были устремлены на железную дверь на засове. Сейчас она была распахнута, а в проёме стоял высокий человек, увидев которого, он и сам позабыл, зачем здесь стоит.
Сталкер.
Именно так он себе их представлял - по рассказам отчима и байкам челноков. Испачканный и опалённый местами защитный костюм, длинный тяжёлый бронежилет, широченные плечи, на правом – небрежно закинутая громада ручного пулемёта, с левого наподобие портупеи спускается маслянисто поблёскивающая лента с патронами. Грубые шнурованые ботинки, заправленные в них штаны, за спиной – просторный брезентовый ранец.
Сталкер снял круглый спецназовский шлем, стянул резиновую маску противогаза, и, раскрасневшийся, мокрый, разговаривал о чём-то с командиром поста. Он был уже немолод, Артём видел седую щетину на его щеках и подбородке и серебристые нити в коротких чёрных волосах. Но от него веяло силой, уверенностью в себе, он был весь какой-то жёсткий, подобранный, словно даже здесь, на тихой и светлой станции, был готов в любой момент встретить опасность и не дать ей застать себя врасплох.
Теперь только один Артём всё ещё беспардонно разглядывал пришельца, а остальные люди, стоявшие в очереди, сначала понукали его, требуя продвигаться вперёд, а потом стали попросту обходить его.
- Артём! Ты чего там так долго? Смотри, опоздаешь! – подошёл Данила.
Услышав его имя, сталкер обернулся в сторону Артёма, внимательно оглядел его, и вдруг сделал широкий шаг к нему навстречу.
- Не с ВДНХ? – спросил он глубоким звучным голосом.
Артём молча кивнул, чувствуя, как у него затряслись поджилки.
- Не ты Мельника ищешь? – продолжил тот.
Артём кивнул ещё раз.
- Я Мельник. У тебя для меня что-нибудь есть? – сталкер посмотрел Артёму в глаза.
Артём поспешно нашарил на шее шнурок с гильзой, к которой уже начал относиться как к своему талисману, и с которой был даже уже как-то странно теперь расставаться, и протянул её сталкеру.
Тот стащил кожаные перчатки, открутил крышку и бережно вытряхнул что-то из капсулы на ладонь. Маленький клочок бумаги. Записка.
- Пойдём со мной. Извини, вчера не смог, позвонили, когда мы уже на подъём шли.
Наспех попрощавшись с Данилой и поблагодарив его, Артём поспешил за Мельником – по эскалаторам, ведущим в переход на Арбатскую.
- От Хантера никаких известий нет? – несмело спросил он, еле поспевая за широко шагавшим сталкером.
- Вообще ничего от него не слышно. Я боюсь, теперь про него надо у ваших чёрных спрашивать, - через плечо глянув на Артёма, ответил Мельник, - зато с ВДНХ новостей даже слишком много.
Артём почувствовал, как у него сильнее забилось сердце.
- Какие? – он постарался скрыть своё волнение.
- Хорошего мало, - сухо сказал сталкер, - чёрные опять в наступление пошли. Неделю назад был тяжёлый бой. Пятеро человек погибли. Их там, кажется, всё больше становится. Со станции вашей люди начинают бежать. Говорят, не могут ужаса выдержать. Так что прав был Хантер, когда говорил мне, что у вас там что-то жуткое кроется. Чувствовал он.
- А кто погиб, не знаете? – испуганно спросил Артём, перебирая в голове - кто должен был в этот день дежурить, неделю назад? Какой это был день? Женька? Андрей? Только не Женька...
- Откуда мне? Да там ведь мало того, что нежить эта лезет, так ещё и с туннелями вокруг Проспекта Мира какая-то чертовщина. Люди память теряют, несколько человек по пути умерли.
- И что же делать?
- Сегодня заседание Совета будет. Послушаем мнение старейшин браминов и генералов. Только вряд ли они чем-то смогут твоей станции помочь. Они сам Полис еле обороняют – да и то потому только, что на него никто не смеет покушаться всерьёз.
Они вышли на Арбатскую. Здесь тоже светили ртутные лампы, и, как и на Боровицкой, жилища были устроены в застроенных кирпичом арках. Возле некоторых из них стоял караул, и вообще, военных тут было необычно много. Крашенные белой краской стены были местами завешены почти нетронутыми временем парадными армейскими штандартами с вышитым золотом орлами. На станции царило оживление, расхаживали одетые в долгополые халаты брамины, мыли пол, окрикивая тех, кто ходил по мокрому, уборщицы, немало здесь было и народу с других станций – их можно было узнать по тёмным очкам или по сложенной козырьком ладони, которой они прикрывали сощуренные глаза. На платформе размещались только жилые и административные помещения, все торговые ряды и забегаловки были вынесены в переходы.
Мельник провёл Артёма с собой в конец платформы, где начинались служебные помещения, и, усадив на мраморную скамейку, обшитую отполированным тысячами пассажиров деревом, просил подождать его и ушёл.
Рассматривая затейливую лепнину под потолком, Артём думал, что Полис не обманул его ожиданий. Жизнь тут действительно была налажена совсем по-другому, и люди были не такие ожесточённые, озлобленные, забитые, как на других станциях. Знания, книги, культура, играли здесь, кажется, совершенно особенную роль. Одних только книжных развалов они миновали не меньше пяти, пока шли по переходу от Боровицкой к Арбатской, и висели даже афиши, анонсировавшие на завтрашний вечер спектакль по Шекспиру, и, как и на Боровицкой, где-то играла музыка.
И переход, и обе виденные им станции поддерживались в отличном состоянии, и хотя были видны на стенах разводы и подтёки, все бреши немедленно заделывали сновавшие повсюду ремонтные бригады. Из любопытства Артём выглянул в туннель – полный порядок был и там: сухо, чисто, и через каждые сто метров светила электрическая лампочка – и так сколько хватало глаз. Время от времени мимо проезжали гружённые ящиками дрезины, останавливаясь, чтобы высадить случайного пассажира или погрузить коробку с книгами, которые Полис рассылал по всему метро.
Скоро всему этому может прийти конец, неожиданно подумал Артём. ВДНХ уже не выдерживает напора этих чудовищ... Неудивительно, сказал он себе, вспоминая одну из ночей в дозоре, когда ему пришлось отбивать атаку чёрных, и все те кошмары, что ещё долго мучили его после боя.
Неужели ВДНХ падёт? Это значит, что у него не будет больше дома, и счастье, если его друзья и отчим успеют бежать, и тогда у него останется надежда встретить их однажды в метро. А если Мельник скажет ему сегодня, что он выполнил своё задание и больше ничего не может сделать, тогда он тотчас же пустится в обратный путь, пообещал он себе. Если его станции суждено стать единственным заслоном на пути чёрных, а его друзьям и близким – погибнуть, обороняя её, то он скорее предпочтёт быть вместе с ними, чем укрываться в этом раю. Ему вдруг захотелось вернуться домой, взглянуть на ряд армейских палаток, чайную фабрику... Поболтать с Женькой, рассказать ему о своих приключениях. Наверняка тот не поверит и в половину... Если он ещё жив.
- Пойдём, Артём. Нас зовут. С тобой хотят поговорить, - позвал его Мельник.
Он уже успел избавиться от своего защитного костюма и был теперь одет в водолазку, чёрную военную пилотку без кокарды и штаны с карманами – такие же, как у Хантера. Сталкер чем-то и напоминал Охотника, не внешне, конечно, а поведением. Был он такой же собранный, напружиненный, и говорил похоже – короткими рублеными фразами.
Стены в помещении были обшиты морёным дубом, а на них друг напротив друга висели две большие картины маслом – на одной Артём без труда узнал Библиотеку, на другой было изображено высокое облицованное белым камнем здание, подпись под которым гласила «Генштаб Минобороны РФ».
Посреди просторной комнаты стоял большой деревянный стол, а на стульях вокруг него сидели, изучающе разглядывая Артёма, с десяток людей – половина в серых браминских халатах, другая – в летней офицерской военной форме. Получалось так, что военные сидели под картиной с Генштабом, а брамины – под Библиотекой.
Во главе стола важно восседал невысокого роста, но весьма начальственного вида человек в строгих очках и с большой залысиной. Он был одет в костюм с галстуком, и татуировки, обозначающей принадлежность к касте, у него не было.
- К делу, - не представляясь, начал он. – Расскажите нам всё, что вам известно, включая ситуацию с туннелями от вашей станции до Проспекта Мира.
Артём принялся подробно описывать историю борьбы ВДНХ с чёрными, потом задание Хантера, и, наконец, поход к Полису. Когда он говорил о случившемся в туннелях между Алексеевской, Рижской и Проспектом Мира, военные и брамины зашептались между собой, одни – недоверчиво, другие – оживлённо, а сидевший в углу офицер протоколировал весь его рассказ.
Его попросили продолжить, и он в который раз уже начал пересказывать историю своего путешествия. Его повествование вызывало у слушателей мало интереса, пока он не дошёл до Полянки и её жителей.
- Позвольте, - возмущённо прервал его один из военных, плотный мужчина лет пятидесяти, с зализанными назад волосами и очками в стальной оправе, врезавшейся в мясистую переносицу. – Совершенно точно известно, что Полянка необитаема. Станция давным-давно заброшена. Через неё ежедневно проходят десятки людей, это правда, но жить там никто не может. Там периодически происходят выбросы газа, и повсюду развешены знаки, предупреждающие об опасности. И уж, конечно, никаких кошек и макулатуры там нет и подавно. Совершенно пустой перрон. Совершенно. Прекратите ваши инсинуации.
Остальные военные согласно закивали, и Артём озадаченно замолчал. Когда он останавливался на Полянке, ему в голову пришла на мгновение мысль, что умиротворённая обстановка, царившая на станции, невероятна для метро. Но от этих размышлений его тут же отвлекли обитатели Полянки, которые были решительно настоящими.
Брамины, однако, эту гневную тираду не поддержали. Старший из них, лысый старик с длинной седой бородой, с интересом посмотрел на Артёма, и перекинулся несколькими фразами на непонятном языке с сидевшими рядом.
- Этот газ, как вы знаете, обладает галлюциногенными свойствами, в определённых пропорциях смешиваясь с воздухом, - примирительно сказал брамин, сидящий по правую руку от старейшины.
- Вопрос в том, можно ли теперь верить ему в остальном, - глядя на Артёма исподлобья, возразил военный.
- Спасибо за ваш доклад, - оборвал дискуссию человек в костюме. – Совет обсудит его, и вам сообщат о результатах. Вы можете идти.
Артём стал пробираться к выходу. Неужели весь его разговор с двумя курившими кальян жителями Полянки оказался галлюцинацией? Но ведь это значило бы тогда, что и идея о его избранности, о том, что он может изгибать реальность, пока воплощает сюжет предначертанного – это просто плод его воображения, попытка утешить себя… Теперь и загадочная встреча в туннеле между Боровицкой и Полянкой больше не казалась ему чудом. Газ? Газ.
Он сидел на скамейке у дверей и даже не вслушивался в отдалённые голоса споривших членов Совета. Мимо ходили люди, проезжали дрезины и мотовозы, минута за минутой шло время, а он сидел и думал. Существовала ли его миссия на самом деле, или он сам выдумал её? Что ему делать теперь? Куда ему теперь идти?
Его кто-то тронул за плечо. Это был офицер, который вёл записи во время его рассказа.
- Члены Совета сообщают вам, что Полис не в состоянии ничем помочь вашей станции. Они благодарят вас за подробный отчёт о ситуации в метрополитене. Вы свободны.
Вот и всё. Полис не может ничем помочь. Всё зря. Он сделал всё, что смог, но это ничего не изменило. Ему оставалось только вернуться на ВДНХ и встать плечом к плечу с теми, кто ещё держал там оборону. Артём тяжело поднялся со скамьи и побрёл сам не зная куда.
Когда он почти дошёл уже до перехода на Боровицкую, сзади послышался негромкий кашель. Артём обернулся и увидел брамина, присутствовавшего на Совете – того самого, что сидел по правую руку от старешины.
- Постойте, молодой человек... Мне кажется, нам с вами нужно обсудить кое-что... В приватном порядке, - вежливо улыбаясь, обратился он к нему. – Если Совет не в состоянии ничего для вас сделать, то, может, ваш покорный слуга окажется полезнее.
Он ухватил Артёма под локоть и увлёк его за собой в одно из кирпичных жилищ в арках. Окна здесь не было, электрическая лампочка не горела, и только тлела на столе свеча, бросая отсветы на лица нескольких сидевших за столом людей. Рассмотреть их как следует Артём не успел, потому что приведший его брамин поспешно задул свечу, и комната погрузилась в темноту.
- Правда ли то, что ты рассказывал о Полянке на заседании Совета? – раздался сиплый голос.
- Да, - твёрдо ответил Артём.
- Знаешь ли ты, как зовётся Полянка среди нас, браминов? Станция судьбы. Пусть кшатрии считают, что это газ наводит морок, мы не против. Мы не станем излечивать от слепоты недавнего врага. Мы верим, что на этой станции люди встречаются с посланниками Провидения. Большинству из них Провидению сказать нечего, и они просто проходят через пустую заброшенную станцию. Но те, кто кого-то встретил на Полянке, должны отнестись к этой встрече со всем вниманием, и на всю жизнь запомнить то, что ему там было сказано. Ты помнишь это?
- Забыл, - соврал Артём, не доверяя особенно этим людям, напоминавшим ему членов какой-то секты.
- Наши старейшины убеждены, что ты не случайно пришёл к нам. Ты не обычный человек, и твои особые способности, которые уже не раз спасали тебя в пути, могут помочь и нам. А мы за это протянем руку помощи тебе и твоей станции. Мы – хранители знаний, и среди этих знаний есть и такие, что способны спасти ВДНХ.
- При чём здесь ВДНХ? – взорвался Артём. – Вы все говорите только о ВДНХ! Вы как будто не понимаете, что я пришёл сюда не ради своей станции, не ради своей шкуры! Вам всем, всем угрожает опасность! Сначала падёт ВДНХ, за ним вся линия, а потом придёт конец всему метро....
Ему никто не отвечал. Тишина сгустилась, было только слышно мерное дыхание присутствующих. Артём подождал ещё немного и спросил, не выдержав молчания:
- Что я должен сделать?
- Подняться наверх, в большое книгохранилище. Найти там нечто, что принадлежит нам по праву, и вернуть это сюда. Если ты сможешь обнаружить то, что мы ищем, мы укажем тебе на знания, которые помогут тебе уничтожить угрозу. И пусть сгорит Великая Библиотека, если я лгу.
Глава 13
Артём вышел на станцию, очумело озираясь по сторонам. Он только что заключил одно самых странных соглашений в своей жизни. Его наниматели отказались даже объяснить, что именно он должен разыскать в книгохранилище, пообещав, что детали ему сообщат потом, когда он уже поднимется наверх. И хотя мелькнула на секунду мысль, что речь может идти о Книге, о которой ему накануне рассказывал Данила, спросить у браминов про неё он не посмел. Да и потом, оба они вчера были изрядно навеселе, когда его гостеприимный хозяин поведал ему эту тайну, так что основания сомневаться в её достоверности были.
Ему пообещали, что на поверхность он пойдёт не один. Брамины собирались снарядить целый отряд. Вместе с Артёмом должны были подняться по крайней мере два сталкера и один человек от касты, которому он должен будет немедленно передать найденное, если экспедиция завершится успехом. Он же должен будет показать Артёму нечто, что поможет ему устранить угрозу, нависшую над ВДНХ.
Сейчас, когда он вышел из кромешного мрака комнаты на платформу, условия договора казались Артёму абсурдными. Как в старой сказке, от него требовалось «пойти туда – не знаю куда, принести то – не знаю что», и за это ему обещали чудесное спасение, не уточняя даже, каким оно будет. Но что ему оставалось делать? Вернуться с пустыми руками? Разве этого ожидал бы от него Охотник?
Когда Артём спросил у своих таинственных собеседников, каким же образом он найдёт в гигантских хранилищах Библиотеки то, что они ищут, ему было сказано, что он поймёт всё на месте. Он услышит. Больше он дознаваться не стал, боясь, что у них пропадёт уверенность в его необычных способностях, в которые он и сам не очень верил. Напоследок его строго предупредили, что военные не должны знать ничего, иначе соглашение потеряет силу, а Артём может пенять на себя.
Он уселся на скамейку в центре зала и задумался. Это был потрясающий шанс выйти на поверхность, совершить то, что пока в сознательном возрасте ему удалось лишь раз, и сделать это, не боясь наказания и последствий. Подняться наверх – и подумать только, не одному, а с настоящими сталкерами, выполняя секретное задание касты браминов... Он так и не спросил их, почему они так не любят слова «библиотекарь».
Рядом с ним на скамейку тяжело опустился Мельник. Сейчас он выглядел усталым и напряжённым.
- И зачем ты на это пошёл? - безо всякого выражения спросил он, глядя перед собой.
- Откуда вы знаете? – удивился Артём: с момента его разговора с браминами не прошло ещё и четверти часа.
- Придётся с тобой идти, - не удостоив его ответом, скучным голосом продолжил Мельник, - я за тебя теперь перед Хантером отвечаю, что бы там с ним не случилось. А от договора с браминами отказаться нельзя. Ни у кого ещё не выходило. И главное - не вздумай военным проболтаться, - он поднялся с места, покачал головой, и добавил, - знал бы ты, во что ввязался... Пойду я спать. Вечером сегодня поднимаемся.
- А вы разве не из военных? – вдогонку спросил его Артём. – Я слышал, они вас полковником называли.
- Полковник-то полковник, да не их ведомства, - отозвался нехотя Мельник и ушёл.
Оставшуюся часть дня Артём посвятил изучению Полиса – бесцельно разгуливал по безграничному пространству переходов, лестниц, оглядывал величественные колоннады, удивлялся, сколько народу может вместить в себя этот настоящий подземный город, купил напечатанный на обёрточной бумаге газетный листок «Новости метро», слушал бродячих музыкантов, листал книги на лотках, играл с выставленными на продажу щенками, узнавал последние сплетни – и всё это время не мог избавиться от ощущения, что за ним кто-то следует и наблюдает. Несколько раз он даже оборачивался резко, надеясь встретить чей-то внимательный взгляд, но тщетно – вокруг кишела занятая толпа, и никому до него не было дела.
Найдя в одном из переходов гостиницу, он проспал несколько часов, прежде чем явиться в десять вечера, как и было условлено, к заставе у выхода в город с Боровицкой. Мельник опаздывал, но караул был в курсе, и Артёму предложили дождаться сталкера за чашкой чая.
Прервавшийся на минуту, чтобы налить ему в эмалированную кружку кипятка, пожилой караульный продолжил свой рассказ:
- Так вот... Мне тогда поручили следить за радиоэфиром. Всё надеялись сигнал из правительственных бункеров за Уралом поймать. Да только напрасно старались, по стратегическим объектам они в первую очередь ударили. Тут тебе и Раменкам хана, и всем загородным дачам с их подвалами на тридцать метров в глубину хана... Раменки, они, может, и пожалели бы... Они по мирному населению старались не очень-то... Никто же тогда не знал, что это война – до самого конца, когда уже всё равно. Так вот, что я говорю-то... Раменки они может и пожалели бы, но там рядом командный пункт находился, и вот они в самую маковку и всадили... А уж гражданские жертвы – это, как говорится, сопутствующий ущерб, извините. Но пока ещё в это не верил никто, начальство посадило за эфиром следить, там рядом с Арбатской в бункере. И поначалу много чудного ловил... Сибирь молчала, зато другие отзывались. И подводные лодки отзывались, стратегические, атомные. Спрашивали, бить или не бить...Люди не верили, что Москвы больше нет. Капитаны первого ранга прямо в эфире как дети рыдали. Странно это, знаешь – когда прожжённые морские офицеры, которые за всю жизнь и слова одного цензурного не сказали, плачут, просят поискать, нет ли среди спасшихся их жены, дочерей... Пойди поищи их тут... А потом – все по-разному: кто говорил, всё теперь, не нашим, так и не вашим, пропади оно к чертям, и уходили к их берегам – весь боекомплект разряжать по городам. А другие – наоборот, решали: раз уж всё равно всё летит в тартарары, больше и воевать смысла не имеет. Зачем ещё людей убивать? Только это уже ничего тогда не решало. И тех, кто за семью отомстить решил, хватило. А лодки ещё долго отвечали. Они там по полгода под водой, на дежурстве находиться могли. Кого-то, конечно, вычислили, но всех найти не могли. Вот уж наслушался историй, до сих пор как вспомню – дрожь по коже. Но я всё не к этому. Поймал я однажды экипаж танка, который чудом при ударе уцелел – перегоняли они свою машину из части, или ещё что-то... Новое поколение бронетехники ведь от радиации защищало. И вот как их было там трое человек в этом танке, так и пошли они на полной скорости от Москвы на восток. Проезжали через горящие деревни, баб с собой каких-то подобрали – и дальше, на заправках соляры зальют, и снова в дорогу. Забрались в какую-то глухомань, где уже и бомбить-то нечего было, тут у них наконец горючее и вышло. Фон радиационный и там, конечно, был – будь здоров, но всё же не такой, как рядом с городами. Разбили они там лагерь, танк на пол-корпуса в землю вкопали – вышло у них вроде укрепления. Палатки рядом поставили, потом со временем землянки вырыли, генератор ручной устроили для электричества, и довольно долго так жили, вокруг этого танка. Я с ними года два чуть не каждый вечер разговаривал, все дела их семейные знал. Сначала у них спокойно всё было, хозяйство завели, дети у двоих родились... почти что нормальные. Боеприпасов у них хватало. Они там всякого насмотрелись, такие твари из лесу выходили, что он и описать-то их как следует не мог, этот лейтенант, с которым мы говорили. А потом пропали они. Я ещё с полгода их поймать пытался, но что-то у них случилось. Может, генератор или передатчик из строя вышли, а может, боеприпасы кончились...- задумчиво добавил караульный.
- Ты про Раменки говорил, - вспомнил его напарник, - что их разбомбили, и я подумал: вот сколько здесь уже служу, никто мне про Кремль сказать не может: как же так вышло, что он целым остался? Почему его не тронули? Вот уж там должны быть бункеры так бункеры...
- Кто тебе сказал, что не тронули? Ещё как тронули! – заверил его тот. – Его просто разрушать не хотели, потому что памятник архитектуры, ну заодно и новые разработки на нём испытали. Вот и получили мы... Уж лучше бы они его мегатоннами сразу стёрли, - он сплюнул на землю и замолчал.
Артём сидел тихонько, стараясь не отвлекать ветерана от воспоминаний. Редко когда ему удавалось услышать столько подробностей о том, как это происходило. Но пожилой караульный замолчал, задумавшись о чём-то своём, и в конце концов он, подождав, решился задать вопрос, который его и раньше уже занимал:
- А ведь в других городах тоже метро есть? Ну было, по крайней мере, я слышал. Неужели больше нигде людей не осталось? Вы когда связистом работали, никаких сигналов не принимали?
- Нет, ничего не было. Но ты, парень, прав, в Питере, к примеру, должны были люди спастись, у них станции в метрополитене глубоко залегали, некоторые ещё даже глубже, чем у нас тут. И устроено было так же. Помню, я туда ездил, когда молодой ещё был. У них там на одной линии выходов на пути не было, а стояли такие здоровенные железные ворота. Поезд приедет – и створки и у них вместе с дверями поезда открываются. Меня это очень тогда удивило, помню. Сколько не спрашивал – никто толком объяснить не мог, зачем оно так устроено. Один говорит – чтобы от наводнения защищало, другой – при строительстве на отделке сэкономили. А потом познакомился с метростроевцем одним, и он мне рассказал, что они пока эту линию строили, у них половину строительной бригады кто-то сожрал, да и в других бригадах тоже самое творилось. Только кости находили обглоданные и инструменты. Населению, понятное дело, ничего не сообщили, но двери эти чугунные по всей линии поставили, от греха подальше. А ведь это ещё когда было... Что уж там от радиации началось, и представить себе трудно.
Разговор оборвался: к заставе подошёл Мельник и с ним ещё один человек – невысокий и кряжистый, с массивной челюстью, обросшей короткой бородой, и глубоко посаженными глазами. Оба были уже в защитных костюмах и с большими рюкзаками за плечами. Мельник молча осмотрел Артёма и поставил ему под ноги большую чёрную сумку, и жестом указал ему на армейскую палатку.
Артём скользнул внутрь и, расстегнув молнию на сумке, достал из неё чёрный комбинезон вроде тех, что были на Мельнике и его напарнике, необычный противогаз с широким обзорным стеклом и двумя фильтрами по бокам, высокие шнурованные ботинки и, главное – новый автомат Калашникова с лазерным целеуказателем и складным металлическим прикладом. Это было оружие совершенно особенное, похожее Артём видел только у элитных подразделений Ганзы, патрулировавших линию на мотовозах. На дне лежал длинный фонарь и круглый шлем, обтянутый снаружи тканью.
Он не успел ещё переодеться, когда полог палатки приподнялся, и в неё пробрался брамин Данила. В руках у него была точно такая же безразмерная сумка на молнии. Оба изумлённо уставились друг на друга. Первым что к чему сообразил Артём.
- Наверх идёшь? Нас сопровождать? Искать то – не знаю что? – ехидно спросил он.
- Я-то знаю, - огрызнулся Данила, - а вот как ты это искать собираешься, понятия не имею.
- Я тоже, - признался Артём. – Мне сказали, потом объяснят... Вот, жду.
- А мне сказали, наверх ясновидящего отправляют, который должен почувствовать, куда идти.
- Это я-то ясновидящий? – фыркнул Артём.
- Старейшины считают, что у тебя дар, и что судьба у тебя особенная. Где-то в Завете есть предсказание, что должен явиться юноша, ведомый судьбой, который найдёт сокрытые тайны Великой Библиотеки. Найдёт то, что наша каста безуспешно пытается обнаружить последнее десятилетие. Старейшины уверены, что этот человек – ты.
- Это та книга, про которую ты говорил? – напрямик спросил Артём.
Данила долго не отвечал, потом наконец кивнул.
- Ты должен почувствовать её. Она спрятана не ото всех. Если ты действительно – тот самый «юноша, ведомый судьбой», тебе даже не придётся рыскать по книгохранилищам. Книга сама найдёт тебя, - он окинул Артёма испытующим взглядом и добавил нерешительно, - что ты попросил у них взамен?
Скрывать это смысла не было. Артёма только неприятно удивило то, что Данила, который должен был сообщить ему сведения, способные спасти ВДНХ от нашествия чёрных, ничего не знал об этой опасности и об условиях его соглашения со старейшинами. Вкратце он объяснил Даниле, в чём суть его договора, и какую катастрофу он пытается предотвратить. Тот внимательно выслушал его до конца, и когда Артём выходил из палатки, всё ещё стоял неподвижно и о чём-то думал.
Мельник и бородатый сталкер уже ждали их в полном боевом облачении, держа противогазы и шлемы в руках. Ручной пулемёт был сейчас у его напарника, а сам Мельник сжимал рукоятку такого же автомата, как тот, что достался Артёму. На шее у него висел прибор ночного видения.
Когда наружу вышел и Данила, они с Артёмом с важным видом оглядели друг друга, потом Данила подмигнул, и оба рассмеялись. Выглядели они сейчас как заправские сталкеры.
- Повезло... Сталкеры новичков, прежде чем на серьёзное дело посылать, за дровами наверх года два гоняют, а мы с тобой сразу в дамки! – шепнул Данила Артёму.
Мельник неодобрительно посмотрел на них, но ничего не сказал, и только дал знак идти за ним. Они подошли к арке перехода и, поднявшись по лестнице, остановились у ещё стены из бетонных блоков с небольшой бронированной дверью, которую охранял усиленный караул. Сталкер поздоровался с охраной и дал знак открывать. Один из солдат встал со своего места, подошёл к выходу, и потянул тугой засов. Толстая стальная створка мягко отошла в сторону. Мельник пропустил всех троих вперёд, отдал честь караульным, и вышел последним.
За дверью начиналась короткая – метра три – буферная зона между стеной и гермоворотами. Там несли дежурство ещё двое тяжеловооружённых солдат и офицер. Прежде чем отдать приказ о подъёме железного заслона, Мельник решил провести с новичками инструктаж.
- Значит, так. По дороге не болтать. Наверх когда-нибудь уже поднимались? Неважно... Дай карту, - обратился он к офицеру, - до самого вестибюля идёте за мной шаг в шаг, не сбиваться. По сторонам не смотреть. Не болтать. Когда выходим из вестибюля, не вздумайте проходить через турникеты, без ног останетесь. Продолжаете идти за мной, никакой самодеятельности. Потом я выйду наружу, Десятый – он указал на бородатого сталкера, - останется сзади, прикрывает вестибюль станции. Если на улице всё чисто, выходим - и сразу налево. Сейчас ещё пока не очень темно, на улице фонарями не пользоваться, чтобы не привлекать внимание. Про Кремль вам всё объяснили? Он будет справа, но одну башню видно прямо поверх домов, сразу как выходишь из метро. Ни в коем случае не смотреть на Кремль. Кто будет смотреть, получит затрещину лично от меня.
Так это правда, про Кремль и про правило сталкеров – не смотреть на него, что бы ни случилось, поражённо подумал Артём. Что-то вдруг зашевелилось в нём, какие-то обрывки мыслей, образов... Шевельнулось и затихло.
- Поднимаемся в Библиотеку. Доходим до дверей и ступеней. Я захожу первым. Если лестница свободна, Десятый держит её на прицеле, мы поднимаемся наверх, потом прикрываем Десятого, поднимается он. На лестнице не разговаривать. Если видите опасность – подаёте сигнал фонарём. Стрелять только в случае крайней необходимости. Выстрелы могут их привлечь.
- Кого? – не выдержал Артём.
- Как кого? – переспросил Мельник. – Кого ты вообще ожидаешь встретить в Библиотеке? Библиотекарей, понятное дело.
Данила сглотнул и побледнел. Артём посмотрел на него, потом на Мельника, и решил, что сейчас не время притворяться, что он знает всё на свете.
- А кто это?
Мельник удивлённо выгнул бровь. Его бородатый напарник закрыл рукой глаза. Данила смотрел в пол. Сталкер долго не сводил с Артёма вопрошающего взгляда, и когда наконец понял, что тот не шутит, невозмутимо сказал:
- Сам увидишь. Главное, запомни – ты можешь помешать им напасть, если будешь смотреть им в глаза. Прямо в глаза, понял? И не давай зайти со спины... Всё, двинулись! – он натянул противогаз, водрузил на голову шлем, и показал большой палец охране.
Офицер сделал шаг к рубильникам и открыл гермоворота. Стальной занавес медленно пополз вверх. Представление начиналось.
Мельник махнул рукой, показывая, что можно выходить. Артём толкнул прозрачную дверь вперёд, подняв автомат в правой руке, и выскочил на улицу. И хотя сталкер требовал от него следовать шаг в шаг, не отставая, послушаться его было невозможно.
...Сейчас небо было совсем другим, чем в тот раз, когда Артём видел его мальчишкой. Вместо безграничного прозрачно-синего пространства над головой низко висели плотные серые облака, и этот ватный потолок начинал сочиться первыми каплями осеннего дождя. Порывами налетал холодный ветер, Артём чувствовал его даже через ткань защитного комбинезона.
Здесь было поразительно, невообразимо много места – и справа, и слева, и впереди. Этот необозримый простор и завораживал, и нагонял непонятную, тревожную тоску. На долю секунды Артёму захотелось вернуться в вестибюль Боровицкой, под землю, почувствовать себя под защитой близких стен, окунуться в безопасность и уют замкнутого, ограниченного пространства. Справиться с этим гнетущим ощущением ему удалось, лишь заставив себя отвлечься на изучение ближайших домов.
Солнце уже зашло, и город постепенно погружался в грязноватый сумрак. Полуразрушенные и изъеденные за десятилетия кислотными ливнями скелеты невысоких жилых домов смотрели на него пустыми глазницами разбитых окон.
Город... Это было зрелище мрачное и прекрасное, и Артём, не слыша окриков, стоял неподвижно, зачарованно озираясь по сторонам. Он мог наконец сравнить действительность со своими снами и почти такими же расплывчатыми воспоминаниями из детства.
Рядом с ним замер и Данила, тоже, наверное, никогда прежде не поднимавшийся на поверхность. Последним из вестибюля станции вышел Десятый. Пытаясь привлечь внимание, он похлопал Артёма по плечу и показал ему рукой направо, туда, где вдалеке вырисовывался мощный силуэт увенчанного куполом собора.
- На крест посмотри, - прогудел через фильтры противогаза сталкер.
Сначала Артём ничего особенного не заметил и даже не увидел самого креста. И только когда от перекладины с протяжным леденящим кровь воплем, долетевшим до них за сотни метров, оторвалась гигантская крылатая тень, он понял, что тот имел в виду. За пару взмахов крыльев чудище набрало высоту в добрый десяток метров и затем стало планировать вниз широкими кругами, выискивая добычу.
- Гнездо у них там, - махнув рукой в его направлении, пояснил Десятый, - прямо на Храме Христа Спасителя. Хочешь – верь, хочешь – не верь.
Прижимаясь к стене, они двинулись ко входу в Библиотеку. Мельник вёл группу, держась на десяток шагов впереди, а Десятый отступал вполоборота, прикрывая тылы. Именно оттого, что оба сталкера отвлеклись, Артём и успел, ещё до того, как они поравнялись со статуей старика в кресле, бросить взгляд на Кремль.
Артём не собирался этого делать, но когда он увидел памятник, его словно тряхнуло, и в голове что-то прояснилось. На поверхность всплыл вдруг целый кусок вчерашнего сна. Но теперь ему не казалось, что это было только сон – привидевшаяся панорама и колоннада Библиотеки были точь-в-точь похожи на тот вид, который ему открывался сейчас. Значило ли это, что и Кремль выглядел так же, каким он отпечатался в его видениях?
На него никто не смотрел, даже Данилы не было рядом, он замешкался сзади, с Десятым. Сейчас или никогда, сказал себе Артём.
В горле у него пересохло, а в виски застучалась кровь.
Звезда на башне действительно сияла.
- Эй, Артём! Артём! – его кто-то тряс за плечо.
Оцепеневшее сознание с трудом оживало. В глаза ударил яркий свет от фонаря. Артём заморгал и закрылся ладонью. Он сидел на земле, привалившись спиной к гранитному постаменту памятника, а над ним склонились Данила и Мельник. Оба озабоченно глядели ему в глаза.
- Зрачки сузились, - констатировал Мельник. – Ну и как ты его проворонил? – недовольно спросил он у Десятого, стоявшего чуть поодаль и не спускавшего глаз с улицы.
- Там сзади что-то шумело, не мог спиной повернуться, - оправдывался сталкер. – Кто же знал, что он прыткий такой... Вон, чуть не до Манежа за минуту добрался... Так и ушёл бы. Хорошо, наш брамин спохватился, - он хлопнул по спине Данилу.
- Она светится, - слабым голосом сказал Артём Мельнику. – Она светится, - посмотрел он на Данилу.
- Светится, светится, - успокаивающе подтвердил тот.
- Тебе сказали не смотреть туда, балда? – зло бросил Артёму Мельник, убедившись, что опасность миновала, - ты будешь старших слушаться? – и отвесил ему подзатыльник.
Шлем несколько смягчил педагогический эффект, и Артём продолжал сидеть на земле, хлопая глазами. Выругавшись, сталкер схватил его за плечи, сильно встряхнул и поставил на ноги.
Артём начинал постепенно приходить в себя. Ему стало стыдно за то, что он не смог противостоять соблазну, и он стоял, разглядывая носки своих сапог, не решаясь посмотреть на Мельника. К счастью, у того не было времени читать ему морали: его отвлёк стоявший на перекрёстке Десятый. Знаком он подозвал напарника к себе, и, прижав палец к фильтру противогаза там, попросил молчать. Артём решил от греха подальше теперь всюду следовать за Мельником, и ни в коем случае не оборачиваться в сторону загадочных башен.
Подойдя к Десятому, Мельник тоже замер на месте. Бородатый указывал пальцем вдаль в направлении, противоположном Кремлю, где гнилыми клыками рассыпающихся от времени высоток ощерился Калининский проспект. Осторожно подойдя к ним, Артём выглянул из-за широкого плеча сталкера и сразу понял, в чём дело.
Прямо посреди проспекта, метрах в шестистах от них в сгущающихся сумерках он рассмотрел три неподвижных человеческих силуэта. Человеческих?.. На таком расстоянии Артём не стал бы ручаться, что это были именно люди, но роста они были обычного, и стояли на двух ногах. Это обнадёживало.
- Кто это? – хрипло прошептал Артём сталкерам, стараясь сквозь запотевающее от волнения стекло противогаза самостоятельно угадать в далёких фигурах людей или кого-либо из тех отродий, о которых ему доводилось слышать.
Мельник молча покачал головой, давая понять, что знает не больше него. Он направил на замерших существ луч своего фонаря и сделал им три круговых движения, а потом погасил его. В ответ вдалеке тоже вспыхнуло яркое пятно света, описало три круга и потухло.
Напряжение тут же спало, и наэлектризованная атмосфера разрядилась, Артём ощутил это ещё до того, как Мельник дал сигнал «отбой».
- Сталкеры, - пояснил тот. – Учти на будущее – три круга фонарём – наш опознавательный знак. Если тебе отвечают тем же – можешь смело идти навстречу, своего они не обидят. Если не светят вообще, или светят как-то не так - делай ноги. Немедленно.
- Но ведь если у них есть фонарь, значит это люди, а не твари какие-нибудь с поверхности, - возразил Артём.
- Неизвестно, что хуже, - отрезал Мельник, и, не давая больше никаких пояснений, двинулся по ступеням наверх, ко входу в Библиотеку.
Тяжёлая дубовая дверь чуть не в два человеческих роста высотой медленно, словно нехотя подалась вперёд, и истерически завизжали проржавевшие петли, на которых она была подвешена. Мельник проскользнул внутрь, прижав к глазам свой прибор ночного видения и удерживая автомат на весу одной рукой. Через секунду он дал остальным знак следовать за ним.
Впереди виднелся длинный коридор с искорёженными остовами железных вешалок по бокам – здесь когда-то находился гардероб. Вдалеке, в пробивающемся с улицы слабом свете гаснущего дня, вырисовывались белые мраморные ступени уходящей вверх широкой лестницы. До потолка было чуть ли не пятнадцать метров, и примерно посередине можно было различить кованую ограду галерей второго этажа. В холле стояла хрупкая тишина, гулко отзывавшаяся на каждый шаг.
Стены холла поросли чуть шевелящимся, словно дышащим, мхом, а с потолка свисали доходящие почти до земли странные лианоподобные растения в руку толщиной. Их стебли отсвечивали жирным блеском в лучах фонарей и были покрыты крупными уродливыми цветами, источавшими удушливый, кружащий голову аромат, настолько плотный, что его отголоски пробивались сквозь фильтры противогаза. Цветы тоже еле заметно покачивались, и Артём не взялся бы определить, движет ли ими ветер, влетающий сквозь разбитые окна второго этажа, или они перемещаются по своей воле.
- Что это? – тронув лиану рукой, спросил Артём у Десятого.
- Озеленение... – процедил тот. – Комнатные растения после облучения, вот что. Вьюнки. Доразводились, ботаники...
Ступая шаг за шагом за Мельником, они дошли до лестницы и под прикрытием Десятого начали подниматься, прижимаясь к левой стене. Идущий первым сталкер не спускал глаз с видневшегося впереди чёрного квадрата входа в другие помещения, остальные лучами своих фонарей облизывали мраморные стены и изъеденный ржавым мхом потолок.
Широкая мраморная лестница, на которой они стояли, вела на второй этаж вестибюля. Перекрытий над ней не было, и за счёт этого оба этажа вестибюля сливались в одно единое огромное пространство. Второй уровень вестибюля имел форму буквы П – в центре был проём, из которого поднималась лестница, а по краям располагались площадки с деревянными шкафчиками. Большая часть их была сожжена или сгнила, но некоторые выглядели так, словно люди пользовались ими ещё вчера. В каждом из них были сделаны сотни маленьких выдвижных ящиков.
- Картотека, - с благоговением оглядываясь вокруг, пояснил тихонько Данила. – На этих ящичках можно гадать. Посвящённые умеют. После ритуала нужно вслепую выбрать один из шкафов, потом наугад вытянуть ящик, и взять любую карточку. Если ритуал был проведён правильно, то название книги предскажет тебе будущее, предостережёт, или напророчит удачу.
На секунду Артёму захотелось подойти к ближайшему шкафчику и узнать, в какое отделение этой картотеки судеб его занесли. Но его внимание отвлекла гигантская паутина, растянутая на несколько метров у разбитого окна в дальнем углу. В тонких, но видимо, необычайно прочных волокнах застряла внушительных размеров птица, которая была ещё до сих пор жива и слабо подёргивалась. Того, кто сплёл эту чудовищную сеть, Артём, к своему облегчению, не обнаружил. Кроме них, в просторном вестибюле не было вообще ни души.
Мельник дал им знак остановиться.
- Теперь прислушайся, - обратился он к Артёму. – Слушай не то, что снаружи... Попытайся услышать то, что звучит у тебя внутри, в голове. Книга должна позвать тебя. Старейшины браминов думают, что она, скорее всего, находится на одном из ярусов Главного книгохранилища. Но фолиант может быть где угодно – в одном из читальных залов, на забытой библиотекарской тележке в коридоре, в столике смотрительницы... Поэтому, до того, как мы попытаемся пробраться в хранилище, постарайся уловить её голос здесь. Закрой глаза. Расслабься.
Артём зажмурился и стал напряжённо вслушиваться. В полной темноте тишина распадалась на десятки крошечных шумов – скрип деревянных полок, гуляющие по коридорам сквозняки, неясные шорохи, доносящееся с улицы завывание, долетающий из читальных залов звук, похожий на старческий кашель... Но ничего, похожего на зов, на голос, Артёму услышать не удалось. Он стоял так, замерев, пять, десять минут, тщетно задерживая дыхание, которое могло бы помешать ему вычленить из мешанины звуков, шедшими от мёртвых книг, голос, который подавала книга живая...
- Нет, - виновато покачал он головой, наконец открыв глаза. – Ничего нет.
Мельник ничего не сказал, промолчал и Данила, но Артёму удалось перехватить его разочарованный взгляд, который говорил сам за себя.
- Может быть, её здесь действительно нет. Значит, пойдём в книгохранилище. Скажем так, попытаемся туда попасть, - после минутной паузы решил сталкер и дал знак следовать за ним.
Он шагнул вперёд, в широкий дверной проём, в котором из двух створок на петлях оставалась только одна - обугленная по краям и изрисованная непонятными символами. За ним начиналась небольшая круглая комната с шестиметровым потолком и четырьмя выходами. Десятый прошёл вслед за ним, а Данила, пользуясь тем, что они его не видят, шагнул к ближайшему уцелевшему шкафу, и, потянув один из ящичков, вытащил из него карточку и пробежал по ней глазами, а потом, недоумённо скривившись, сунул её в нагрудный карман. Поняв, что Артём всё видел, он заговорщически прижал палец к губам и поспешил за сталкерами.
Стены круглой комнаты были тоже покрыты рисунками и надписями, а в углу стоял продавленный диван с изрезанной дермантиновой обивкой. В одном из четырёх проходов на полу лежал опрокинутый книжный стенд, из которого выпали несколько брошюр.
- Ни к чему не прикасаться! – предостерёг их Мельник.
Десятый опустился на диван, скрипнув пружинами. Данила последовал его примеру. Артём, как зачарованный, уставился на раскиданные по полу книги.
- Их никто не трогает... - пробормотал он. – У нас на станции библиотеку приходится крысиным ядом обрабатывать, иначе бы они всё съели... Здесь что, крыс нет? – спросил он, снова вспоминая слова Бурбона, что беспокоиться надо не тогда, когда крысы кишат вокруг, а когда их нет совсем.
- Какие ещё крысы? Что ты несёшь? – недовольно поморщился Мельник. – Откуда здесь крысы? Они всех крыс сто лет назад сожрали...
- Кто? – растерянно спросил Артём.
- Как кто? Библиотекари, разумеется, - объяснил Десятый.
- Так это звери или люди? – спросил Артём.
- Не звери, это точно, - задумчиво покачал головой тот и замолчал.
Находящаяся в глубине одного из проходов массивная деревянная дверь вдруг протяжно скрипнула. Оба сталкера мгновенно метнулись в стороны, спрятавшись за полуколонны, находившиеся по обе стороны от арки. Данила сполз с дивана на пол и откатился вбок. Артём последовал его примеру.
- Там дальше - Главный читальный зал, - шепнул ему брамин. – Они там иногда появляются...
- Хватит трепаться! – зло оборвал его Мельник. – Ты что, не знаешь, что библиотекари не переносят шума? Что он для них – как для быка красная тряпка?– он выругался и указал Десятому на двери читального зала.
Тот кивнул. Прижимаясь к стенам, они стали медленно продвигаться к огромным дубовым створкам. Артём и Данила не отставали от них ни на шаг. Первым внутрь зашёл Мельник. Прислонившись спиной к одной из дверей, и подняв автомат вверх стволом, он глубоко вдохнул, выдохнул, и резким движением толкнул створку плечом, одновременно наводя ствол на раскрывшийся чёрный зев Главного зала.
Через секунду все они были внутри. Зал оказался помещением неимоверных размеров, с потолком, теряющимся на двадцатиметровой высоте. Как и в вестибюле, с него свисали тяжёлые жирные лианы с цветами. Этим же чудовищным вьюном были оплетены и стены зала. С каждой стороны в стенах было проделано по шесть гигантских окон, причём в нескольких из них ещё уцелела часть стёкол. Однако освещение было очень скудным: лунные лучи с трудом пробивались сквозь густые переплетения жирно поблёскивавших стеблей.
Слева и справа раньше, видимо, шли ряды столов, за которыми сидели читатели. Большую часть из них растащили, некоторые сожгли или сломали, но ещё с десяток оставались нетронутыми – те, что стояли ближе к украшенной растрескавшимся панно противоположной стене, где в самом центре возвышалась плохо различимая в полумраке скульптура. Повсюду были прикручены пластиковые таблички с надписью «Соблюдайте тишину».
Тишина здесь стояла совсем не такая, как в вестибюле. Тут она была такая плотная, осязаемая, что казалось, её можно потрогать. Она словно наполняла собой весь этот циклопический зал, и нарушать её было как-то боязно.
Обшаривая фонарями пространство перед собой, они стояли так, пока Мельник не резюмировал:
- Ветер, наверное...
Но в это самое мгновение Артём заметил серую тень, мелькнувшую впереди между двумя разломанными столами и исчезнувшую в чёрном проломе в книжных стеллажах. Увидел её и Мельник. Приложив к глазам свой прибор ночного видения, он вытянул в руке автомат и, осторожно ступая по заросшему мхом полу, стал приближаться к тайному проходу.
Десятый двинулся вслед за ним, а Артём с Данилой, хоть им и дали знак оставаться на месте, не выдержали, и тоже последовали за сталкерами: стоять у входа одним было слишком страшно. При этом Артём не смог удержаться от того, чтобы окинуть восхищённым взглядом всё ещё сохраняющий крупицу своего былого величия зал. Это спасло жизнь не только ему самому, но и всем остальным.
По всему периметру на высоте нескольких метров помещение опоясывали галереи – неширокие проходы, огороженные деревянными перилами. С них можно было посмотреть в окна, а кроме того, в той стене, у которой они стояли, и в противоположной, по обе стороны от старинного панно, открывались двери в служебные помещения. Подняться на галереи можно было по парным лестницам, спускавшимся с двух сторон к читающей скульптуре с другой стороны, или по точно таким же ступеням, карабкающимся наверх от входа.
И именно по этим лестницам, спиной к которым они только что стояли, сейчас неспешно и совершенно бесшумно скользили вниз сгорбленные серые фигуры. Их было больше десятка – не до конца растворившихся в сумраке тварей, каждая из которых была бы ростом с Артёма, если не сгибалась бы почти вдвое, так что длинные передние лапы, поразительно напоминающие руки, чуть не касались пола. Передвигались существа на двух задних лапах, шагая вразвалку, но при этом удивительно ловко и неслышно. Издалека они больше всего напоминали горилл из учебника по биологии, по которому отчим пытался научить Артёма уму-разуму в детстве.
На все эти наблюдения у Артёма было не больше секунды. Как только луч его фонаря упал на одну из сгорбленных фигур, отбросив на стену за ней яркую чёрную тень, со всех сторон раздалось дьявольское верещание, и твари, больше не стараясь прятаться, хлынули вниз.
- Библиотекари! – закричал изо всех сил Данила.
- Ложись! – приказал Мельник.
Артём с Данилой кинулись на пол. Стрелять они не решались, помня предостережение сталкера, что выстрелы, как и любые громкие звуки, привлекают и раздражают библиотекарей. Их колебания развеял подлетевший и упавший рядом с ними Мельник, который сам первым открыл огонь. Несколько созданий с рёвом рухнули вниз, другие стремглав бросились в темноту, но только чтобы подкрасться поближе: через несколько мгновений одно из чудовищ неожиданно возникло всего в паре метров от них, и сделав долгий прыжок, попыталось вцепиться Десятому в горло. Падая на пол, тот успел срезать тварь короткой очередью.
- Бегите отсюда! Возвращайтесь в круглую комнату, и старайтесь пробиться в хранилище! Брамин должен знать, как туда идти, их учат! Мы останемся здесь, прикроем вас и попробуем отбиться, – бросил Артёму Мельник, и не обращая больше на него внимания, отполз к своему напарнику.
Артём дал Даниле знак, и оба, пригибаясь к земле, бросились к выходу. Один из библиотекарей прыгнул из темноты им навстречу, но его тут же смёл свинцовый шквал: сталкеры не упускали их из виду.
Выскочив из Главного читального зала, Данила кинулся обратно в большой вестибюль, откуда они пришли. У Артёма на мгновенье промелькнула мысль, что его напарник до того напуган библиотекарями, что пытается сбежать. Но Данила рвался не к лестнице, которая вела к выходу. Обогнув её, он помчался мимо уцелевших шкафчиков картотеки к противоположному концу вестибюля. Там помещение сужалось и заканчивалось тремя парами дверей – прямо и по бокам. Правая вела на лестницу, где царила абсолютная темнота. Здесь брамин наконец остановился и перевёл дух. Артём нагнал его только через несколько секунд - он никак не ожидал от своего напарника такой прыти. Замерев, оба прислушались. Сзади, из Главного зала, доносились выстрелы и крики. Сражение продолжалось. Кто в нём возьмёт верх, было неясно, и терять время, ожидая исхода боя, они не могли.
- А почему мы возвращаемся? Почему мы сначала в обратную сторону шли? – спросил, переведя дух, Артём.
- Не знаю, куда они нас вели, - пожал плечами Данила. – Может, они по другому пути идти собирались. Нас старейшины только одному учили, и он в хранилище именно с этой стороны вестибюля ведёт. По лестнице теперь, на один этаж подняться, потом по коридору, опять по лестнице, потом через запасную картотеку, и мы в хранилище.
Он направил автомат в темноту и шагнул на лестничную клетку. Артём последовал за ним, освещая лучом себе дорогу.
Посреди лестницы уходила этажа на три вниз и на столько же вверх лифтовая шахта. Когда-то она была, видимо, застеклена, из чугунного каркаса местами до сих пор торчали острые стеклянные осколки, матовые от накопившейся за десятилетия пыли. Квадратный колодец шахты огибали подгнившие деревянные ступени лестницы, забросанные битым стеклом, стреляными гильзами и засохшими кучками чьего-то помёта. Перил не было и в помине, и Артёму пришлось жаться к стене и тщательно смотреть себе под ноги, чтобы не поскользнуться и не угодить в проём.
Они поднялись на один этаж и оказались в небольшой квадратной комнате. Отсюда тоже открывались три прохода, и Артём начал отдавать себе отчёт, что без проводника вряд ли сможет выбраться из этого лабиринта. Левая дверь вела в широкий тёмный коридор, до конца которого луч фонаря даже не доставал. Правая была закрыта и почему-то заколочена досками крест-накрест, а сажей на стене рядом с ней было написано: «Не открывать! Смертельная опасность!». Данила повёл его за собой прямо, в убегающий под углом проход, за которым открывался ещё один коридор, но более узкий и полный новых дверей. Через него брамин продвигался уже не так стремительно, часто останавливался и прислушивался. Пол здесь был выстелен паркетом, а на выкрашенных в жёлтый цвет стенах, как и везде в Библиотеке, висели зловещие таблички «Соблюдайте тишину». За теми дверьми, что были распахнуты, виднелись комнаты и разорённые рабочие кабинеты. Из-за закрытых иногда доносилось шуршание, а один раз Артёму показалось, что он услышал шаги. Судя по лицу его напарника, ничего хорошего это не предвещало, и оба поспешили убраться оттуда как можно скорее.
Потом, как и предполагал Данила, справа появился выход на новую лестничную клетку. По сравнению с темнотой залов, здесь было довольно светло – в стенах на каждом пролёте были сделаны окна. Из них с высоты пятого этажа был виден двор, хозяйственные постройки, обгоревшие каркасы каких-то технических устройств. Но долго рассматривать двор Артёму не удалось: из-за угла здания, в котором они находились, вынырнули две серые скособоченные фигуры. Они медленно побрели через двор, словно что-то разыскивая. Неожиданно одна из них замерла на месте, подняла голову, и, как показалось Артёму, взглянула прямо на то окно, из которого он смотрел. Отпрянув, Артём присел на корточки. Ему не пришлось объяснять своему напарнику, что к чему - тот и сам всё понял.
- Библиотекари? – шепнул он испуганно, тоже приседая, чтобы его не было видно с улицы.
Артём молча кивнул. Данила зачем-то протёр рукой плексиглас на своём противогазе, будто это могло помочь ему осушить вспотевший от волнения лоб, потом собрался с мыслями и заспешил по лестнице наверх, таща за собой и Артёма. Один пролёт вверх, потом снова извилистые коридоры... Наконец брамин в нерешительности остановился перед несколькими дверями.
- Про это место я ничего не помню, - растерянно сказал он. – Здесь должен быть вход в запасную картотеку. Но про то, что проходов несколько, нам никто не говорил.
Он задумался, потом несмело подёргал за ручку одну из дверей. Она была заперта. Закрытыми оказались и остальные выходы. Данила непонимающе, словно отказываясь верить, помотал головой и потянул ручки ещё раз. Вслед за ним попробовал и Артём, но тоже безрезультатно.
- Закрыто, - с тупым выражением на лице констатировал он.
Данила вдруг мелко затрясся, так, что Артём, испуганно оглядев его, на всякий случай отступил от своего напарника на шаг. Но тот просто смеялся.
- А ты постучи! – предложил он Артёму, и всхлипнув, добавил, - извини, наверное, истерика уже началась.
Артём почувствовал, как неуместный смех разбирает и его. Сказывалось напряжение, накопившееся в нём за последний час, и как он ни сдерживался, глупое хихикание прорвалось наружу. С минуту оба стояли, прислонившись спиной к стене и хохотали.
- Постучи! – повторил Артём, держась за живот, и жалея, что не может снять противогаз и вытереть слёзы.
Он шагнул к ближайшей двери и три раза стукнул по дереву костяшками пальцев.
А через секунду три ответных гулких удара раздались с обратной её стороны. В горле у Артёма мгновенно пересохло, сердце бешено заколотилось в груди. Именно в эту секунду за дверью кто-то стоял, слушая их смех и выжидая. Чего? Данила бросил на него обезумевший от страха взгляд и попятился от двери. А с другой её стороны кто-то снова застучал, всё громче и требовательней.
И тогда Артём сделал то, чему его научил однажды Сухой. Оттолкнувшись от стены, он ногой ударил в замок соседней двери. На успех он не рассчитывал, но дверь с грохотом распахнулась. Стальной механизм замка был с мясом вырван из трухлявого дерева.
Помещение, начинавшееся сразу за этой дверью, ничем не напоминало все остальные комнаты и коридоры Библиотеки, через которые они сегодня прошли. Почему-то здесь было очень влажно и душно, а в свете фонарей стало видно, что весь небольшой зал густо зарос странными растениями. Толстые стебли, тяжёлые маслянистые листья, смесь запахов - настолько густая, что пробивающаяся даже сквозь фильтры противогаза, покрытый переплетениями корней и стволов пол, шипы, цветы... Некоторые из них уходили своими корнями в сохранившиеся или расколотые цветочные горшки и кадки. Знакомые уже лианы обвивали и поддерживали ряды деревянных шкафчиков – таких же, как в большом вестибюле, но из-за высокой влажности прогнивших насквозь – это стало ясно, как только Данила попытался открыть один из выдвижных ящиков.
- Запасная картотека, - облегчённо выдохнув, сообщил он Артёму. - Теперь уже недалеко.
Сзади снова донёсся стук в дверь, а потом кто-то осторожно, словно пробуя, подёргал за дверную ручку. Раздвигая стволами автоматов лианы и стараясь не споткнуться, зацепившись за ползущие по полу корни, они поторопились пробраться через этот зловещий сад, спрятанный в глубине Библиотеки. С другой стороны зала находилась ещё одна дверь, на этот раз не запертая. Последний коридор, и они наконец остановились. Они были в хранилище, это сразу чувствовалось. В воздухе стояла книжная пыль; библиотека спокойно дышала, чуть слышно шелестя миллиардами страниц. Артём осмотрелся вокруг, и ему показалось, что чувствует любимый с детства запах старых книг. Он вопросительно посмотрел на Данилу.
- Всё, пришли, - подтвердил тот, и добавил с надеждой в голосе, - Ну, как?
- Ну так... Страшно, - не сообразив сразу, чего от него хотел напарник, признался Артём.
- Книгу не слышишь? – уточнил брамин. – Отсюда её голос должен более отчётливо звучать...
Артём закрыл глаза и постарался сосредоточиться. В голове у него было пусто и гулко, словно в заброшенном туннеле. Простояв так пару минут, он снова начал различать разные мелкие шумы, которые заполняли здание Библиотеки – но ничего, похожего на голос, на зов, ему услышать не удалось. Хуже того, он ровным счётом ничего и не чувствовал – и даже если он мог предположить, что «голос», о котором говорил Данила и другие брамины, на самом деле – всего лишь неуклюжая попытка описать ощущения совсем другого рода, дела это никак не меняло.
- Нет, ничего не чувствую, - развёл он руками.
- Ладно... Пойдём на другой ярус, их здесь девятнадцать. Будем искать, пока не найдём. С пустыми руками нам лучше не возвращаться, - помолчав, вздохнул Данила.
Выйдя на служебную лестницу, они поднялись по бетонным ступеням на несколько этажей, прежде чем попытать счастья ещё раз. На этом ярусе всё было похоже на то место, куда они пришли вначале: средних размеров комната с застеклёнными окнами, несколько канцелярских столов, привычная уже поросль на потолке и в углах, и два расходящиеся в разные стороны коридора, заполненные бесконечными рядами книжных полок по обе стороны от узкого прохода. Потолок и в комнате, и коридорах был давяще низкий, чуть больше двух метров, и после невероятного простора вестибюля и Главного читального зала казалось, что не только протиснуться между полок, между полом и потолком, но даже и дышать здесь как-то нелегко. Стеллажи были плотно заставлены тысячами разнообразных книг, причём многие из них казались совершенно нетронутыми и прекрасно сохранившимися – должно быть, Библиотека строилась так, что даже когда люди забросили её, в ней оставался свой, особенный микроклимат. От такого сказочного богатства Артём ненадолго даже забыл, зачем он здесь, и углубился в один из рядов, осматривая корешки и с благоговением проводя по ним ладонью. Решивший, что его напарник, наконец, услышал то, ради чего его сюда отправили, Данила сначала не мешал ему, но потом наконец понял, в чём дело, и довольно грубо схватив Артёма за руку, потянул дальше.
Три, четыре, шесть коридоров, сотня, вторая стеллажей, тысячи и ещё тысячи книг, вырываемые из кромешной тьмы хранилища жёлтым пятном света, следующий ярус, ещё один... Всё тщетно. Артём не ощущал ровным счётом ничего такого, что можно было бы принять за голос, за зов. Вообще ничего необычного. Он вспомнил, что если брамины на заседании Совета Полиса посчитали его за избранного, наделённого особым даром, ведомым судьбой, то у военных нашлось собственное объяснение его видениям: галлюцинации.
На последних этажах он что-то начал чувствовать, но совсем не то, что ожидал и чего хотел. Это было неясное ощущение чьего-то присутствия, чем-то напомнившее ему пресловутый страх туннелей. Хотя все ярусы, на которых они побывали, казались совершенно покинутыми, и ни следа библиотекарей или других созданий здесь заметно не было, именно здесь всё время хотелось обернуться, чудилось, что сквозь книжные полки за ними кто-то внимательно наблюдает...
...Данила тронул его за плечо и направил фонарь на свой ботинок. Длинный шнурок, который брамин не умел завязывать по-особому, тащился за ним по полу.
- Я завяжу пока, посмотри, что впереди, может услышишь всё-таки, - шёпотом попросил он у Артёма и присел на корточки.
Артём кивнул и продолжил медленно, шаг за шагом, продвигаться вперёд, ежесекундно оглядываясь назад, на Данилу. Тот мешкал: завязывать скользкий шнурок пальцами в толстых перчатках было непросто. Проходя вперёд, Артём, освещал сначала открывавшийся справа бесконечный ряд книг, потом резким движением переводил луч налево, силясь высмотреть в рядах пыльных и покоробившихся от времени книг перекошенные серые тени библиотекарей. Удалившись от своего напарника метров на тридцать, Артём вдруг отчётливо услышал шорох в двух рядах впереди. Автомат был уже наготове, и, прижав фонарь к стволу, Артём в один прыжок оказался у того коридора полок, где, по его расчётам, должен был кто-то скрываться.
Два ряда забитых доверху томами полок, уходящие в перспективу. Пустота. Луч метнулся влево – вдруг враг скрывается там, в противоположном направлении этой бесконечности? Пустота.
Артём затаил дыхание, стараясь вслушаться в малейший шум. Ничего, только призрачный шелест страниц. Он вернулся в проход и посветил туда, где со шнурками слишком долго возился Данила. Пусто. Пусто?!
Не разбирая дороги, Артём бросился назад. Пятно света от его фонаря бешено скакало из стороны в сторону, выхватывая из темноты один за другим одинаковые ряды полок. Где же он остался? Тридцать метров... Приблизительно тридцать метров, он должен был быть здесь... Никого. Куда он мог подеваться, не предупредив Артёма? Почему не сопротивлялся, если на него напали? Что произошло? Что вообще с ним могло произойти?
...Нет, он уже вернулся слишком далеко назад. Данила должен был оставаться намного ближе к нему... Но его нигде не было! Артём почувствовал, что перестаёт отдавать себе отчёт в своих действиях, и его начинает охватывать паника. Остановившись на том месте, где он оставил Данилу перешнуровывать ботинок, Артём обессиленно прислонился спиной к торцу полки, когда из глубины книжного ряда послышался тихий нечеловеческий голос, срывающийся в жутковатый клёкот:
- Артём...
Задыхаясь от страха, почти ничего не видя сквозь запотевшее стекло противогаза, Артём резко обернулся в ту сторону, откуда его позвали, и, пытаясь поймать коридор в прыгающий прицел автомата, пошёл на голос.
- Артём...
Теперь это было совсем близко. Неожиданно сквозь полки прорезался тонкий веер света, проникающего между неплотно стоящих книг на уровне пола. Лучи перемещались назад и вперёд, словно кто-то водил фонариком влево-вправо, влево-вправо... Артёму послышалось позвякивание металла.
- Артём... – почти неслышный, на этот раз это был обычный шёпот, и голос, несомненно, принадлежал Даниле.
Артём обрадованно сделал широкий шаг вперёд, надеясь увидеть своего напарника, и тут в двух шагах от него раздалось то зловещее горловое клекотание, которое он и слышал вначале. Луч фонаря продолжал бессмысленно блуждать по полу туда-сюда.
- Артём... - позвал его и этот странный голос.
Артём шагнул ещё раз, кинул взгляд направо и почувствовал, как от увиденного там зашевелились волосы у него на голове.
Ряд полок здесь прерывался, и в образовавшейся нише на полу сидел в луже крови Данила. Шлема и противогаза на нём не было, и хотя лицо у него было бледным, как у мертвеца, открытые глаза смотрели осознанно, губы старались сложить какие-то слова. А за спиной у него, наполовину сливаясь с мраком, пряталась серая сгорбленная фигура. Длинная, поросшая жёсткой серебристой шерстью, костлявая рука – не лапа, а именно рука – но с мощными загнутыми когтями, задумчиво перекатывала оброненный и лежащий в полуметре от Данилы фонарь. Вторая была погружена в его распоротый живот.
- Ты пришёл... – прошептал Данила.
- Ты пришёл... – точно воспроизводя его интонацию, проскрежетал голос за его спиной.
- Библиотекарь... Сзади. Мне всё равно конец. Стреляй, убей его, - попросил слабеющим голосом Данила.
- Стреляй – убей его, - повторила тень.
Фонарь в очередной раз неспешно покатился по полу налево, чтобы потом вернуться на место и повторить весь цикл ещё раз. Артём почувствовал, что сходит с ума. В голове крутились слова Мельника о том, что звуки выстрелов могут привлечь к нему кошмарных тварей.
- Уходи, - попросил он библиотекаря, не надеясь впрочем, что тот поймёт его.
- Уходи, - почти ласково раздалось в ответ, а когтистая рука продолжила что-то перебирать в Данилином животе, от чего тот негромко застонал, а из уголка рта прочертила к подбородку жирную линию капля крови.
- Стреляй! – собрав силы, чуть громче сказал Данила.
- Стреляй! – потребовал библиотекарь из-за его спины.
Убить своего нового товарища самому и привлечь этим других чудовищ, или оставить Данилу умирать здесь и бежать, пока не поздно? Спасти его уже вряд ли удастся, распоротый живот и вываливащиеся внутренности оставляли брамину меньше часа.
Из-за откинутой назад Данилиной головы показалось сначала заострённое серое ухо, а за ним - огромный зелёный глаз, искрящийся в свете фонаря. Библиотекарь медленно, как-то стеснительно, выглянул из-за его умирающего напарника, и его глаза искали глаза Артёма. Не отворачиваться. Смотреть прямо туда, прямо на него, прямо в зрачки... Звериные, вертикальные зрачки. И как странно было видеть в этих жутких, невозможных глазах отблески разума!
Сейчас, вблизи, библиотекарь уже ничем не напоминал гориллу, да и вообще обезьяну. Вся его хищная морда заросла шерстью, полная длинных клыков пасть доходила чуть не до ушей, а глаза были такого размера, что делали тварь не похожей ни на одно из животных, которых Артём видел живьём или на картинках.
Ему показалось, что это продолжалось целую вечность. Нырнув во взгляд чудовища, он уже никак не мог оторваться от его зрачков. И только когда Данила издал протяжный глухой стон, Артём пришёл в себя и, направив крошечное красное пятнышко прицела прямо в низкий заросший серой шерстью лоб библиотекаря, переключил автомат на одиночный режим стрельбы. Услышав негромкий металлический щелчок, тварь зло зашипела и снова спряталась за спиной у Данилы.
- Уходи... – вдруг проклетокала она оттуда, точно повторяя услышанную от Артёма интонацию.
Артём ошалело замер. На сей раз библиотекарь не отзывался эхом на его слова, он будто запомнил их, понял их смысл. Могло ли такое быть?
- Артём... Пока я ещё говорить могу... – собравшись с силами и пытаясь сфокусировать на нём свой мутнеющий с каждой минутой взгляд, заговорил Данила. - У меня в нагрудном кармане – конверт... Сказали тебе передать, если ты Книгу найдёшь.
- Но я же ничего не нашёл, - помотал головой Артём.
- Ничего не нашёл, - подтвердил жуткий голос из-за спины Данилы.
- Не важно... Я же знаю, зачем ты на это пошёл. Ты же не для себя... Вдруг, это тебе поможет. А мне уже всё равно, выполнил я приказ, или нет... Главное, запомни – в Полис тебе уже нельзя... Если они узнают, что ты ничего не смог достать... И военные если узнают... Иди через другие станции. Теперь стреляй, а то очень больно. Я больше не хочу.
- Не хочу... больно... – путая слова, повторил за ним с присвистом библиотекарь, и его рука сделала резкое движение в распоротом животе Данилы, отчего тот судорожно дёрнулся и почти во весь голос закричал.
Больше смотреть на это Артём не мог. Плюнув на все предосторожности, он снова переключился на автоматический огонь и, зажмурившись, нажал на спусковой крючок и полоснул очередью и по своему напарнику, и по скрывавшейся за его телом бестии. Неожиданно громкий грохот в клочья разорвал густую тишину Библиотеки, за ним последовало пронзительное верещание, потом все звуки оборвались: пыльные книги, как губка, впитали в себя их эхо. Когда Артём снова открыл глаза, всё уже было кончено.
Подойдя на шаг ближе к библиотекарю, уронившему разможженную свинцом голову на плечо своей жертвы и даже после смерти робко прячущемуся за её спину, Артём осветил фонарём эту жуткую картину, чувствуя как стынет в его жилах кровь, а ладони потеют от напряжения. Потом он брезгливо толкнул библиотекаря носком ботинка, и тот тяжело повалился назад. Он был мёртв, сомнений не оставалось.
Стараясь не смотреть на превратившееся в кровавое месиво лицо своего напарника, Артём начал поспешно расстёгивать молнию на его защитном костюме. Одежда быстро пропитывалась густой чёрной кровью, и в прохладном воздухе книгохранилища от неё поднимался прозрачный пар. Артём почувствовал, как его начинает тошнить. Нагрудный карман... Пальцы в тостых защитных перчатках неуклюже пытались расстегнуть пуговицу, и он вспомнил, что такие перчатки, может, и задержали Данилу на минуту, которая стоила ему жизни.
Вдалеке отчётливо послышался шорох, а потом шлёпание босых ступней по коридору. Артём нервно обернулся, обвёл лучом фонаря проходы, и, убедившись, что рядом с ним пока никого нет, продолжил бороться с пуговицей. Она наконец поддалась, и вглубине кармана ему удалось негнущимися пальцами нашарить тонкий конверт из серой бумаги, завёрнутый в прошитый пулей полиэтиленовый пакет.
Кроме него, в кармане Артём нашёл и залитую кровью картонную карточку, наверное, ту самую, что Данила вытащил из ящика картотеки в вестибюле. На ней было напечатано: «Шнурков Н.Е. Орошение и перспективы земледелия в Таджикской ССР. Душанбе, 1965»
Шлёпание и невнятное бормотание теперь послышались где-то совсем неподалёку. Времени больше не оставалось. Подобрав Данилин автомат и фонарь, выпавший из клешней библиотекаря, Артём сорвался с места, и, почти не разбирая дороги, бросился назад, мимо нескончаемых рядов книжных полок, так быстро, как только мог. Он не знал точно, преследуют ли его: топот собственных сапог и стук крови в ушах не давали ему вслушаться в звуки за спиной.
Только выскочив на лестничную клетку и бросаясь кубарем вниз по бетонным ступеням, он вспомнил, холодея, что не знает даже, на каком этаже расположен вход, через который они попали в хранилище. Можно было, конечно, спуститься до первого этажа, и, выбив стекло на лестничной площадке, выпрыгнуть через окно во двор... На секунду задержавшись, Артём выглянул на улицу.
... Прямо посреди двора, задрав морды вверх, неподвижно стояли и смотрели на окна – и кажется, прямо на него – сразу несколько серых чудовищ. Каменея, Артём прижался к боковой стене и стал тихонько спускаться дальше. Зато теперь, когда он перестал грохотать своими сапогами по лестнице, ему стало слышно, как сверху по бетону шлёпают чьи-то босые ступни, всё громче и громче. И тогда, уже совсем потеряв надо собой контроль, он снова стремглав кинулся вниз.
Выскакивая на очередном ярусе, чтобы судорожно оглядеться в поисках знакомой двери, не находя её и бросаясь дальше, замирая и зажимаясь в тёмные углы, когда ему казалось, что поблизости слышатся чьи-то шаги, отчаянно озираясь среди глухих и низких проходов, и снова выскакивая на лестницу, чтобы спуститься на этаж ниже, или подняться на два яруса выше – вдруг просмотрел? – понимая, что тем дьявольским шумом, с которым он отчаянно пытался найти выход из этого лабиринта, он привлечёт всех населяющих его чудовищ, но не в силах заставить себя успокоиться – он безуспешно и бессмысленно пытался отыскать выход. Пока в очередной раз решив вернуться на лестничную клетку, он с ужасом не различил на фоне выбитого окна знакомый полусогнутый силуэт. Артём попятился назад, нырнув в первый попавшийся проход, прислонился спиной к стене, навёл ствол на проём, откуда, по его расчётам, был должен появиться библиотекарь, и затаил дыхание...
Тишина.
Бестия или не решилась преследовать его в одиночку, или сама выжидала, пока Артём совершит оплошность и выйдет из своего укрытия обратно. Но возвращаться было необязательно, проход вёл и дальше. Поразмыслив секунду, Артём начал спиной отступать от проёма, не спуская его с прицела.
Коридор заворачивал вбок, но в том самом месте, где начинался поворот, в стене чернел провал, всё вокруг было усыпан осколками кирпичей и припорошено извёсткой. Повинуясь импульсу, Артём шагнул внутрь и оказалался в комнате, полной разломанной мебели. По полу были разбросаны куски фото- и киноплёнок. Впереди виднелась приоткрытая дверь, из-за которой на пол падал узкий клин бледного лунного света. Осторожно ступая по предательски скрипящему паркету, Артём пробрался к двери и выглянул наружу.
Не узнать это помещение было невозможно, хотя сейчас он оказался в противоположном его конце. Внушительная скульптура читающего человека, невероятной высоты потолок и громадные окна, дорожка ведущая к причудливому деревянному порталу выхода и нарушенные ряды читательских столиков по бокам – без сомнения, он находился в Главном читальном зале. Он стоял на огороженной деревянной балюстрадой узкой галерее, которая опоясывала зал на четырёхметровой высоте. Именно с этой галереи спускались к ним библиотекари. Было совершенно непонятно, каким образом ему удалось выйти сюда из хранилища, да ещё и с другой стороны, минуя весь маршрут, который они прошли с Данилой, чтобы туда попасть. Но времени размышлять об этом не было. Библиотекари могли идти за ним по пятам.
Артём сбежал вниз по одной из двух симметричных лестниц, ведших к пьедесталу памятника, и бросился к дверям. Недалеко от резной деревянной арки выхода на полу были распластаны несколько скрюченных агонией тел библиотекарей, и, минуя место схватки, Артём чуть не упал, поскользнувшись в луже постепенно загустевающей крови.
Нехотя подалась тяжёлая дверь, и сразу же ему в глаза ударил яркий белый луч. Вспомнив наставления Мельника, он схватил свой собственный фонарь вправую руку и торопливо описал им тройную окружность, подавая знак, что идёт с мирными намерениями. Слепивший его луч тут же ушёл в сторону, и Артём, демонстративно закинув автомат за спину, медленно пошёл вперёд к круглой комнате с колоннами и диваном, пока не зная, кого ему предстоит встретить.
Ручной пулемёт стоял на раскрытых сошках на полу, а Мельник склонился на своим напарником. Десятый полусидел-полулежал с закрытыми глазамии на дермантиновом диване и коротко постанывал. Его правая нога была неестественно вывернута, и приглядевшись, Артём понял, что она сломана в колене и согнута - не назад, а вперёд. Как такое могло произойти, и какой силой должен был обладать тот, кто смог так изувечить дюжего сталкера, он себе представить не мог.
- Где твой напарник? – бросил Артёму Мельник, искоса взглянув на него, и тут же снова продолжив осматривать Десятого.
- Библиотекари... В хранилище. Напали, - попробовал объяснить Артём. Почему-то ему не хотелось рассказывать, что Данилу убил он сам, пусть и сделал это из милосердия.
- Книгу нашёл? – так же отрывисто спросил сталкер.
- Нет, - Артём помотал головой, - ничего я там не слышал и не чувствовал.
- Помоги-ка мне его поднять... Нет, лучше возьми его рюкзак, да и мой тоже. Видишь, как ему ногу... Чуть вообще не оторвали. Теперь его только на закорках нести можно, - кивнул Мельник на Десятого.
Артём собрал всё снаряжение. Теперь ему надо было тащить на себе больше двадцати пяти килограммов. Но Мельнику, с трудом взвалившему на плечи обмякшее тело его напарника, приходилось куда сложнее, утешал себя Артём. Они медленно двинулись к выходу. Библиотекарей до самых дверей они больше не видели, но когда Артём распахнул тяжёлые деревянные двери, пропуская покряхтывающего сталкера, из глубины Библиотеки донёсся последний клекочущий вопль, полный ненависти и тоски. Артём почувствовал, как по коже опять бегут мурашки, и поспешил захлопнуть дверь. Теперь главное было поскорее добраться до метро.
- Глаза опусти! – приказал ему Мельник, когда они показались на улицу. – Звезда сейчас прямо перед тобой будет. Не вздумай смотреть поверх крыш...
Артём послушно уставился в землю. Тащить три рюкзака, два автомата и ручной пулемёт было непросто, но Десятый весил куда больше, и они не раз останавливались отдышаться, пока преодолели двести метров до спуска на Боровицкую. Однако войти в метро сталкер Артёму не дал.
- В Полис тебе теперь нельзя. Книги у тебя нет, проводника ты их потерял, - аккуратно, почти нежно опустив на землю своего раненого товарища, тяжело дыша, выговорил Мельник. – Браминам это вряд ли понравится. И главное, это значит, что никакой ты не избранный, и секреты свои они доверили не тому. Вернёшься в Полис - пропадёшь без вести. У них там есть специалисты, даром что интеллигенция. И даже я тебя защитить не смогу. Тебе теперь уходить надо. К Смоленской лучше всего. Там по прямой идти, домов мало, в переулки углубляться необходимости нет. Может, доберёшься. Если до восхода успеешь.
- Какого восхода? – спросил, неудоумевая, Артём. Известие, что ему одному придётся пробираться по поверхности к другой станции метро, до которой, судя по карте, было километра два, было для него, как удар обухом по голове.
- Солнца. Люди – животные ночные, и днём им лучше на поверхность не показываться. Там такое из развалин вылезает на солнышке погреться, что сто раз пожалеешь, что сунулся. Я уже про свет и не говорю – ослепнешь в два счёта, и очки тёмные не спасут.
- Но как же я один пойду? – всё ещё не веря своим ушам, спросил Артём.
- Да ты не бойся... Там по прямой всё время. Выйдешь на Калининский – и иди по нему, никуда не сворачивая. На дорогу не выходи, но и к домам сильно не прижимайся, там везде живут. Иди так, пока не дойдёшь до пересечения со вторым широким проспектом, это будет Садовое Кольцо. По нему – налево, до квадратного здания, облицованного светлым камнем... Там Дом моды когда-то был... А за ним будет такая жёлтая арка, на которой написано «Станция метро Смоленская». Ты в неё поворачивай, очутишься на маленькой площади, вроде внутреннего двора, там саму станцию и увидишь. Если всё спокойно будет, пробуй спуститься вниз. У них там один вход открыт и охраняется, для своих сталкеров держат. Постучись в ворота вот так: три коротких – один долгий – три коротких. Должны открыть. Скажи, от Мельника, и жди меня там. Десятого сдам в лазарет, и сразу выйду. До полудня буду. Я сам тебя найду. Автоматы оба себе оставь, неизвестно, как всё обернётся.
- Но по карте есть ведь другая станция, ближе... Арбатская, - вспомнил Артём название.
- Есть такая станция. Но идти к ней не надо. Да тебе и самому не захочется. Будешь проходить мимо – держись другой стороны улицы, двигайся быстро, но не беги. Всё, не теряй времени! – заключил он и подтолкнул Артёма к выходу из вестибюля.
Артём больше не пытался спорить. Перекинув один автомат через плечо, он взял второй наизготовку, вышел на улицу, и заспешил обратно к памятнику, прикрывая правой рукой, словно шорами, глаза, только чтобы не увидеть случайно манящее сияние кремлёвских звёзд.
Глава 14
Не доходя до каменного старика в кресле, Артём свернул налево, чтобы срезать угол улицы по ступеням Библиотеки. Проходя мимо, он ещё раз окинул взглядом величественное здание, и его пробрал озноб: Артём вспомнил о его жутких обитателях. Сейчас Библиотека снова погрузилась в мрачное безмолвие. Хранители царившей в ней тишины, наверное, разбрелись по тёмным углам, зализывая раны после бесцеремонного вторжения и готовясь отплатить за него следующим искателям приключений.
Перед глазами встало бледное, обескровленное лицо Данилы. Почему-то Артёму подумалось, что брамин всегда панически боялся этих тварей и даже отказывался о них разговаривать. Чувствовал, что ему уготовано? Видел собственную смерть в своих ночных кошмарах? Его тело так и останется навсегда лежать в книгохранилище, в обнимку с убившим его библиотекарем. Конечно, если эти твари брезгуют падалью... Артёма передёрнуло. Сможет ли он когда-нибудь забыть, как погиб его напарник, который всего за двое суток почти стал ему другом? Ему казалось, что Данила будет ещё долго тревожить его сны, пытаясь снова и снова заговорить с ним по ночам, складывая невнятные слова своими окровавленными и непослушными губами.
Выйдя на широкий проспект, Артём поспешно перебрал в уме все инструкции, которые ему дал Мельник. Двигаться прямо, никуда не сворачивая, до пересечения Калининского с Садовым Кольцом... Интересно, как он сможет угадать, какая из улиц – это самое Кольцо? Не выходить на середину дороги, но и не прижиматься к стенам домов, а главное – успеть добраться до Смоленской до восхода солнца.
Знаменитые многоэтажки Калининского, которые Артём знал по пожелтевшим туристическим открыткам с видами Москвы, начинались в полукилометре от того места, где он стоял. Пока по сторонам улицы шли невысокие особняки, за долгим рядом которых она изгибалась влево и именно за этим изгибом перетекала в сам Новый Арбат. Очертания зданий, чёткие вблизи, удаляясь, расползались и смешивались с сумраком. Луна пряталась за низкими облаками. Скудный молочный свет с трудом просачивался через них, и только когда завеса чуть рассеивалась, призрачные силуэты домов ненадолго снова обретали плоть.
Но слева в переулках, которые рассекали улицу каждые сто метров, даже при таком освещении просматривался могучий контур древнего храма. Огромная крылатая тень снова кружила над венчавшим купол крестом.
Может быть, именно потому, что он остановился, чтобы поглазеть на парящую в воздухе бестию, Артём заметил это. В сумраке было трудно определить, не рисует ли ему воображение странную фигуру, стоящую в глубине переулка и сливающуюся с полуразрушенными стенами домов. И только присмотревшись, он понял, что этот сгусток темноты движется и обладает собственной волей. На таком расстоянии точно определить форму и размеры существа было нелегко. Но оно явно стояло на двух ногах, и Артём решил поступить так, как ему объяснял сталкер. Включив свой фонарь, он направил луч в переулок и три раза сделал им круговое движение.
Ответа не последовало. Минуту Артём напрасно ждал его, пока осознал, что оставаться на том же месте становится просто опасно. Но прежде чем пойти дальше, он, не удержавшись, осветил неподвижную фигуру в переулке ещё раз. Увиденное заставило его немедленно выключить фонарь и постараться как можно скорее скрыться из зоны видимости.
Это был явно не человек. В пятне света его силуэт стал отчётливее, и можно было наверняка сказать, что роста в нём не меньше двух с половиной метров, плечи и шея отсутствуют почти полностью, а большая круглая голова сразу переходит в мощное туловище. Хотя существо и не двигалось с места, Артём буквально кожей ощутил исходящую от него угрозу.
Полторы сотни метров до следующего переулка он преодолел меньше чем за минуту. Приглядевшись, понял, что даже не улица, а выжженная каким-то оружием просека в жилом квартале: здесь то ли бомбили, то ли просто снесли целый ряд зданий тяжёлой военной техникой. Артём мельком оглядел уходящие слева в глубину полуразрушенные дома. И снова его взгляд приковала к себе неясная неподвижная тень. Достаточно было на секунду провести по ней лучом фонаря, чтобы сомнения рассеялись: это было то же самое создание или его собрат. Стоя прямо посреди переулка в одном квартале от него, оно даже не пыталось спрятаться.
Если тварь была той же, что наблюдала за ним кварталом раньше, значит, она прошла по улице, параллельной проспекту, по которому двигался он сам, подумал Артём. Значит, она покрыла это расстояние вдвое быстрее него: ведь к тому моменту, как он достиг следующего «перекрёстка», она уже ждала его там. Но ещё страшнее было другое: похожую фигуру он увидел на сей раз и в переулке, уходящем от проспекта направо. Как и первая, она стояла как статуя, замерев на месте. На миг Артём подумал, что может быть, это не живые существа, а знаки, установленные здесь неведомо кем для устрашения или предостережения...
До третьего перекрёстка он просто бежал, остановившись лишь у последнего особняка, чтобы осторожно выглянуть из-за угла в переулок... и убедиться, что неведомые преследователи уже там. На этот раз огромных фигур было несколько, и сейчас их было видно намного лучше – заслон облаков, закрывавший луну, чуть истончился.
Как и прежде, существа стояли, не шелохнувшись, и будто ждали, пока он появится в проёме между домами. Но с чего, с чего он взял, что эти силуэты – живые? Его обострённые чувства могли сослужить ему хорошую службу внизу, в метро. На поверхности лежал непонятный ему, обманчивый мир, здесь всё было иначе, и жизнь текла здесь по другим, новым правилам. Полагаться на свои ощущения и интуицию больше не стоило.
Постаравшись как можно быстрее и незаметнее проскочить новый переулок, Артём прижался к стене дома, переждал секунду и снова заглянул за угол. У него перехватило дыхание: фигуры двигались, причём удивительным образом.
Вытянувшись ещё выше и поведя своей головой, словно принюхиваясь, одна из них неожиданно опустилась на четвереньки и одним длинным скачком скрылась за углом. Спустя несколько секунд остальные последовали за ней. Артём спрятался обратно и, сев на землю, перевёл дыхание.
Сомнений больше не оставалось - они его преследовали. Твари будто вели его, перемещаясь по параллельным улицам с обеих сторон от проспекта, по которому он шёл. Выжидали, пока он пройдёт новый отрезок – от квартала до квартала – показывались в переулке, чтобы убедиться, что он не свернул со своего пути – и продолжали безмолвную слежку. Зачем? Выбирая удобный момент для нападения? Просто из любопытства? Почему они не решались выйти на проспект и предпочитали таиться в заполненных мраком переулках? Он опять вспомнил слова Мельника, который запретил ему сворачивать с прямой дороги. Не потому ли, что там его подстерегали, и Мельник знал об этой опасности?
Чтобы успокоиться, Артём сменил рожок у своего автомата, щёлкнул затвором, включил и выключил лазерный прицел. Он был во всеоружии, и, в отличие от Библитеки, здесь можно было стрелять без опасений; защититься от неизвестных тварей было проще. Глубоко вдохнув, он поднялся на ноги. Что бы там ни было, оставаться на месте и тянуть время сталкер ему запретил. Надо спешить. Кажется, здесь, на поверхности, спешить надо было всегда.
Пройдя ещё один квартал, он замедлил шаг, чтобы осмотреться. Улица здесь расширялась, образовывая подобие площади, часть которой, отрезанная от дороги оградой, была превращена в парк. Во всяком случае, можно было себе представить, что там когда-то был разбит этот парк – деревья всё ещё оставались на своих местах, но это были совсем не те деревья, которые Артёму приходилось видеть на открытках и фотографиях. Толстые узловатые стволы уносили разлапистые кроны на высоту пятого этажа стоявшего позади этого парка здания. Наверное, именно в такие парки сталкеры ходили за дровами, которые потом отапливали и освещали всё метро. В просветах между стволами мелькали странные тени, а где-то в глубине мерцал неяркий огонь, который Артём мог бы принять за пламя костра, если бы не его зеленоватый свет. Само здание тоже выглядело зловеще: создавалось впечатление, что оно неоднократно становилось ареной жестоких и кровопролитных сражений. Его верхние этажи обрушились, во многих местах чернели пробоины, а кое-где уцелела только одна стена, и сквозь пустые окна виднелось мутное ночное небо.
За площадью здания и вовсе расступались, и улицу пересекал широкий бульвар. Над ним, выступая из темноты, словно сторожевые башни, возвышались первые многоэтажки Нового Арбата. Судя по карте, вход на станцию Арбатскую должен был быть расположен поблизости, по левую руку от него. Артём ещё раз оглядел мрачный парк. Мельник был прав: углубляться в эти дебри, пытаясь отыскать среди них спуск в метро совсем не хотелось. Чем дольше он всматривался в чёрные заросли, раскинувшиеся у подножья разрушенного строения, тем больше ему казалось, что он видит, как среди корней исполинских деревьев движутся те самые таинственные фигуры, что следовали за ним раньше.
Налетевший порыв ветра с трудом качнул тяжёлые ветви, и кроны натужно заскрипели. Издалека донёсся чей-то протяжный вой. Сама чаща молчала, но не потому что была мертва. Её безмолвие было сродни молчанию его загадочных преследователей. Казалось, она тоже чего-то ждала. Артёма наполнило чувство, что если он останется на месте, беззастенчиво рассматривая её сокровенные глубины, кары избежать не удастся. Он перехватил автомат поудобнее, осмотрелся – не подобрались ли создания слишком близко? – и двинулся дальше.
Но в следующий раз он остановился уже через несколько секунд - когда пересекал бульвары перед началом Калининского проспекта. Отсюда открывался такой вид, что заставить себя пропустить его и идти дальше Артём просто не смог.
Он стоял на крестообразном пересечении широких дорог, по которым, наверное, раньше ездили машины. Развязка была сделана необычно, и часть асфальтового полотна уходила в туннель, чтобы потом снова вынырнуть на поверхность. Справа вдаль уходили бульвары – их можно было узнать по чёрным дебрям разросшихся деревьев, таких же огромных, как те, мимо которых он только что пробрался. Слева виднелась большая застеленная асфальтом площадь – часть автомобильной развязки. За ней опять начиналась чаща. Видно сейчас было уже довольно далеко, и Артём с спросил себя, не потому ли это, что восход страшного солнца уже близится.
Дороги были усеяны искорёженными и сожжёнными каркасами, в которых Артём узнал автомобили. Ничего мало-мальски сохранившегося здесь не оставалось – за два десятилетия походов на поверхность сталкеры успели поживиться всем, чем только можно. Бензин из топливных баков, аккумуляторы и генераторы, фары и стоп-сигналы, выдранные с мясом сидения – всё это можно было найти и на ВДНХ, и на любом крупном рынке в метро.
Асфальт был здесь и там изрыт воронками разного диаметра, почти повсюду шли крупные трещины, сквозь которые пробивалась трава и незнакомые гибкие стебли с шарами сверху. Прямо перед ним в перспективу уходило сумрачное ущелье Нового Арбата, с одной стороны увенчанное неизвестно как уцелевшими домами, по форме напоминавшими раскрытые книги, а с другой – частично обрушившимися высотками этажей в двадцать, не меньше. За спиной у Артёма оставалась дорога к Библиотеке и Кремлю.
Он стоял посреди этого величественного кладбища цивилизации и чувствовал себя как археолог, раскопавший древний город, остатки былой мощи и красоты которого и многие века спустя заставляют увидевших его испытывать лёгкий озноб благоговения. Представить себе, как жили люди, населявшие эти циклопические здания, перемещавшиеся на этих обугленных остовах машин, тогда блестевших свежей краской и мягко шуршавших по ровному дорожному покрытию разогретой резиной колёс... Спукавшихся в метро только чтобы поскорее добраться из одной точки этого бескрайнего города в другую... это было невозможно. О чём они думали каждый день? Что их тревожило? Что вообще может тревожить людей, если им не приходится каждую секунду опасаться за свою жизнь и постоянно бороться за неё, пытаясь продлить её хотя бы на день?
В этот момент тучи наконец расступились, и показался надкушенный желтоватый диск луны, испещрённый странными рисунками. Яркий свет, который хлестал вниз через эту пробоину в облаках, заливал мёртвый город, стократно усиливая его мрачное великолепие. Дома и деревья, до сих пор бывшие лишь плоскими и бесплотными силуэтами, ожили и обрели объём, стали заметны невидимые раньше детали и подробности.
Не в силах двинуться с места, он восхищённо и зачарованно оглядывался по сторонам и пытался унять охватившую его дрожь. Только сейчас он начал понимать и чувствовать ту тоску, которая звучала в голосе стариков, вспоминавших прошлое, возвращавшихся в своём воображении к городу, в котором они жили раньше. Только сейчас он начал осознавать, как далеко от своих прежних достижений и завоеваний находится человек. Словно гордо парившая птица, раненая и навсегда опустившаяся на землю, чтобы забиться в щель, и спрятавшись там, умереть. Ему вспомнился подслушанный им спор его отчима и Хантера. Сможет ли человек выжить, и даже если сможет, будет ли это тот же человек, который покорил мир и уверенно правил им? Теперь, когда он сам смог хотя бы представить себе, с какой высоты человечество обрушилось в пропасть, его убеждённость в этом совсем растаяла.
Прямой и широкий, Калининский проспект уходил от него, постепенно сужаясь, пока не растворялся в тёмной дали. Сейчас он стоял на дороге совсем один, среди призраков и теней прошлого, пытаясь вообразить, сколько же людей раньше днём и ночью заполняли тротуары, сколько машин с фантастической скоростью проносилось по тому самому месту, где он находился, как уютно и тепло светились тогда пустые чёрные окна жилых домов. Куда всё это кануло? Мир казался опустевшим и заброшенным, но Артём понимал, что это иллюзия – эта земля не была покинутой и мёртвой, она просто сменила хозяев. Подумав об этом, он обернулся назад, к Библиотеке.
Они неподвижно стояли всего в ста с небольшим метрах от него – как и он, посреди дороги. Существ было не менее пяти, и они больше не собирались прятаться в переулках, хотя и привлечь его внимание тоже не пытались. Артём не мог понять, как им удалось подобраться к нему так быстро и так бесшумно. В лунном свете их фигуры были видны особенно отчётливо – мощные, с развитыми задними конечностями, и может быть, даже более высокие, чем ему казалось сначала. Хотя их глаз на таком расстоянии видно не было, Артём точно знал, что сейчас они рассматривают его, втягивают сырой воздух, изучая его запах, и ждут. Скорее всего, к нему примешался наверняка знакомый им вкус пороха, и твари пока не решаются напасть, наблюдая за ним с расстояния и выискивая в его поведении признак неуверенности, слабости. А может, они просто провожают Артёма до границы своих владений и не собираются причинять ему вреда. Откуда ему знать, как себя поведут создания, появившиеся на Земле вопреки эволюционным законам?
Стараясь сохранять самообладание, Артём развернулся и с деланным спокойствием пошёл дальше, на всякий случай оглядываясь через плечо каждый десяток шагов. Вначале существа оставались на своих местах, но затем стали сбываться его худшие опасения. Опустившись на четвереньки, они медленно побрели за ним. Но как только та дистанция в сотню метров, на которой держались с самого начала, была восстановлена, его преследователи снова замерли. Уже начав привыкать к своему странному эскорту, Артём тем не менее боялся выпускать его из виду и держал автомат наготове. Они так и шли вместе по пустому проспекту, залитому лунным светом – впереди настороженный, сжатый в пружину человек, останавливающийся и озирающийся каждые полсотни шагов, за ним – пять или шесть непостижимых существ, неторопливо нагонявшие его и потом поднимавшиеся на задние конечности, давая ему снова немного оторваться и уйти вперёд.
Минут через десять ему показалось, что расстояние, которое они выдерживали, стало сокращаться. Кроме того, державшиеся до этого группой, сейчас твари стали расходиться веером, словно пытаясь зайти с боков. Артёму ещё никогда не приходилось иметь дело со стаей охотящихся хищников, но почему-то у него не возникало сомнений, что создания готовятся напасть. Пора было действовать. Резко развернувшись, он вскинул автомат и поймал в прицел одну из тёмных фигур.
Их поведение действительно изменилось. На сей раз они не остановились, чтобы дождаться, пока он двинется дальше. Еле заметно они продолжали приближаться к нему, постепенно выстраиваясь полукругом. Надо было попробовать отпугнуть их до того, как они успеют сократить расстояние до того предела, за которым начнут атаковать.
Артём чуть поднял ствол и выстрелил в воздух. Грохот отразился от стен многоэтажек и эхом понёсся в другой конец проспекта. Звякнула, падая на асфальт, стреляная гильза. А затем раздался глухой, полный ярости рёв, и твари рванулись вперёд. Отделявшие их от Артёма десятки метров они могли покрыть за несколько секунд, но он был готов и к такому развитию событий. Как только ближайшая к нему бестия оказалась в ложбинке прицела, он дал по ней короткую очередь и кинулся бежать к домам. Как ни странно, судя по отчаянному воплю, который испустило создание, ему удалось попасть. Задержит ли это остальных тварей или, наоборот, разъярит их, угадать было невозможно.
И тут послышался новый крик – не угрожающий рёв охотящихся на него тварей, а долгое, тонкое верещание, от которого в жилах стыла кровь. Он долетал сверху, и Артём понял, что в игру вступил новый участник. Очевидно, звуки выстрелов привлекли внимание летающего монстра – наподобие того, что свил себе гнездо на куполе храма.
Над головой стрелой пронеслась огромная тень. На миг обернувшись назад, Артём увидел, что твари бросились врассыпную, и только одна из них, видимо та, которую он ранил, осталась посреди улицы. Продолжая вопить, она неуклюже заковыляла к зданиям, тоже надеясь там укрыться. Но шансов на спасение у неё не было – описав ещё один круг на высоте в несколько десятков метров, чудище сложило свои громадные кожистые крылья и обрушилось на жертву. Оно спикировало вниз так стремительно, что Артём даже не успел его как следует рассмотреть. Схватив когтями истошно взвизгнувшую в последний раз раненую тварь, гигантская махина без видимых усилий поднялась с добычей в воздух и неспешно понесла её на крышу одной из многоэтажек.
Его преследователи пока не решались показываться из своих укрытий, опасаясь, что крылатое чудовище может вернуться, но Артёму терять было нечего. Прижимаясь к стенам домов, он побежал вперёд, туда, где по его расчётам, должно было находиться Садовое Кольцо. Он смог преодолеть не меньше полукилометра, прежде чем запыхался и обернулся назад - проверить, не опомнились ли охотившиеся на него бестии. Проспект был пуст. Но пройдя ещё несколько десятков метров и заглянув в один из отходивших от Нового Арбата переулков, Артём, к своему ужасу, заметил в нём знакомые неподвижные тени. Теперь он начал понимать, почему эти создания не торопились выходить на открытое пространство и предпочитали выслеживать своих жертв из тесных улочек. Охотясь на него, они боялись привлечь внимание более крупных хищников и самим стать их добычей.
Теперь ему снова приходилось поминутно оглядываться – он помнил, что твари могли передвигаться чрезвычайно быстро и при этом практически беззвучно, и боялся, что его застанут врасплох. Конец проспекта уже был виден, когда они снова выбрались из переулков и стали окружать его. Наученный опытом, Артём сразу же пальнул в воздух, надеясь, что, как и раньше, это привлечёт крылатое чудовище и отпугнёт бестий. Те, действительно, замерли ненадолго, встав на задние конечности и вытянув головы кверху. Но небо оставалось пустым – монстр, должно быть, ещё не успел расправиться с первой порцией. Артём понял это немного раньше, чем его преследователи, и сделал единственную разумную вещь – кинулся вправо, обогнул один из домов и нырнул в ближайший подъезд. Пусть Мельник и предостерегал его от этого, говоря, что в домах кто-то обитает, но столкнуться на открытом пространстве с таким мощным и подвижным противником, как загоняющие его твари, было бы сущим безумием. Они разорвали бы Артёма на части прежде, чем он успел бы передёрнуть затвор своего автомата.
В подъезде было темно, и ему пришлось включить фонарь. В круглом пятне света возникали обшарпанные стены, исписанные похабщиной несколько десятилетий назад, загаженная лестница, выломанные двери разорённых и выгоревших квартир. Картину запустения дополняли по хозяйски снующие вокруг непуганые крысы.
Подъезд он выбрал удачно – окна лестничной клетки выходили на проспект, и поднявшись на очередной этаж, он мог удостовериться, что твари пока не решаются последовать за ним. Они уже подобрались вплотную к входным дверям, но вместо того, чтобы войти в подъезд, окружили его, рассевшись на задних лапах и снова словно превратились в каменные статуи. Артём не верил, что они отступятся и дадут добыче ускользнуть. Рано или поздно они сделают попытку достать его и изнутри, если, конечно, в подъезде не скрывается нечто такое, из-за чего Артём сам будет вынужден бежать оттуда.
Он поднялся ещё этажом выше, привычно осветил двери квартир и обнаружил, что одна из них закрыта. Толкнул плечом и убедился, что замок заперт. Не долго думая, он приставил к замочной скважине дуло автомата, выстрелил, и пинком распахнул дверь настежь. По большому счёту ему было всё равно, в какой из квартир держать оборону, но упустить свой шанс взглянуть на нетронутое жильё людей ушедшей эпохи он не мог.
Первым делом он захлопнул дверь и задвинул её стоявшим в прихожей шкафом. Серьёзного штурма эта баррикада не выдержала бы, но по крайней мере, незаметно преодолеть её им не удастся. После этого Артём подошёл к окну и осторожно выглянул наружу. Это была практически идеальная огневая позиция – с высоты четвёртого этажа ему было отлично видно подступы к подъезду и с десяток тварей, полукругом сидящих у входа. Теперь преимущество было за ним, и он не замедлил им воспользоваться. Включив лазерный прицел, он навёл красную точку на голову самой крупной из осадивших подъезд бестий и, выдохнув, спустил курок. Громыхнула короткая очередь, и создание беззвучно завалилось на бок. Остальные молниеносно метнулись в разные стороны, и через мгновение улица была пуста. Но в том, что далеко они уходить не собирались, сомневаться не приходилось. Артём решил переждать и убедиться, что смерть собрата действительно отпугнула этих тварей.
А пока у него было немного времени, чтобы исследовать квартиру.
Хотя стёкла здесь, как и во всём доме, были давно выбиты, мебель и вообще вся обстановка сохранились на удивление хорошо. По полу были разбросаны маленькие комочки, напоминавшие крысиный яд, который использовали и они дома, на ВДНХ. Может, это он и был, потому что ни одной крысы в комнатах Артём не заметил. Чем дольше он ходил по квартире, тем больше убеждался, что жильцы не бросили её впопыхах, а тщательно законсервировали, надеясь однажды вернуться. Она была тщательно убрана, на кухне предусмотрительно не было оставлено никаких продуктов, которые могли бы привлечь грызунов или насекомых, большая часть мебели была укрыта целлофаном.
Переходя из комнаты в комнату, Артём пытался представить себе, каким был быт людей, живших в этой квартире. Сколько их здесь жило? Во сколько они вставали? Приходили с работы? Ужинали? Кто сидел во главе стола? О многих занятиях, ритуалах и вещах он имел представления только по книгам, и сейчас, видя настоящее жильё, убеждался в том, что раньше многое воображал себе совсем неверно.
Артём аккуратно приподнял полупрозрачную полиэтиленовую пленку и осмотрел книжные полки. Среди знакомых по книжным развалам в метро детективов там стояло несколько красочных детских книг. Он взялся за корешок одной из них и тихонько потянул на себя. Пока он листал украшенные изображениями весёлых зверей страницы, из книги выпал листок плотной бумаги. Нагнувшись, Артём поднял его с пола - это оказалась выцветшая фотография улыбающейся женщины с маленьким ребёнком на руках.
Он окаменел.
Ритм, с которым билось его сердце, нарушился. Только что разгонявшее по телу кровь размеренными толчками, оно вдруг заспешило, застучало невпопад. Артёму страшно захотелось снять тесный противогаз, глотнуть свежего воздуха, каким бы ядовитым он ни был. Осторожно, словно боясь, что снимок рассыпется в прах от прикосновения его пальцев, он взял его с полки и поднёс к глазам.
Женщине на вид было лет тридцать, малышу на её руках – не больше двух, и из-за смешной шапочки на его голове было трудно определить, мальчик это или девочка. Ребёнок смотрел прямо в камеру и взгляд у него был не взрослый, серьёзный, словно он предчувствовал скорый конец детства. Артём перевернул фотографию и стекло его противогаза сразу затуманилось. На обратной стороне синей шариковой ручкой было написано: «Артёмке 2 годика 5 месяцев».
Из него словно выдернули стержень. Ноги обмякли, и он уселся на пол, подставляя снимок под падающий из окна лунный свет. Почему улыбка женщины на фотографии казалась ему такой знакомой, такой родной? Почему он начал задыхаться, как только увидел её?
До того, как этот город погиб, в нём жили больше десяти миллионов человек. Артём – не самое распространённое имя, но на многомиллионный мегаполис детей с таким именем должно было приходиться несколько десятков тысяч. Всё равно, как если бы так звали всех нынешних обитателей метро. Шанс так мал, что считаться с ним просто не имело смысла. Но почему тогда ему казалась такой знакомой улыбка женщины с фотографии?
Он попытался вызвать в памяти обрывки воспоминаний о детстве, которые иногда мелькали на доли секунды перед его мысленным взором или всплывали в его снах. Уютная маленькая комната, мягкое освещение, читающая книгу женщина... Широкая тахта. Он вскочил с места и вихрем снова пронёсся по помещениям, на этот раз пытаясь найти в одном из них обстановку, похожую на ту, что ему грезилась. На долю секунды ему показалось, что в одной из комнат мебель расставлена так же, как в его воспоминаниях. Диван выглядел чуть иначе, и окно было проделано не там, ну и пусть, в конце-концов, в сознании трёхлетнего ребёнка эта картина могла отпечататься чуть искажённо...
Трёхлетнего? Возраст на фотоснимке стоял другой, но это тоже ничего не значило. Даты рядом с подписью не было. Он мог быть сделан когда угодно, не обязательно за несколько дней до того, как жильцам квартиры пришлось навсегда оставить её. Фото могло быть снято и за полгода, и за год до этого, убеждал он себя. Тогда возраст мальчика в шапочке на снимке совпал бы с его собственным... Тогда вероятность того, что на снимке изображён он сам.... и его мать... выросла бы в десятки раз. Но фотография могла быть сделана и за три, и за пять лет до этого, холодно сказал внутри чей-то чужой голос. Могла.
Внезапно ему в голову пришла ещё одна мысль. Распахнув дверь в ванную комнату, он огляделся вокруг и наконец нашёл то, что искал. Зеркало было покрыто таким слоем пыли, что даже не отражало свет его фонаря. Артём снял с крючка оставленное хозяевами квартиры полотенце, и протёр зеркальную гладь. В образовавшейся проруби медленно всплыло отражение его лица в противогазе и шлеме. Он осветил себя фонарём и посмотрел в зеркало.
Худое, измождённое лицо было почти не видно под пластиковым забралом противогаза. С трудом пробивающийся из зазеркалья взгляд глубоко запавших тёмных глаз, вдруг показался ему похожим на взгляд мальчика на фотографии. Артём поднёс к лицу фотографию, внимательно вгляделся в личико мальчика, потом перевёл глаза на зеркало. Снова посветил на снимок, и опять посмотрел на своё лицо под противогазом, пытаясь вспомнить, как оно выглядело в последний раз, когда он смотрелся в зеркало. Когда это было? Незадолго до выхода с ВДНХ, но сколько времени прошло с тех пор, он сказать не взялся бы. Судя по его отражению, несколько лет. Если бы только можно было стащить эту чёртову маску и сравнить себя с ребёнком на фото. Разумеется, вырастая, люди порой неузнаваемо меняются, но ведь всегда остаётся в лице каждого что-то, напоминающее о далёком детстве.
Оставалось одно: когда он вернётся на ВДНХ, спросить у Сухого, похожа ли женщина, улыбающаяся ему сейчас с кусочка бумаги, на женщину, которая передала ему из рук в руки детскую жизнь на станции, обречённой на пожирание крысами... На его мать. Пусть её лицо было тогда искажено гримасой отчаяния и мольбы, Сухой всё равно узнает её. У него профессиональная память на лица, он точно сможет сказать, кто на фото. Она это или нет?
Артём осмотрел снимок ещё раз, потом с неожиданной для самого себя нежностью погладил лицо женщины, аккуратно заложил фотографию в книжку, из которой она выпала, и убрал её в свой рюкзак. Странно, подумал он, всего несколько часов назад он находился в самом большом хранилище знаний на континенте, где мог запросто забрать себе любую из миллионов самых разных книг, многие из которых были просто бесценны. Но он оставил их пылиться на полках, и у него даже не возникло мысли поживиться богатствами Библиотеки. Вместо этого он забирает себе дешёвую книжицу с немудрёными рисунками для детей и при этом ощущает себя так, словно ему досталось величайшее из земных сокровищ.
Он вернулся в коридор, собираясь пролистать и остальные книги на стеллаже, и, может быть, заглянуть в шкафы в поисках альбомов с фотографиями. Но, подняв глаза к окну, почувствовал, что там что-то неуловимо изменилось. Его охватило лёгкое беспокойство. Что-то было не так. Подойдя ближе, он понял, в чём дело: цвет ночи за окном менялся, в нём появлялись желтовато-розовые оттенки. Светало.
Твари снова сидели рядом с подъездом, не решаясь войти внутрь. Трупа их сородича нигде поблизости видно не было, но утащил ли его крылатый гигант, или они сами его унесли, было неясно. Артём не понимал, что удерживает их от того, чтобы взять квартиру штурмом, но пока это его вполне устраивало.
Успеет ли он дойти до Смоленской до восхода солнца? И, главное, сможет ли оторваться от преследования? Можно было и остаться в забаррикадированной квартире, спрятаться от солнечных лучей в ванной комнате, дождаться, пока они не прогонят этих хищных созданий, и выйти в путь с наступлением темноты. Но сколько выдержит защитный костюм? На какое время рассчитан фильтр его противогаза? Что предпримет Мельник, не найдя его в условленном месте в нужное время?
Артём подошёл к двери, ведущей на лестничную клетку и прислушался. Тишина. Он осторожно отодвинул шкаф и медленно приоткрыл дверную створку. На площадке никого не было, но посветив фонарём на лестницу, Артём заметил нечто, чего он не видел раньше. Или просто не обратил внимания?
Ступени густо покрывала прозрачная слизь. Выглядело это так, будто кто-то прополз по ним и оставил за собой след. К двери квартиры, где он всё это время просидел, след не приближался, но Артёма это не утешало. Значит, заброшенные дома и вправду были не такими пустыми, как казались?
Теперь оставаться в этой квартире и уж тем более спать здесь ему совсем расхотелось. Оставалось только одно – отпугнуть не желающих отказываться от его мяса бестий и попытаться добежать до Смоленской. Сделать это до того, как солнце выжжет ему глаза и разбудит невиданных чудовищ, о которых его предупреждал Мельник.
На этот раз он целился не так тщательно, а просто старался, чтобы очередью задело как можно больше хищных тварей. Две из них взревели и рухнули на землю, остальные исчезли в переулках. Кажется, дорога была свободна.
Артём сбежал вниз, осторожно, опасаясь засады, выглянул из подъезда и кинулся что было сил бежать к Садовому Кольцу. Какая же там должна быть кошмарная чаща, в садах на этом кольце, подумал он, если даже тонкие полоски деревьев на бульварах за эти годы превратились в тёмные дебри... Не говоря уже о Ботаническом Саде и том, что там выросло.
Его преследователи дали ему небольшую фору, собираясь в стаю, и ему удалось добраться почти до самого конца проспекта. Становилось всё светлее, но этих тварей лучи, видимо, совсем не смутили: разбившись на две группы, они мчались вдоль домов, с каждой секундой сокращая отделявшее их от Артёма расстояние. Здесь, на открытом пространстве, преимущество было за ними: остановиться, чтобы прицелиться как следует, Артём не мог. К тому же, двигались они на четырёх конечностях, и их силуэты сейчас не поднимались над землёй больше чем на полтора метра, почти сливаясь с дорогой. Как бы быстро Артём ни старался бежать, защитный костюм, рюкзак, два автомата и усталость, накопившаяся за эту бесконечную ночь, давали о себе знать.
Скоро эти адские гончие достанут его и сделают своё дело, обречённо подумал он. Он вспомнил уродливые, но могучие тела хищников, лежащих в лужах крови у подъезда – там, где их опрокинула автоматная очередь. У Артёма совсем не было времени, чтобы их рассматривать, но и одного взгляда хватило, чтобы они надолго врезались ему в память: лоснящаяся бурая шерсть, огромная круглая голова, пасть, усеянная десятками мелких острых зубов, которые, кажется, росли в несколько рядов. Перебрав в памяти всех известных ему обычных животных, Артём не мог вспомнить ни одного, которое под воздействием облучения могло бы дать начало этим тварям.
К счастью, на Садовом Кольце, если это было действительно оно, не росло никаких деревьев. Это просто была ещё одна широкая улица, простиравшаяся вправо и влево от перекрёстка, насколько хватало глаз. Прежде чем снова броситься бежать, Артём, не глядя выпустил по бестиям короткую очередь. Они уже были меньше чем в пятидесяти метрах от него и опять разошлись полукругом, так что некоторые двигались почти вровень с ним.
На Кольце ему искать себе путь между несколько огромных воронок, уходивших на пять-шесть метров под землю, и сделать большой крюк, чтобы обогнуть глубокую трежину, которая надвое рассекала дорожную полотно в одном месте. Стоящие поблизости строения выглядели очень странно – они даже не то что обгорели, а скорее оплавились. Создавалось впечатление, что здесь происходило что-то особенное, от чего этот район пострадал намного больше, чем Калининский проспект. И надо всей этой картиной на несколько сотен метров возвышалось не тронутое ни временем, ни огнём невообразимых размеров здание, похожее на средневековый замок. На долю секунды Артём взглянул вверх, и у него вырвался вздох облегчения: над замком парила страшная крылатая тень, которая сейчас могла стать для него спасительной. Надо было только привлечь её внимание, чтобы она занялась его преследователями. Приподняв автомат в одной руке и направив на неё ствол, он нажал на курок. Ничего не произошло.
У него кончились патроны.
На бегу было нелегко даже перетащить вперёд висящий на спине запасной автомат. Нырнув в один из ближайших переулков, Артём прислонился к стене и сменил оружие. Теперь он мог не подпускать тварей на близкое расстояние, пока не опустеет магазин во втором автомате.
Первая из них уже показалась из-за угла и знакомым движением села на задние конечности, вытянувшись во весь свой огромный рост. Она осмелела и подобралась так близко, что сейчас Артём впервые смог разглядеть её глаза: маленькие, спрятанные под массивными надбровиями, горящие злобным зелёным огнём, похожим на отсветы того загадочного пламени в парке.
Лазерного целеуказателя на Данилином Калашникове не было, но с такого расстояния он и с обычным не промахнётся. Замершая фигура бестии спокойно устроилась в ложбинке прицела. Артём прижал автомат покрепче к плечу и спустил курок.
Мягко дойдя до середины, тот остановился. Что произошло? Неужели впопыхах он перепутал автоматы? Да нет же, на его Калашникове - лазерный прицел... Артём попытался передёрнуть затвор. Заело.
У него в голове закрутился смерч мыслей. Данила, библиотекари... Вот почему тот не сопротивлялся, когда в книжном лабиринте на него напало это серое чудовище! У него просто не сработал автомат. Он, наверное, также судорожно дёргал затвор, пока библиотекарь оттаскивал его в глубину коридоров...
Рядом с первой бестией тихо, как призраки, возникли ещё две. Они внимательно изучали Артёма, который уже отчаялся справиться с Данилиным автоматом, и, кажется, делали выводы. Ближайший из них, наверное, вожак, сделал прыжок вперёд и оказался чуть ли не в пяти метрах от Артёма.
В этот момент у них над головами пронеслась гигантская тень. Твари прижались к земле и подняли головы вверх. Воспользовавшись их замешательством, Артём ринулся в одну из арок, не надеясь уже выйти живым из этого переплёта, и совсем по-звериному стараясь просто отсрочить момент своей гибели. В переулках у него не было против них ни малейшего шанса, но путь назад, на Садовое Кольцо, был уже отрезан.
Он оказался посреди квадрата пустого пространства, ограниченного по краям стенами домов, в которых виднелись арки и проходы. Позади здания, лицом к которому он стоял, вздымался в небо тот самый мрачный замок, который поразил его ещё на Садовом Кольце. Наконец оторвав от него свой взгляд, Артём увидел на здании напротив надпись: «Московский Метрополитен им. В.И. Ленина» и чуть пониже - «станция Смоленская». Высокие дубовые двери были чуть-чуть приоткрыты.
...Было сложно сказать, как ему удалось увернуться. Это была странная смесь предчувствия опасности и ощущения лёгкого воздушного потока, неизбежного спутника метнувшегося к своей добыче хищника. Тварь приземлилась всего в полуметре от него, и Артёма обдало смрадным запахом, который от неё исходил. Скользнув вбок, он что было сил бросился бежать ко входу в метро. Там был его дом, его мир, там, под землёй, он снова становился хозяином положения.
Вестибюль «Смоленской» выглядел именно так, как и он и предполагал: здесь было темно, сыро и пусто. Сразу же становилось ясно, что на этой станции люди часто поднимались на поверхность: кассы и все служебные помещения были открыты и разграблены. Всё полезное перекочевало вниз уже многие годы назад. Не оставалось ни турникетов, ни будки дежурного – о ней напоминало только бетонное основание. Позади виднелся полукруглый свод туннеля, по которому на неимоверную глубину вниз уводили несколько эскалаторов. Луч терялся где-то в середине спуска, и удостовериться, что там действительно есть вход, Артём не мог никак. Но и оставаться на месте было нельзя: твари уже пробрались в вестибюль, он понял это по скрипнувшей двери. Через секунду они могли выйти к эскалаторам, и та крошечная фора, которая у него всё ещё оставалась, исчезла бы.
Неловко ступая толстыми подошвами ботинок по расшатанным рифлёным ступеням, Артём начал спуск. Он попробовал скакнуть вперёд через несколько ступеней, но нога проехала по влажному покрытию чуть дальше, чем надо, и он загремел вниз, ударившись затылком об угол. Остановиться удалось только когда он проехал с десяток ступеней, отсчитывая их шлемом и поясницей. Обшарив лучом оставшийся за спиной отрезок спуска, (как мало, оказывается, он прошёл!) Артём обнаружил там именно то, что искал и боялся найти: неподвижные тёмные фигуры. По своей привычке, прежде чем кинуться в атаку, они замерли на месте, изучая обстановку или неслышно совещаясь. Артём развернулся обратно и попытался опять прыгнуть через две ступеньки. На этот раз у него получилось лучше, и, зажав резиновую ленту поручня в правой руке, а фонарь – в левой, он пробежал так ещё секунд двадцать, пока снова не упал.
Сзади раздался тяжёлый топот. Твари решились.
Артём от всей души надеялся, что жалобно скрипящие под его семьюдесятью с небольшим килограммами старые ступени просто провалятся вниз, не выдержав нескольких центнеров, которые должны были весить туши его преследователей. Но приближающийся из темноты стук свидетельствовал о том, что те вполне справляются с нагрузкой.
В луче фонаря уже стала видна кирпичная стена с большой дверью посередине. До неё оставалось метров двадцать, не больше. С трудом поднявшись на ноги, Артём преодолел последний отрезок пути за долгие пятнадцать секунд.
Дверь была сделана из стальных листов и на удары кулаков отзывалась звонко как колокол. Артём барабанил в неё из всех сил, и приближающиеся тени, которые он смутно видел через плечо, подгоняли его. Только через несколько секунд он понял, холодея, какую ужасную ошибку только что совершил: вместо того, чтобы постучать в дверь условным кодом, только переполошил охрану. Теперь та наверняка уже ни при каких обстоятельствах не станет отпирать. Мало ли кто пытается проникнуть сюда с поверхности... Тем более если солнце уже встаёт.
Как же звучал условный сигнал? Три коротких – три длинных – три коротких? Да нет же, это SOS. Точно было три в начале и три в конце, но вот короткие или длинные, он вспомнить уже никак не мог. А если сейчас начать экспериментировать, о надежде попасть внутрь можно будет забыть. Уж лучше SOS... По крайней мере, так охрана поймёт, что по другую сторону находится человек. Хотя, как сказал Мельник, ещё неизвестно, что страшнее.
Громыхнув по стали ещё раз, Артём стянул с плеча свой собственный автомат и трясущимися руками поменял в нём рожок с патронами. Потом прижал фонарь к стволу автомата и нервно обвёл им уходящие вверх своды. Длинные тени от уцелевших светильников наползали друг на друга в истерически блуждающем луче света, и нельзя было поручиться, что в одной из них не притаился тёмный силуэт...
С другой стороны железной двери по-прежнему стояла полная тишина. Господи, неужели это – не та Смоленская? – подумал Артём. Может быть, этот вход был закупорен десятилетие назад, и с тех пор им никто не пользовался? Ведь он попал сюда совершенно случайно, а вовсе не следуя инструкциям сталкера. Он мог и ошибиться!
Совсем близко, метрах в пятнадцати, скрипнула ступень. Не выдержав, Артём полоснул очередью в том направлении, откуда раздался звук. Эхо больно хлестнуло его по ушам и стало подниматься по эскалатору на поверхность. Но ничего, похожего на рёв раненой или умирающей бестии слышно не было. Патроны ушли впустую.
Не отваживаясь спускать глаз с темноты, Артём прижался к двери спиной и опять застучал кулаком по железу: три коротких, три длинных, три коротких. Ему послышалось, что из-за двери раздался тяжёлое металлическое скрежетание. И именно в этот момент из мрака вылетела с поразительной для такой массы скоростью фигура хищника.
Автомат Артём держал на весу, в правой руке, и спусковой крючок нажал почти случайно, когда инстинктивно отпрянул назад. Пули развернули тело твари в воздухе, и вместо того, чтобы вцепиться ему в горло, она, не достав пары метров, приземлилась на последних ступенях эскалатора. Но уже через мгновение поднялась, и, не обращая внимания на хлещущую из раны кровь, сделала большой шаг вперёд. Потом, качнувшись, прыгнула снова и припечатала Артёма своей тушей к холодной стали двери. Атаковать она больше не могла: последние выпущенные им пули попали ей в голову, и на излёте своего броска тварь уже была мертва. Но и силы инерции, с которым её тело ударило по Артёму, было достаточно, чтобы проломить ему череп. Не будь на нём шлема...
Дверь открылась, и наружу хлынул яркий белый свет. От эскалаторов раздался испуганный рёв: судя по звуку, этих созданий сейчас находилось там не меньше пяти. Чьи-то сильные руки схватили его за ворот и втянули за стену, после чего снова лязгнул металл - створку закрыли, и засов задвинули на место.
- Не ранен? – спросил чей-то низкий голос рядом.
- Чёрт его знает... Видел, кого он за собой привёл? Еле их отвадили в прошлый раз, да и то только газом. Ещё не хватало, чтобы они теперь ещё на Смоленской поселились, мало им Арбатской. А что – вполне возможно. Они человечинку уважают... – отозвался другой.
- Оставьте его. Он со мной. Артём! Эй, Артём! Да очнись же! – позвал его кто-то знакомый, и Артём с трудом и нехотя открыл наконец глаза.
Над ним склонились три человека. Двое из них, наверное, стражники ворот, были одеты в тёплые серые куртки и вязаные шапки, у обоих были бронежилеты. В третьем Артём с облегчением узнал Мельника.
- Это он и есть, что ли? – слегка разочарованно спросил один из стражников. – Тогда забирайте, только про карантин и обеззараживание не забудьте.
- Учить ещё будете? – усмехнулся сталкер. – Вставай, Артём. Долго ты...- добавил он, протягивая ему руку.
Артём попытался встать, но ноги отказывались держать. Его закачало и начало подташнивать, в голове помутнело.
- Его надо в лазарет. Ты помоги мне, а ты закрой гермоворота, - распорядился Мельник.
Пока его осматривал врач, Артём изучал белый кафель, которым были облицованы стены операционной. Комната была вылизана до блеска, в воздухе стоял резкий запах хлорки, а под потолком были закреплены сразу несколько ламп дневного света. Операционных столов тут стояло тоже немало, и у каждого висел ящик с готовыми к использованию инструментами. Состояние, в котором находился здешний маленький госпиталь, впечатляло, но зачем он нужен мирной, насколько Артём помнил, Смоленской, было неясно.
- Переломов нет, только ушибы. Пара царапин, мы их продезинфицировали, - резюмировал доктор, вытирая руки чистым полотенцем.
- Вы нас не оставите ненадолго? – попросил его Мельник. – Хотелось бы кое-что обсудить с глазу на глаз.
Понимающе кивнув, врач вышел. Сталкер, присев на край кушетки, на которой лежал Артём, потребовал от него подробного рассказа о произошедшем. По его расчётам, Артём должен был оказаться на Смоленской на два часа раньше, и Мельник был уже готов подниматься на поверхность, чтобы попытаться разыскать его. Историю с преследованием он выслушал до конца, хотя и без особенного интереса, летающих чудищ назвал книжным словом «птеродактиль», а по-настоящему впечатлил его только рассказ о том, как Артём прятался в подъезде. Узнав, что пока тот отсиживался в квартире, по лестничной клетке кто-то прополз, сталкер нахмурился.
- Уверен, что не вступил сапогом в слизь на лестнице? – покачал он головой. – Не приведи бог занести эту дрянь на станцию! Говорил же я тебе, к домам не подходить! Считай, тебе крупно повезло, что когда ты был в квартире, оно не решило наведаться в гости...
Мельник поднялся, подошёл к Артёмовым ботинкам, оставленным на входе, и придирчиво осмотрел подошвы каждого из них. Не обнаружив ничего подозрительного, он поставил их на место.
- В Полис, как я и говорил, тебе пока дорога заказана. Браминам я правды сказать не мог, поэтому они считают, что во время похода в Библиотеку пропали вы оба, а я отправился вас искать. Так что там произошло с твоим напарником?
Артём ещё раз рассказал всю историю от начала до конца, на этот раз честно объяснив, как именно умер Данила. Сталкер поморщился.
- Эту концовку тебе лучше впредь держать при себе. Если честно, первая версия мне нравилась куда больше. Вторая вызовет у браминов слишком много вопросов. Их человек убит тобой, Книги ты не нашёл, зато вознаграждение осталось при тебе. Да, кстати, - добавил он, глянув на Артёма исподлобья, - что там было, в этом конверте?
Приподнявшись на локте, Артём достал из кармана покрытый засохшей кровью пакет, внимательно посмотрел на Мельника и открыл его.
Глава 15
Сложенный вчетверо листок, вырванный из школьной тетрадки и кусок плотной чертёжной бумаги с карандашными набросками туннелей. Именно это Артём и ожидал увидеть внутри конверта – карту и пояснения к ней. Пока он бежал к Смоленской через Калининский проспект, у него совсем не было времени подумать о том, что может быть внутри пакета, который ему передал Данила. Волшебное решение заведомо неразрешимой проблемы, нечто, способное отвести от ВДНХ и всего метро дамоклов меч непостижимой и неумолимой угрозы.
Посередине листка с пояснениями расплылось красно-бурое пятно. Склеенную кровью брамина бумагу пришлось чуть смочить, чтобы она раскрылась, не повредив мелко написанных на ней инструкций.
«Часть №... туннель... Д6... уцелевшие установки... до 400.000 кв. метров... смерч... неисправно... непредвиденные...» От волнения слова прыгали у Артёма в глазах, пытаясь соскочить с горизонтальных линий, сливались в одно целое, а их смысл оставался ему абсолютно непонятен. Отчаявшись сложить их в осмысленное целое, он передал письмо Мельнику. Тот аккуратно взял листок в руки и жадным взглядом впился в буквы. Некоторое время он ничего не говорил, а потом Артём увидел, как его брови недоверчиво попозли вверх.
- Быть этого не может, - прошептал сталкер. – Это же всё враньё! Не могли они такое упустить...
Он перевернул листок, просмотрел его с другой стороны, а потом принялся перечитывать с самого начала.
- Для себя берегли... Военным не говорили. Неудивительно... Им такое покажи, они тут же за старое возьмутся. Но неужели упустили? Неисправно... Ну это, допустим, ладно...Значит, всё-таки поверили! – невнятно бормотал Мельник, пока Артём терпеливо дожидался объяснений.
- Это действительно может помочь? – не выдержал он в конце концов.
- Если всё, что здесь написано – правда, то у нас появляется надежда, - кивнул сталкер.
- О чём там речь? Я ничего не понял, - спросил Артём.
Мельник ответил не сразу. Он ещё раз дочитал письмо до конца, потом задумался на несколько секунд и только после этого медленно начал рассказывать:
- Я про такое слышал раньше. Легенды всегда ходили, но их ведь в метро тысячи. Только легендами и живём, не хлебом же единым. И про Университет, и про Кремль, и про Полис, и не разберёшь, что правда, а что у костра где-нибудь на Площади Ильича выдумали. Вот и про это... Ходили, в общем, слухи, что где-то в Москве, или под Москвой, уцелела ракетная часть. Такого, конечно, никак произойти не могло. Военные объекты – это всегда цель номер один. Но говорили, мол не успели, или не доглядели, или забыли – и одна ракетная часть совсем не пострадала. Рассказывали, что кто-то туда даже ходил, что-то там видел, стоят там, мол, установки, под брезентом, новенькие, в ангарах... Пользы в метро от них, правда, никакой – на такой глубине своих врагов всё равно не достанешь. Стоят – ну и пусть себе стоят.
- При чём здесь ракетные установки? – Артём удивлённо смотрел на сталкера и спустил ноги с кушетки.
- Чёрные идут к ВДНХ от Ботанического Сада. Хантер подозревал, что они спускаются в метро с поверхности именно в этом районе. Логично предположить, что они обитают именно там. Собственно, есть два варианта. Первый – место, откуда они приходят, условно говоря, улей – расположен сверху, неподалёку от входа в метро. Второй – на самом деле, никакого улья нет, и чёрные наступают на город извне. Тогда вопрос - почему больше нигде их не замечали? Нелогично. Хотя, может, дело времени. В общем, ситуация такая: если они откуда-то издалека приходят, мы ничего с ними всё равно сделать не сможем. Взорвём туннели за ВДНХ, или пусть даже за Проспектом Мира – рано или поздно они найдут новые входы. Останется забаррикадироваться в метро, закрыться наглухо, забыть о надеждах вернуться наверх, и полагаться только на свиней и грибы. Как сталкер, могу точно сказать: долго мы так не протянем. Но! Если у них есть улей – и он где-то поблизости, как думал Хантер...
- Ракеты? – догадался Артём.
- Залп двенадцати ракет с кассетными осколочно-фугасными элементами накрывает площадь в 400.000 квадратных метров, - выискав нужное место в письме, прочитал Мельник. – Несколько таких залпов – и от Ботанического Сада, или где они там могут жить, останутся одни угли.
- Но вы же говорите, это легенды, - недоверчиво возразил Артём.
- А вот брамины говорят, что нет, - сталкер помахал листком в воздухе. – Тут даже объясняется, как пробраться на территорию этой части. Ещё, правда, написано, что установки частично неисправны.
- Ну и как же туда попасть?
- Д-6. Здесь упоминается Д-6. Метро-2. Указывается расположение одного из входов. Они утверждают, что туннель оттуда ведёт в том числе и к этой части. Но оговариваются, что при попытке проникновения в Метро-2 могут возникнуть непредвиденные препятствия.
- Невидимые Наблюдатели? – припомнил Артём когда-то услышанный разговор.
- Наблюдатели – это чушь и болтовня, - поморщился Мельник.
- Ракетная часть тоже была всего лишь легендой, - вставил Артём.
- Она и остаётся легендой - до тех пор, пока я её сам не увижу, - отрезал сталкер.
- А где выход в Метро-2?
- Здесь написано – станция Маяковская. Странно... Сколько раз бывал на Маяковской, никогда ничего подобного не слышал.
- И что же мы теперь будем делать? – поинтересовался Артём.
- Пойдём со мной, - отозвался сталкер. – Поешь, отдохнёшь, а я пока подумаю. Завтра обсудим.
Только когда Мельник заговорил про еду, Артём вдруг ощутил, до чего он был голоден. Он спрыгнул на холодный кафельный пол и заковылял было к своим ботинкам, но сталкер жестом остановил его.
- Обувь и всю одежду оставь, сложи вон в тот ящик. Её чистить и обеззараживать будут. Рюкзак тоже проверят. Вон на стуле штаны и куртка, переоденься в них.
Смоленская выглядела угрюмо: низкий полукруглый потолок, неширокие арки в мощных стенах, облицованных белым когда-то мрамором. Хотя по углам из арок выступали декоративные ложные колонны, а стены поверху окольцовывала неплохо сохранившаяся лепнина, всё это только усугубляло первое впечатление. Станция производила впечатление давно осаждаемой крепости, которую её защитники скупо украсили, отчего она только приняла ещё более суровый вид. Двойная цементная стена с массивными стальными дверьми по обе стороны от гермоворот, бетонированные огневые точки у входов в туннели - всё говорило о том, что у здешних обитателей есть основания беспокоиться за свою безопасность. Женщин на Смоленской почти не было, зато почти все встретившиеся ему мужчины были при оружии. Когда Артём спросил у Мельника напрямую, что происходит на этой станции, тот только неопределённо мотнул головой и сказал, что ничего необычного в ней не замечает.
Однако Артёма не оставляло странное ощущение, что на Смоленской царит общая напряжённость. Здесь все словно чего-то ждали, и это чувство быстро передавалось вновь прибывшим. Палатки, в которых жили люди, были выстроены цепью посреди зала, а все арки оставались свободными – как будто их боялись загромождать, чтобы они не помешали срочной эвакуации. При этом все жилища были установлены исключительно в промежутках между арками, так что с одного пути сквозь проходы был виден другой.
Посередине каждой посадочной платформы у спуска на рельсы сидели дежурные, не выпускавшие из поля зрения туннели с обеих сторон. Картину дополняла почти полная тишина, которая стояла на станции. Люди здесь переговаривались между собой негромко, иногда и вовсе переходя на шёпот, как если бы они боялись, что их голоса могут заглушить какие-то тревожные звуки, долетающие из туннелей.
Артём постарался вспомнить, что он знал о Смоленской. Может быть, у неё были опасные соседи? Нет, с одной стороны рельсы уходили к светлому и благополучному Полису, сердцу метро. С другой - туннель вёл к Киевской, о которой Артём помнил только то, что она была населена преимущественно теми самыми «кавказцами», которых он видел на Китай-Городе и в тюремных камерах у фашистов на Пушкинской. Но, в конечном итоге, это были обычные люди, и вряд ли их стоило так опасаться...
Столовая находилась в центральном тенте. Обеденное время, судя по всему, уже закончилось, потому что за грубыми самодельными столами оставалось всего несколько человек. Усадив Артёма за один из них, Мельник через пару минут вернулся к нему с миской, в которой дымилась неаппетитная серая кашица. Под ободряющим взглядом сталкера Артём всё же отважился её попробовать и уже больше не останавливался пока миска не опустела. На вкус местное блюдо оказалось просто замечательным, хотя он и затруднился определить, из чего именно оно было приготовлено. Одно можно было сказать наверняка – мяса повар не пожалел.
Закончив и отставив плошку в сторону, Артём умиротворённо осмотрелся вокруг. За соседним столом всё ещё сидели, тихонько беседуя, два человека, и хотя одеты они были в обычные ватники, в их облике было что-то такое, что заставляло воображать их в костюмах полной защиты и с ручными пулемётами наперевес.
Он перехватил внимательный взгляд, которым обменялся один из них с Мельником. Вслух при этом не было произнесено ни слова. Человек в ватнике вскользь осмотрел Артёма и вернулся к своему неторопливому и неслышному разговору.
Ещё несколько минут медленно протекли в молчании. Артём попытался было снова заговорить с Мельником о станции, на которой они находились, но тот отвечал нехотя и односложно.
Потом человек в ватнике встал со своего места, подошёл к их столу, и, наклонившись к Мельнику, пробормотал:
- Что с Киевской-то делать будем? Назревает...
- Ладно, Артём, иди отдохни пока. Третья палатка отсюда – для гостей. Постель уже застелена, я распорядился. Я посижу пока, мне поговорить надо, - сказал сталкер.
Со знакомым неприятным чувством, что его только что отослали, чтобы он не подслушивал взрослых разговоров, Артём послушно встал и поплёлся к выходу. По крайней мере, он мог самостоятельно исследовать станцию, утешил он себя.
Сейчас, когда у него была возможность внимательнее присмотреться, Артём обнаружил ещё несколько маленьких странностей. Зал был идеально расчищен, и разнообразный хлам, которым неизбежно было завалено большинство жилых станций в метро, здесь полностью отсутствовал. Да Смоленская больше и не производила впечатление жилой станции. Она вдруг напомнила ему картинку из школьного учебника по истории, на которой был изображён военный лагерь римских легионеров. Правильно, симметрично организованное, просматривающееся во всех направлениях пространство, ничего лишнего, расставленные повсюду караулы, укреплённые входы и выходы...
Долго разгуливать по станции у него не получилось. Наткнувшись на откровенно подозрительные взгляды её обитателей, Артём уже через несколько минут понял, что за ним следят, и предпочёл ретироваться в палатку для гостей. Там его действительно ждала застеленная раскладушка, а в углу стоял полиэтиленовый пакет с его именем. Опустившись на взвизгнувшую пружинами койку, Артём раскрыл его. Внутри лежали его личные вещи, оставленные в рюкзаке. Покопавшись секунду, он достал из пакета принесённую с поверхности детскую книжку. Интересно, проверяли ли они его маленькое сокровище счётчиком Гейгера? Он наверняка нервно защёлкал бы вблизи книги, но Артём предпочитал об этом не думать. Он перелистнул пару страниц, разглядывая чуть выцветшие картинки на пожелтевшей бумаге и оттягивая тот момент, когда между очередными листами он найдёт свою фотографию.
Свою ли?
Что бы ни случилось теперь и с ним, и с ВДНХ, да со всем метро, вначале он должен вернуться на свою станцию, чтобы спросить у Сухого: кто на ней. Она это, или не она. Артём прижался к снимку губами, потом снова заложил его между страницами и спрятал книгу обратно в рюкзак. На секунду ему показалось, что в его жизни что-то медленно становится на своё место. А ещё через мгновение он уже спал.
Когда Артём открыл глаза и вышел из палатки на станцию, он даже не сразу сообразил, где очутился – настолько она изменилась. Целых жилищ на ней оставалось меньше десятка, остальные были сломаны или сожжены. Стены были покрыты копотью и исклёваны пулями, штукатурка с потолка осыпалась и большими кусками лежала на полу. По краям платформы текли зловещие чёрные ручейки, предвестники грядущего затопления. В зале почти никого не было, только рядом с одной из палаток на полу возилась с игрушками маленькая девочка. С другого края, где уходила наверх лестница нового выхода со станции, доносились приглушённые крики, и стены изредка озарялись пламенем. Кроме него мрак в зале разгоняли только две уцелевшие лампы аварийного освещения.
Автомат, который он вроде бы оставлял у изголовья раскладушки, куда-то исчез. Тщетно обыскав всю палатку, Артём смирился с тем, что ему придётся идти безоружным.
Что же здесь произошло? Он хотел было расспросить игравшую девочку, но та, увидев подошедшего Артёма, отчаянно разревелась, так что добиться от неё хоть чего-то было невозможно.
Оставив захлёбывающуюся в рыданиях малышку, Артём осторожно прошёл через арку и выглянул на пути. Первой вещью, которая приковала к себе его взгляд, были три привинченные к мраморной облицовке бронзовые буквы: «В..НХ» . Вместо второй - «Д», которой не хватало для родного четырёхбуквенника, виднелся лишь тёмный след. Через всю надпись по мрамору шла глубокая трещина.
Надо было проверить, что происходит в туннелях. Если станцию кто-то захватил, то, прежде чем вернуться назад за подмогой, Артём должен разведать обстановку, чтобы точно объяснить союзникам с юга, что за опасность им угрожает.
Сразу после входа в перегон сгущалась такая непроглядная темнота, что даже собственную руку Артём видел не дальше локтя. В глубине туннеля что-то издавало странные чавкающие звуки, и идти туда безоружным было сущим безумием. Когда они ненадолго смолкали, становилось слышно, как по полу журчит вода, обтекая его кирзовые сапоги и устремляясь назад, к ВДНХ.
Ноги дрожали и отказывались идти вперёд. Тревожный голос в его голове твердил ему, что дальше идти опасно, что риск неоправданно велик, а в такой темноте ему всё равно не удастся ничего разглядеть. Но другая его часть, не обращая внимания на все разумные доводы, тянула его вглубь, во тьму. И, сдавшись, он словно заведённый, делал ещё один шаг вперёд.
Тьма вокруг стала абсолютной, и не видно уже было ровным счётом ничего, и от этого у Артёма возникало странное ощущение, что его тело исчезло. От его прежнего «я» сейчас оставался только слух и всецело полагающийся на него разум. Он продвигался так ещё некоторое время, но звуки, по направлению к которым он шёл, так и не стали ближе. Зато послышались другие. Шорох шагов, точь-в-точь похожих на те, что он слышал раньше, в такой же темноте, но только, как Артём ни старался, он не мог понять, где именно и при каких обстоятельствах это произошло. И с каждым новым шагом, долетающим из невидимой глубины туннеля, Артём чувствовал, как в сердце ему капля за каплей просачивается чёрный холодный ужас. Через несколько мгновений он, не выдержав, развернулся, и стремглав бросился бежать на станцию, но не разглядев в темноте шпалы, споткнулся об одну из них и упал, понимая, что ему сейчас ему неминуемо настанет конец.
Проснулся он весь в поту, и не сразу даже осознал, что во сне он свалился с раскладушки на пол. Голова была необыкновенно тяжёлая, в висках пульсировала тупая боль, и Артём ещё несколько минут провалялся на брезентовом дне палатки, пока не пришёл наконец в себя и не сумел подняться на ноги.
Но в тот момент, когда голова наконец прояснилась, из неё полностью выветрились остатки кошмара, и он уже не мог даже приблизительно вспомнить, что же такое ему привиделось. Приподняв полог палатки, он выглянул на станцию. Кроме нескольких караульных, там никого не было. Видимо, сейчас здесь была ночь. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув привычный сырой воздух, Артём вернулся внутрь, растянулся на раскладушке и заснул крепким пустым сном.
Его разбудил Мельник. Одетый в тёмную утеплённую куртку с поднятым воротником и военные штаны с карманами, он выглядел так, будто с минуты на минуту собирается выходить со станции. На голове у него была всё та же старая чёрная пилотка. У его ног стояли две больших сумки, которые показались Артёму знакомыми.
Он ботинком пододвинул одну из них к Артёму и сказал:
- Вот. Обувь, костюм, ранец, оружие. Переобувайся, готовься. Защиту надевать не надо, не на поверхность собираемся, просто возьми с собой. Выходим через полчаса.
- А куда идём? – хлопая спросонья глазами и мучительно пытаясь сдержать зевок, спросил Артём.
- Киевская. Если всё будет в порядке, потом по Кольцу к Белорусской – и к Маяковской. А там увидим. Собирайся.
Он уселся на стоящий в углу табурет и, достав из кармана газетный обрывок, принялся изготавливать самокрутку, время от времени посматривая на Артёма. Под этим внимательным взглядом у Артёма всё валилось из рук и на сборы ушло куда больше времени, чем ему понадобилось бы, если бы Мельник оставил его одного.
Но минут через двадцать он всё же был готов. Не говоря ни слова, Мельник поднялся с табурета, взял свою сумку, и вышел на платформу. Артём оглядел комнату и последовал за ним. Народа на станции было совсем немного, и на этот раз никто на него не смотрел. Они прошли через арку и вышли к путям.
Спустившись по приставной деревянной лесенке на путь, Мельник кивнул караульному и зашагал к туннелю. Только теперь Артём заметил, как странно здесь устроены входы в перегоны. С той стороны платформы, где рельсы уходили на Киевскую, половина пути была перекрыта бетонированной огневой точкой с узкими бойницами. Проход перегораживала железная решётка, рядом с которой дежурили двое караульных. Мельник перекинулся с ними парой коротких и неразборчивых фраз, после чего один из охранников открыл навесной замок и толкнул решётку.
По одной из стен туннеля шёл перемотанный чёрной изолентой провод, с которого каждые десять-пятнадцать метров свисали слабые лампочки, но даже и такое освещение в перегоне казалось Артёму настоящей роскошью. Впрочем, через три сотни шагов провод обрывался, и в этом месте их ждал ещё один караул. На дозорных не было никакой формы, но выглядели они куда серьёзней, чем военные в Полисе. Узнав Мельника в лицо, один из них кивнул ему, пропуская вперёд. Остановившись на краю освещённого пространства, сталкер достал из своей сумки фонарь и включил его.
Ещё через пару сотен метров впереди раздались голоса и блеснули отсветы фонарей. Неуловимым движением автомат Мельника соскользнул с его спины и оказался у него в руках. Артём последовал его примеру.
Наверное, это был ещё один, дальний дозор со Смоленской. Двое крепких вооружённых мужчин в тёплых куртках с воротниками из искусственного меха спорили с тремя челноками. На головах у дозорных были круглые вязаные шапки, а на груди у обоих висели на кожаных ремешках приборы ночного видения. У двоих челноков было при себе оружие, но Артём был готов ручаться чем угодно, что это именно торговцы. Огромные тюки с тряпьём, карта туннелей в руке, особенный плутоватый взгляд, задорно блестящие в лучах фонарей глаза – всё это он уже видел неоднократно. Челноков обычно без проблем и препятствий пускали на все станции, кроме разве членов Ганзы. Но, кажется, на Смоленской их никто не ждал.
- Да ладно, браток, что ты заладил, нам даже и не на твою Смоленскую, так, мимо идём, - убеждал дозорного один из торговцев, долговязый усатый человек в кургузом ватнике.
- Шмотки тут у нас, да вот, сами гляньте, мы это, в Полисе торговать будем, - поддакивал ему другой челнок, коренастый и заросший щетиной до самых глаз.
- Какой тебе от нас вред, польза только, вот, смотри, джинсы совсем как новые, твой размер, наверное, фирменные, за так отдам, - перехватывал инициативу третий.
Караульный молча качал головой, перекрывая рукой проход. Он почти ничего не отвечал, но как только один из челноков, приняв его молчание за согласие, попробовал шагнуть вперёд, оба дозорных почти синхронно щёлкнули затворами своих автоматов. Мельник и Артём стояли в пяти шагах за их спинами, и хотя сталкер и опустил своё оружие, в его позе сквозило напряжение.
- Стоять! Даю пять секунд, чтобы развернуться и уйти. Станция режимная, сюда никого не пускают. Пять... четыре... – начал считать один из дозорных.
- Ну конечно, как нам теперь туда, через Кольцо опять? – возмутился было один из челноков, но другой, обречённо покачав головой, потянул его за рукав, торговцы подобрали с земли тюки и потащились обратно.
Выждав минуту, сталкер дал Артёму знак, и они зашагали на Киевскую вслед за челноками. Когда они проходили мимо караульных, один из них молча кивнул Мельнику и приложил два пальца к виску, словно отдавая честь.
- Режимная станция? – спросил Артём у сталкера, когда они отошли от кордона на несколько сотен метров. – Что это значит?
- Вернись, спроси, - отрезал тот, начисто отбивая у Артёма желание расспрашивать дальше.
Хотя они и старались держаться подальше от ушедших вперёд челноков, звуки их голосов становились всё ближе, а потом вдруг оборвались. Но не прошли они и двух десятков шагов, как в лицо им ударил луч света.
- Эй, кто там? Чего надо? – нервно крикнул кто-то, и Артём узнал голос одного из торговцев, которых завернула с полпути выставленная перед Смоленской охрана.
- Спокойно. Дайте пройти, вас не тронем. На Киевскую идём, - негромко, но очень отчётливо ответил сталкер.
- Проходите, вперёд вас пропускаем. Нечего в затылок дышать, - посовещавшись, предложили из темноты.
Мельник недовольно пожал плечами и неторопливо двинулся вперёд. Метров через пятьдесят их действительно ждали те трое челноков. При приближении Артёма и Мельника торговцы вежливо опустили стволы в пол, расступились и дали им пройти. Сталкер как ни в чём не бывало зашагал дальше, но Артём немедленно отметил, что поступь его изменилась: теперь он шёл неслышно, словно боясь заглушить топотом сапог раздающиеся за спиной звуки. И хотя челноки немедленно последовали за ними, Мельник ни разу на них не оглянулся. Артём пытался побороть в себе желание обернуться довольно долго, минуты три, потом всё-таки посмотрел назад.
- Эй! – послышался оттуда напряжённый голос, - погодите там!
Сталкер остановился. Артём начал недоумевать, отчего тот так послушно выполняет все требования каких-то мелких торговцев.
- Это они так из-за Киевской лютуют, или потому что Полис охраняют? – нагнав их, спросил один из челноков.
- Из-за Киевской, понятное дело, - немедленно отозвался Мельник, и Артём почувствовал укол ревности: ему-то сталкер не хотел ничего рассказывать.
- Да уж, это-то понять можно. На Киевской теперь страшно становится. Ну, ничего. Скоро этим чистюлям из вашего караула придётся жарко. Вот как Ганза пускать перестанет, с Киевской все к вам побегут. Сам понимаешь, когда такое творится, кто же на станции жить останется? Лучше уж под пули... – обращаясь то ли к сталкеру, то ли к самому себе, бурчал долговязый челнок.
- Сам-то небось под пули кинулся? Тоже мне, матросов нашёлся! – ехидно хмыкнул другой.
- Ну так пока ещё и не припекло, - отозвался долговязый.
- Да что там происходит-то? – не сдержался Артём.
Сразу двое челноков оглянулись на него так, словно он задал глупый вопрос, ответ на который знал каждый ребёнок. Сталкер хранил молчание. Некоторое время молчали и торговцы, так что некоторое время они шагали в полной тишине. От этого ли, или, может, потому что затягивающееся молчание становилось жутковатым, Артёму вдруг расхотелось слушать объяснения. И когда он решил уже было махнуть на них рукой, долговязый наконец нехотя проговорил:
- Туннели к Парку Победы там, вот что...
Услышав название станции, двое его спутников как-то съёжились, и Артёму почудилось на секунду, что налетел порыв промозглого туннельного сквозняка, а стены туннеля сжались. Даже Мельник повёл плечами, будто бы пытаясь согреться. Артём, кажется, никогда не слышал ничего плохого про Парк Победы, и даже не мог припомнить ни одной байки, связанной с этой станцией. Так отчего же при звуке её названия ему вдруг стало так неуютно?
- Что, хуже становится? – спросил тяжело сталкер.
- Да мы-то что знаем? Мы люди случайные. Так, мимо проходим иногда. Оставаться там, сами понимаете... – неопределённо промямлил бородатый.
- Люди пропадают, - шёпотом сообщил коренастый челнок. – Многие боятся, бегут. Тут уже и не разобрать – кто исчез, а кто сам сбежал, а остальным от этого ещё страшней.
- Всё туннели эти проклятые, - сплюнул на землю долговязый.
- Так завалены же туннели, - не то спросил, не то возразил Мельник.
- Они уже сто лет как завалены, и что с того? Да если ты местный, лучше нас знать должен! Там все знают, что страх весь из туннелей идёт, будь они хоть трижды взорваны и перегорожены. Да это любой своей шкурой чувствует, как туда нос покажет, вон даже и Сергеич, - долговязый указал на своего бородатого спутника.
- Точно, - подтвердил заросший Сергеич и зачем-то перекрестился.
- Так они ведь туннели охраняют? – уточнил Мельник.
- Каждый день дозоры стоят, - кивнул усатый.
- И хоть раз поймали кого-нибудь? Или видели? – выспрашивал сталкер.
- А нам почём знать? – развёл руками тот. – Я не слышал. Да там и ловить-то некого.
- А что местные про это говорят? – не отступал Мельник.
Долговязый на это вообще ничего не ответил, только махнул обречённо рукой, зато Сергеич оглянулся зачем-то назад и громким шёпотом сказал:
- Город мёртвых...- и тут же снова принялся креститься.
Артём хотел было рассмеяться – слишком много он уже слышал историй, басен, легенд и теорий про то, где именно обретаются в метро мёртвые. И души в трубах по стенам туннелей, и врата в ад, которые копают на одной из станций... теперь вот Город мёртвых на Парке Победы. Но призрачный сквозняк заставил Артёма подавиться смехом, и несмотря на тёплую одежду его прохватил озноб. Хуже всего было то, что Мельник умолк и прекратил все расспросы, хотя Артём надеялся, что тот просто пренебрежительно отмахнётся от такой нелепой мысли.
Весь остаток пути они прошли молча, каждый погружённый в свои мысли. До самой Киевской туннель оказался совершенно спокойным, пустым, сухим и чистым, но вопреки всему тяжёлое, давящее ощущение того, что впереди ждёт что-то нехорошее, сгущалось с каждым шагом.
Как только они ступили на станцию, оно нахлынуло, словно прорвавшиеся грунтовые воды - такое же неудержимое, такое же мутное и ледяное. Здесь безраздельно правил страх, и видно это было с первого взгляда. Та ли это «солнечная Киевская», про которую ему говорил кавказец, сидевший с ним в одной клетке в фашистском плену? Или он имел в виду станцию с тем же именем, расположенную на Филёвской ветке?
Сказать, что станция была заброшена, и что все её обитатели бежали с неё, было нельзя. Народу здесь было довольно много, но создавалось впечатление, что Киевская не принадлежит её жителям. Все они старались держаться кучками, палатки лепились к стенам и друг к другу в центре зала. Необходимая по правилам противопожарной безопасности дистанция нигде соблюдена не была – наверное, живущим в этих палатках людям приходилось остерегаться чего-то куда более серьёзного, чем огонь. Проходящие мимо сразу же отводили глаза, когда Артём смотрел им в лицо, а у тех, кто не успевал это сделать, его встречал загнанный взгляд.
Платформа, зажатая между двумя рядами низких круглых арок, с одной стороны несколькими эскалаторами уходила вниз, с другой чуть приподнималась невысокой лестницей и открывала боковой переход на другую станцию. В нескольких местах тлели угли и полз дразнящий запах жареного мяса, где-то плакал ребёнок. Пусть она и находилась на пороге вымышленного перепуганными челноками Города мёртвых, сама-то Киевская была вполне живая.
Скомканно попрощавшись, челноки исчезли в переходе на другую линию. Мельник, хозяйски оглядевшись по сторонам, решительно зашагал в сторону одного из переходов. Здесь он бывал регулярно, это было видно сразу. Артём не мог приложить ума, зачем сталкер так подробно выспрашивал у челноков о положении на станции. Надеялся, что в их байки вплетётся случайно намёк на истинное положение вещей? Пытался вычислить возможных шпионов?
Через секунду они остановились у входа в служебные помещения. Дверь здесь была выбита, но снаружи стоял охранник. Начальство, догадался Артём.
Навстречу сталкеру вышел гладко выбритый пожилой мужчина, с аккуратно зачёсанными волосами. На нём была старая синяя форма работника метрополитена, застиранная и выцветшая, но удивительно чистая. Непонятно было, как он умудряется так следить за собой на этой станции. Человек отдал Мельнику честь, почему-то приложив к виску всего два пальца, и не всерьёз, как это делали дозорные в туннеле, а карикатурно. Его глаза насмешливо щурились.
- День добрый, - сказал он приятным глубоким голосом.
- Здравия желаю, - отозвался сталкер и улыбнулся.
Через десять минут они сидели в тёплой комнате и пили непременный грибной чай. На сей раз Артёма не выставили наружу, как он ожидал, а позволили присутствовать при обсуждении серьёзных дел. К сожалению, из беседы сталкера и начальника станции, которого тот называл Аркадием Семёновичем, он всё равно ничего не понял. Сначала Мельник спросил про какого-то Третьяка, затем принялся выяснять, нет ли изменений в туннелях. Начальник сообщил, что Третьяк ушёл по своим делам, но вернуться должен совсем скоро, и предложил подождать его. Затем они углубились в детали каких-то соглашений, так что Артём скоро совсем утратил нить разговора. Он просто сидел, тянул горячий чай, грибной дух которого напоминал ему о родной станции, и осматривался вокруг. Здесь было видно, что когда-то станция жила богаче и спокойнее: стены комнаты были завешены побитыми молью, но сохранившими свой рисунок коврами, в нескольких местах прямо поверх ковров были приколоты карандашные наброски туннельных разветвлений в широких позолоченных рамах, а стол, за которым они сидели, выглядел совершенно антикварно, и Артём даже не мог себе представить, сколько сталкеров потребовалось, чтобы стащить его вниз из чьей-то пустой квартиры, и сколько хозяева станции согласились за него заплатить. На одной из стен висела потемневшая от времени сабля, а рядом – доисторического вида пистолет, явно непригодный к стрельбе. В дальнем конце комнаты на шифоньере стоял огромный белый череп, принадлежащий неизвестному существу.
- Да нет там ничего, в туннелях этих, - отрицательно покачал головой Аркадий Семёнович. - Так уж караулим, чтобы людям спокойней было. Ты ведь сам там бывал, прекрасно знаешь, что оба перегона метрах в трёхстах от станции завалены. Неоткуда там чему-то взяться. Суеверия это.
- Но люди ведь пропадают? – нахмурился Мельник.
- Пропадают, - согласился начальник. – Но как знать, куда. Я думаю, страшно, вот и бегут. На переходах у нас кордонов нет, а там, - он махнул рукой в сторону переходов, - целый город. Есть, куда податься. И на Кольцо, и на Филёвскую. Ганза, говорят, сейчас с нашей станции пускает людей.
- И чего боятся? – спросил сталкер.
- Как чего? Того, что люди пропадают. Вот тебе и замкнутый круг, - Аркадий Семёнович развёл руками.
- Странно, - недоверчиво протянул Мельник. – Знаешь, мы пока Третьяка ждать будем, сходим разок в караул. Так, ознакомиться. А то смоленские тревожатся.
- Понимаю, - закивал тот, - вы вот что, сейчас в третью палатку зайдите, там Антон живёт. Он у следующей смены командиром. Скажи, от меня.
В палатке с намалёванной цифрой «3» было шумно. На полу двое мальчишек лет десяти, оба почти альбиносы, как и большинство родившихся в метро детей, играли со стреляными автоматными гильзами. Рядом с ними сидела маленькая девочка, которая смотрела на братьев округлившимися от любопытства глазами, но не решалась поучаствовать в игре. Опрятная женщина средних лет в переднике нарезала к обеду какую-то снедь. Здесь было уютно и как-то очень живо, в воздухе стоял вкусный домашний запах.
- Антон вышел, присядьте, подождите, - радушно улыбнувшись, предложила женщина.
Мальчики сначала уставились на них настороженно, но потом один из них подошёл к Артёму.
- У тебя гильзы есть? – спросил он, глядя на него исподлобья.
- Олег, немедленно прекрати клянчить! – строго сказал женщина, не отрываясь от готовки.
К его удивлению, Мельник запустил руку в карман своих штанов, пошарил там, и извлёк несколько необычных продолговатых гильз, явно не от Калашникова. Зажав их в кулаке и потряся им, как погремушкой, сталкер протянул сокровище мальчишке. У того немедленно зажглись глаза, но взять он их не отваживался.
- Бери, бери! – сталкер подмигнул ему и ссыпал гильзы в протянутую детскую ладошку.
- Всё, теперь я побежу! Смотри, какие огромные – это будет спецназ! – радостно завопил мальчуган.
Присмотревшись, Артём увидел, что гильзы, в которые они играли, были выстроены в ровные ряды, и, видимо, изображали солдатиков. Он и сам так когда-то играл, но только ему повезло: у него были ещё настоящие маленькие оловянные бойцы, пусть и из разных наборов.
Пока на полу разворачивалось сражение, в палатку вошёл отец мальчишек – невысокий худой человек с жидкими русыми волосами. Увидев чужих, он молча кивнул им и, так и не промолвив ни слова, напряжённо уставился на Мельника.
- Папа, папа, ты нам ещё гильз принёс? У Олега теперь больше, ему длинных дали! – принялся теребить отца за штаны второй мальчик.
- От начальства, - объяснил сталкер. – На дежурство с вами в туннели пойдём. Подкрепление, вроде.
- Куда там ещё подкрепление... – проворчал хозяин палатки, но черты его лица разгладились. – Антон меня зовут. Пообедаем только, и пойдём. Садитесь, - он указал на набитые мешки, которые заменяли в этом доме стулья.
Несмотря на сопротивление гостей, обоим досталось по дымящейся миске с незнакомыми Артёму клубнями. Он вопросительно посмотрел на сталкера, но тот уверенно наколол кусок на вилку, отправил порцию в рот и начал жевать. На его каменном лице отразилось даже нечто похожее на удовольствие, и это придало Артёму храбрости. На вкус клубни были совсем не похожи на грибы, были скорее сладковатыми и чуть жирными, а насыщение от них наступало уже через несколько минут. Сначала Артём хотел было спросить, что они едят, но потом подумал, что лучше уж ему этого не знать. Вкусно – и ладно. Держат же кое-где крысиный мозг за деликатес...
- Пап, а можно я с тобой пойду, на дежурство? – съев только половину своей порции и размазав по краям остатки, спросил тот мальчишка, которому сталкер подарил гильзы.
- Нет, Олег, ты же сам знаешь, - нахмурившись, ответил хозяин.
- Олеженька! Какое ещё дежурство? Что ты выдумываешь? Туда мальчиков не берут! – схватив сына за руку, запричитала женщина.
- Мам, какой я тебе мальчик? – неловко оглядываясь на гостей и пытаясь говорить ниже, протянул Олег.
- Даже и не думай! До истерики меня хочешь довести? – повысила голос мать.
- Ну ладно, ладно... – пробормотал мальчишка.
Но как только через мгновение женщина отошла в другой конец палатки, чтобы достать ещё что-то к столу, он дёрнул отца за рукав и громко прошептал:
- Но ты же в прошлый раз брал меня...
- Разговор окончен! – строго сказал тот.
- Всё равно...- последние слова Олег уже промычал себе под нос, так что было не разобрать.
Доев, хозяин встал из-за стола, отпер стоящий на полу железный ящик, достал оттуда старый армейский АК-47, оглядел свою семью, и сказал:
- Пойдём, что ли? Сегодня смена короткая, через шесть часов назад буду, - сообщил он жене.
Вслед за ним поднялись и Мельник с Артёмом. Маленький Олег отчаянно смотрел на отца и беспокойно ёрзал на месте, но не решался ничего сказать.
У чёрного жерла туннеля на краю платформы, свесив ноги вниз, сидели двое караульных, третий стоял на путях и всматривался в темноту. На стене была через трафарет выведена надпись: «Арбатская конфедерация – добро пожаловать». Буквы были полустёртые, сразу становилось ясно, что краску уже давно не обновляли. Переговаривались караульные шёпотом и даже шикали друг на друга, если один из них вдруг поднимал голос.
Кроме сталкера и Артёма с Антоном шли ещё двое местных. Оба они были мрачные и неразговорчивые, на гостей поглядывали недоброжелательно, а как их звать, Артём так и не расслышал.
Обменявшись короткими фразами с охранявшими вход в туннель людьми, они слезли на пути и медленно двинулись вперёд. Круглые своды туннеля были здесь совершенно обычные, пол и стены выглядели нетронутыми временем и разрушением. И всё же Артёма уже с первых шагов начало охватывать то неприятное чувство, о котором говорили челноки. Из глубины им навстречу выползал тёмный, необъяснимый страх. В перегоне было тихо, только издалека слышались человеческие голоса – там, наверное, и располагался дозор.
Это был один из самых странных постов, которые Артёму приходилось видеть. На набитых песком мешках сидели кружком несколько человек, посередине стояла железная печка-буржуйка, чуть поодаль – ведро мазута. Лица дозорных освещали только пробивающиеся сквозь щели в печке язычки пламени и неровное пламя на фитиле подвешенной на цепочке масляной лампы. От несвежего дыхания туннелей лампа чуть-чуть раскачивалась, и от этого казалось, что тени сидящих неподвижно людей живут своей собственной жизнью. Но самое главное – дозорные спокойно сидели спиной к туннелю, и это резало глаз больше всего.
Прикрываясь ладонями от слепящих лучей карманных фонарей сменщиков, дозорные засобирались домой.
- Ну, как? – спросил у них Антон, зачёрпывая ковшом мазута.
- Как тут может быть? – невесело усмехнулся старший смены. – Как всегда. Пусто. Тихо. Тихо... – он шмыгнул носом и, сгорбившись, зашагал к станции.
Пока остальные пододвигали свои мешки поближе к печке и рассаживались, Мельник обратился к Антону:
- Ну что, сходим дальше, посмотрим, что там?
- Да там нечего смотреть, завал как завал, я-то уже сто раз видел. Сходи, если хочешь, тут метров пятнадцать всего, - он указал через плечо в сторону Парка победы.
Остававшееся до завала расстояние несло следы обрушения. Пол был покрыт кусками камня и землей, потолок в некоторых местах просел, а стены осыпались и сузились. Сбоку чернел перекошенный проём входа в неизвестные служебные помещения, а в самом конце этого аппендикса ржавые рельсы упирались в груду раскрошенных бетонных блоков, перемешанных с булыжниками и грунтом. В эту земляную толщу погружались и идущие вдоль стен железные трубы коммуникаций.
Осветив фонарём обрушившийся туннель и не найдя никаких тайных лазов, Мельник пожал плечами и вернулся к скособоченной двери. Он направил луч внутрь, заглянул туда, но порога так и не переступил.
- Во втором перегоне тоже никаких изменений? – спросил он у Антона, вернувшись к печке.
- Как десять лет назад всё было, так и сейчас, - отозвался тот.
Они надолго замолчали. Теперь, когда фонари были потушены, а света оставалось всего-то - от неплотно прикрытого затвора печки да от крошечного огонька за закопченным стеклом масляной лампы, тьма вокруг стала настолько плотной, что, казалось, словно солёная вода выталкивала из себя чужеродные тела. Поэтому, наверное, все дозорные сгрудились вокруг печки, прижимаясь к ней так близко, как только это было возможно – здесь темноту и холод прореживали жёлтые лучи, и дышалось свободнее. Артём терпел сколько мог, но потребность услышать хоть какой-то звук заставила его преодолеть стеснение:
- Я на вашей станции раньше не был никогда, - кашлянув, сказал он Антону, - не понимаю вот, зачем вы тут дежурите, если там нет ничего? Вы же даже туда не смотрите!
- Порядок такой, - объяснил старший. – Говорят, что потому здесь ничего такого и нет, что мы дежурим.
- А что там дальше, за завалом?
- Туннель, надо думать. До самого, - он прервался на секунду, обернувшись назад и посмотрев на тупик, - до самого Парка победы.
- А там живёт кто-нибудь?
Антон ничего не ответил, только неопределённо мотнул головой, помолчал, а потом поинтересовался:
- Ты что же, вообще ничего о Парке победы не знаешь? – и, так и не дождавшись от Артёма ответа, продолжил. – Бог знает, что там сейчас осталось, но раньше там была огромная двойная станция, одна из тех, которые в последнюю очередь строились, совсем новая. Те, кто постарше и бывал там ещё тогда... ну... до... так вот они говорят, что очень богато было сделано, и залегала она очень глубоко, не как другие новостройки. И, надо думать, люди там жили припеваючи. Но недолго. Пока туннели не обрушились.
- А как это случилось? – перебил Артём.
- У нас говорят, - Антон оглянулся на остальных, - что само рухнуло. Плохо спроектировано было, на строительстве своровали, или ещё что-то такое. Но это уже так давно было, что точно не помнит никто.
- А я вот слышал, - тихо сказал один из дозорных, - что начальство здешнее оба перегона взорвало к чертям. То ли конкуренция с Парком победы у них была, то ли ещё чего... Может, боялись, что Парк их со временем под себя подомнёт. А у нас на Киевской в то время сам знаешь кто распоряжался... Кто на рынке раньше фруктами торговал. Народ горячий, к разборкам привычный. Ящик динамита в этот туннель – ящик в тот, от своей станции подальше, и понеслась. Вроде и без крови, и проблема решена.
- И что с ними потом стало?
- Ну мы-то не знаем, мы потом уже сюда пришли... – начал было Антон, но разговорившийся дозорный перебил его:
- Да что там может стать? Перемерли все. Сам должен понимать, когда станция от метро отрезана, там долго не выживешь. Фильтры сломались, или там генераторы, или заливать начало - и всё, на поверхности и сейчас-то не разгуляешься, Я слышал, сначала они вроде копать пытались, но потом отступились. Те, кто здесь дежурил вначале, говорят, через трубы крики слышали... Но скоро и это прекратилось...
Он кашлянул и протянул ладони к печке. Согрев руки, дозорный посмотрел на Артёма и добавил:
- Это даже не война была. Кто же так воюет? Там ведь у них и женщины, и дети были. Старики... Целый город. И за что? Так просто, деньги не поделили. Вроде сами никого и не убивали, а всё равно. Вот ты спрашивал, что там, по ту сторону завала. Смерть там.
Антон покачал головой, но ничего не сказал. Мельник внимательно посмотрел на Артёма, открыл было рот, будто собираясь что-то прибавить к услышанной истории, но передумал. Артёму стало совсем холодно, и он тоже потянулся к пробивающимся сквозь печную заслонку огненным язычкам. Он пытался представить себе, что значит жить на этой станции, жители которой верят, что рельсы, уходящие от их дома, ведут прямиком в царство смерти. Он постепенно начинал понимать, что их странное дежурство в этом оборванном туннеле было не необходимостью, а скорее ритуалом. Кого они пытались отпугнуть, сидя здесь? Кому помешать пройти на станцию, а то и во всё остальное метро? Становилось всё холоднее, и от озноба не спасали уже не печка-буржуйка, ни тёплая куртка, выданная Мельником.
Неожиданно сталкер резко обернулся к ведущему на Киевскую туннелю и приподнялся с места, вслушиваясь и всматриваясь. Через несколько секунд причину его беспокойства понял и Артём. Оттуда раздавались быстрые лёгкие шаги, и в отдалении метался светлячок слабого фонарика, словно кто-то мчался, перескакивая через шпалы, изо всех сил спеша к ним.
Сталкер молниеносно вскочил со своего места, прижался к стене и нацелил на пятно света свой автомат. Антон спокойно поднялся с места, стараясь всмотреться в темноту, и по его расслабленной позе сразу становилось понятно, что он не может себе представить никакой серьёзной опасности, которая исходила бы с той стороны туннеля. Мельник щёлкнул выключателем своего фонаря, и тьма неохотно отползла назад. Шагах в тридцати от них посреди полотна замерла хрупкая фигурка с поднятыми вверх руками.
- Пап, пап, это я, не стреляйте! – голос был несомненно детский.
Сталкер отвёл луч в сторону и, отряхиваясь, поднялся с земли. Через минуту ребёнок уже стоял у печки, смущённо разглядывая свои ботинки. Это был сын Антона, тот самый, который просился с ними на дежурство.
- Случилось что-нибудь? - встревоженно спросил его отец.
- Нет... Я просто с тобой очень хотел. Я уже не маленький – в палатке с мамой сидеть.
- Как ты сюда пробрался? Там же охрана?
- Соврал, что мама к тебе послала. Там дядя Петя, он меня знает. Сказал только, чтобы я ни в какие боковые проходы не заглядывал, и шёл быстрее, и пустил.
- Мы с дядей Петей ещё поговорим, - мрачно пообещал Антон. – А ты пока подумай, как маме это объяснять будешь. Обратно я тебя одного не пущу.
- Мне можно с вами остаться? – мальчик не смог сдержать свой восторг и принялся прыгать на месте.
Антон подвинулся в сторону, усаживая сына на нагретые своим телом мешки, снял куртку и закутал его было, но мальчишка тут же сполз на пол и, достав из кармана, разложил на тряпочке принесённое с собой добро: пригоршню гильз и ещё несколько предметов. Сидел он рядом с Артёмом, и у того было время, чтобы изучить все эти вещи. Самой интересной оказалась маленькая металлическая коробочка с вертящейся ручкой. Когда Олег держал её в одной руке, и проворачивал ручку пальцами другой, коробочка, издавая звонкие металлические звуки, начинала проигрывать несложную механическую мелодию. Самым интересным было то, что стоило прислонить её к другому предмету, как тот начинал резонировать, многократно усиливая звук. Лучше всего это выходило с железной печкой, но долго продержать там устройство не удавалось, потому что оно нагревалось слишком быстро. Артёму стало так любопытно, что он решил попробовать сам.
- Это ещё что! – передавая ему горячую коробочку и дуя на свои обожжённые пальцы, сказал мальчишка.- Я тебе потом такую штуку покажу! – заговорщически пообещал он.
Следующие полчаса протекли медленно – Артём, не замечая недовольных взглядов дозорных, бесконечно крутил ручку и вслушивался в музыку, Мельник о чём-то шептался с Антоном, мальчик возился на полу с гильзами. Мелодия, которую проигрывала эта крошечная шарманка, была довольно тоскливая, но непонятным образом околдовывала, и остановиться было просто невозможно.
- Нет, не понимаю, - сказал сталкер и встал со своего места. – Если оба туннеля обрушены и охраняются, куда же они, по-вашему, деваются?
- А кто сказал, что всё дело в них? – Антон посмотрел на него снизу вверх. – И переходы есть на другие линии, целых два, и перегоны к Смоленской... Я думаю, кто-то просто наши суеверия использует.
- Да какие там суеверия! – вмешался тот дозорный, что рассказывал про взорванные туннели и оставшихся по другую сторону людей. – Проклята наша станция за то, что с Парком победы стало. И мы все, пока на ней живём, прокляты, это же...
- Да брось ты, Саныч, воду мутить, - недовольно оборвал его Антон. – Тут люди серьёзные спрашивают, а ты со сказками своими!
- Пойдём, пройдёмся, я там по дороге двери видел и отход боковой, посмотреть хочу, - предложил ему Мельник. – На Смоленской тоже люди беспокоятся. Твалтвадзе лично интересовался.
- Вот сейчас он заинтересовался, да? – грустно улыбнулся Антон. – Да ладно уж, чего там притворяться – от конфедерации нашей одно название осталось, каждый сам за себя...
- В Полисе даже уже вопросы задают. На вот, ознакомься, - сталкер вытащил из кармана сложенный газетный листок.
Артём видел такие газеты в Полисе. В одном переходе стоял лоток, где их можно было купить, но стоили они десять патронов за штуку, и платить столько за лист обёрточной бумаги с плохо пропечатанными сплетнями он не стал. Мельник, похоже, патронов не считал.
Под гордым названием «Новости метро» на грубо обрезанном желтоватом листе ютились несколько небольших статей, одна из которых даже сопровождалась чёрно-белой фотографией. Заголовок гласил «Загадочные исчезновения на Киевской продолжаются».
- Живы ещё курилки, печатают, - Антон осторожно взял в руки газету и разгладил её. – Ладно, пойдём, покажу тебе твои боковые ответвления. Оставишь почитать?
Сталкер кивнул. Антон поднялся, посмотрел на своего сына и сказал ему:
- Сейчас приду. Смотри, не шали тут без меня, - и, обернувшись к Артёму, попросил, - присмотри за ним, будь другом...
Артёму ничего не оставалось, как согласно кивнуть головой.
Как только его отец и сталкер отошли подальше, Олег вскочил, с озорным видом отнял у Артёма коробочку, крикнул ему «Догоняй!» и бросился бежать к тупику. Вспомнив, что мальчишка теперь под его ответственностью, Артём виновато посмотрел на остальных дозорных, зажёг фонарь, и пошёл за Олегом.
Мальчик не стал исследовать полуразрушенное служебное помещение, как того опасался Артём. Он ждал его у самого завала.
- Смотри, чего сейчас будет! – сказал мальчишка.
Олег вскарабкался на камни, оказавшись на уровне исчезающих в завале труб. Потом он достал свою коробочку, приложил её к трубе и завертел ручку.
- Слушай! – восторженно предложил он.
Труба загудела, резонируя, и словно вся наполнилась изнутри простой унылой мелодией, которую играла шкатулка. Мальчик припал ухом к трубе и как завороженный продолжал крутить ручку, извлекая из металлической коробочки звуки. На секунду он остановился, вслушиваясь, радостно улыбнулся, а потом спрыгнул с каменной груды и протянул шкатулку Артёму:
- На, сам попробуй!
Артём вполне мог себе представить, как изменится звук мелодии, пропущенный сквозь полый металл трубы. Но глаза мальчишки так горели, что он решил не вести себя, как последний зануда. Приставив коробочку к трубе, он прижался к холодному железу ухом, и начал проворачивать рукоятку. Музыка загремела так громко, что он чуть не отдёрнул голову. Законы акустики Артёму знакомы не были, и каким чудом этот кусок железа мог во столько раз усиливать и придавать объём мелодии, до того беспомощно дребезжащей внутри коробочки, он понять не мог.
Покрутив ручку ещё несколько секунд и проиграв коротенький мотив добрых три раза, он кивнул Олегу:
- Здорово!
- Послушай ещё! – засмеялся тот. – Не играй, просто слушай!
Артём пожал плечами, оглянулся на пост – не вернулись ли дозорные – и снова прислонился ухом к трубе. Что там можно было услышать теперь? Ветер? Отголоски страшного шума, который затопил туннели между Алексеевской и Проспектом мира?
Уже через миг он понял, почему так радовался мальчуган, однако ему самому от этого весело совсем не стало. Из невообразимого далёка, с трудом пробиваясь через земляную толщу, доносились приглушённые звуки. Они шли со стороны мёртвого Парка победы, никаких сомнений в этом быть не могло. Артём замер, вслушиваясь, и, постепенно холодея, понял: он слышит нечто невозможное - музыку.
Одна нота за другой, кто-то или что-то в нескольких километрах от него воспроизводило тоскливую мелодию из музыкальной шкатулки. Но это было не эхо: в нескольких местах неведомый исполнитель ошибся, кое-где затянул ноту, но мотив оставался вполне узнаваем. И главное, это был вовсе не пружинный перезвон, звук напоминал скорее гудение... Или пение? Невнятный хор множества голосов? Нет, всё же гудение.
- Что, играет? – с довольным видом спросил у него Олег, - дай я ещё послушаю!
- Что это? – еле разлепив губы, хрипло пробормотал Артём.
- Музыка! Труба играет! – просто объяснил мальчик.
То тоскливое, гнетущее впечатление, которое это жуткое пение произвело на Артёма, мальчишке, похоже, не передавалось. Для него это была просто весёлая игра, и вряд ли он задавался вопросом, что, к дьяволу, может отзываться мелодией на мелодию на отрезанной от всего мира станции, где всё живое кануло в ничто больше десятилетия назад?
Олег снова залез на камни, приготовившись было запустить свою машинку ещё раз, но Артёму вдруг стало необъяснимо страшно за него и за себя. Он схватил мальчишку за руку и, не обращая внимания на его протесты, потащил за собой к печке.
- Трус! Трус! – кричал Олег. – Только маленькие в эти сказки верят!
- Какие ещё сказки? – Артём остановился и заглянул ему в глаза.
- Что они детей забирают, которые в туннели трубы слушать ходят!
- Кто забирает? – Артём потащил его дальше к печке.
- Мёртвые!
Разговор оборвался: говоривший про проклятия дозорный встрепенулся и окинул их таким пристальным взглядом, что слова сами собой застряли в горле. Приключение их закончилось как нельзя вовремя: к посту возвращались Антон и сталкер, и с ними шёл кто-то ещё. Артём быстро усадил мальчика на место. Отец мальчишки просил его присмотреть за Олегом, а не потакать его капризам... Да и кто знает, в какие суеверия на самом деле верил сам Антон?
- Извини, задержались, - старший опустился на мешки рядом с Артёмом. – Не шалил он тут?
Артём покачал головой, надеясь, что у мальчишки хватит ума не хвастаться их авантюрой. Но тот, похоже, и сам прекрасно всё понимал. С увлечённым видом Олег принялся заново расставлять свои гильзы.
Третий человек, который пришёл со старшим и сталкером, лысеющий худой мужчина со впалыми щеками и мешками под глазами, Артёму был незнаком. К печке он подошёл только на минуту, дозорным кивнул, а Артёма рассмотрел изучающе, но ничего ему не сказал. Представил его Мельник.
- Это Третьяк, - сказал он Артёму. – С нами дальше пойдёт. Специалист. Ракетчик.
Глава 16
- Нет там никаких тайных входов, и не было никогда. Неужели ты сам не знаешь? – Третьяк недовольно повысил голос, и его слова долетели до Артёма.
Они возвращались с дежурства – обратно на Киевскую. Сталкер и Третьяк шагали чуть позади других и оживлённо что-то обсуждали. Когда Артём тоже задержался, чтобы принять участие в их разговоре, те перешли на шёпот, и ему оставалось только снова присоединиться к основной группе. Маленький Олег, который семенил, стараясь не отставать от взрослых и отказывался залезать на плечи к своему отцу, тут же радостно схватил его за руку.
- Я тоже ракетчик! – объявил он.
Артём удивлённо поглядел на мальчика. Тот был рядом, когда Мельник представил ему Третьяка, и наверняка случайно услышал это слово. Понимал ли он, что оно значит?
- Только никому не говори! – поспешно добавил Олег. – Это другим знать нельзя. Секрет. Этот дядя, наверное, твой друг, если это тебе про себя рассказал.
- Хорошо, никому не скажу, - подыграл ему Артём.
- Это не стыдно, наоборот, этим гордиться надо, но другие могут от зависти плохие вещи про тебя говорить, - объяснил мальчик, хотя Артём и не собирался ничего спрашивать.
Антон, его отец, шёл шагах в десяти впереди, освещая путь. Кивнув на его щуплую фигуру, мальчишка сказал:
- Папа сказал не показывать никому, но ты ведь умеешь секреты хранить. Вот! – он достал из внутреннего кармана маленький кусочек ткани.
Артём посветил на него фонариком. Это оказалась споротая нашивка - кружок из плотной прорезиненной материи, сантиметров семь в поперечнике. С одной стороны он был полностью чёрным, с другой на тёмном фоне было изображено что-то вроде шестиконечной бумажной снежинки, которыми ВДНХ украшали на празднование Нового Года – пересечение трёх непонятных продолговатых предметов. Присмотревшись, в том, что располагался вертикально, Артём узнал патрон, - кажется, от пулемёта или снайперской винтовки, но с зачем-то приделанными к основанию крылышками, а вот другие два – одинаковые, жёлтые, с двойными ободами с обеих сторон, он определить не смог. Вся загадочная снежинка была вписана в стилизованный венок, как на старых кокардах, а по кругу нашивки шли буквы. Но краска на них была до того вытерта, что прочитать Артёму удалось только «...ые войска и ар...», да ещё слово «..оссия», подписанное снизу под рисунком. Будь у него чуть больше времени, он, может, и сумел бы понять, что же такое ему показывает мальчик, но получилось иначе.
- Эй, Олежек! Иди сюда, дело есть! – окрикнул сына Антон.
- Что это? – успел спросить мальчишку Артём, прежде чем тот выхватил у него нашивку и спрятал к себе в карман.
- Эрвэа! – тщательно выговорил Олег, сияя от гордости, потом подмигнул ему и побежал к своему отцу.
Метров через тридцать .
Забравшись на платформу по приставной лестнице, дозорные стали разбредаться по домам. Антона у самого выхода ждала его жена. Со слезами на глазах она кинулась навстречу маленькому Олегу, подхватила его на руки, а потом набросилась своего мужа.
- Ты меня совсем довести хочешь?! Что я должна думать? Ребёнок уже сколько часов назад из дома ушёл?! Почему я за всех думать должна? Сам как маленький, не мог его домой отвести! – запричитала она.
- Лен, давай не при людях... – смущённо озираясь, пробормотал Антон. – Не мог я из дозора уйти... Думай, что говоришь, командир заставы и вдруг пост оставит...
- Командир! Вот и командуй! Как будто не знаешь, что тут творится! Вон, у соседей младший неделю назад пропал...
Мельник и Третьяк ускорили шаг и даже не стали прощаться с Антоном, оставив его наедине с женой. Артём поспешил за ними, и долго ещё, хотя слов уже было не разобрать, до них доносились плач и укоры Антоновой жены.
Они направились к служебным помещениям, где находился штаб начальника станции. Через несколько минут все вместе уже сидели в завешенной потёртыми коврами комнате, а сам начальник, понимающе кивнув, когда сталкер попросил оставить их наедине, вышел наружу.
- Паспорта у тебя, кажется, нет? – скорее утвердительно заметил Мельник, обращаясь к Артёму.
Тот покачал головой. Без конфискованного фашистами документа он превращался в изгоя, которому был заказан путь почти на все цивилизованные станции метро. Ни Ганза, ни Красная линия, ни Полис не приняли бы его. Пока сталкер находился рядом, Артёму никто не задавал лишних вопросов, но окажись он один, ему пришлось бы скитаться между заброшенными полустанками и дичающими станциями, такими как Киевская. И уж нечего было бы и мечтать о том, чтобы вернуться на ВДНХ.
- На Ганзу без паспорта тебя провести я сразу не смогу, мне для этого нужных людей найти сначала надо, - словно подтверждая его мысли, сказал Артёму Мельник. - Можно было бы тебе новый выправить, но и это время займёт. Самый близкий путь до Маяковской – по Кольцу, как ни крути. Что делать?
Артём пожал плечами. Он чувствовал, к чему клонит сталкер. Ждать нельзя, и в обход Ганзы ему самому на Маяковскую тоже не попасть. Туннель, который подходил к ней с другой стороны, шёл прямиком от Тверской. Возвращаться в логово фашистов, да ещё и на станцию, превращённую в казематы, было бы безумием. Тупик.
- Лучше будет, если сейчас на Маяковскую мы с Третьяком вдвоём пойдём, - подытожил его мысли Мельник. – Поищем вход в Д-6. Найдём – вернёмся за тобой, может, и с паспортом уже что-нибудь выйдет, я пока переговорю с кем надо, чтобы бланк подыскали. Не найдём – тоже вернёмся. Долго тебе нас ждать не придётся. По Кольцу мы вдвоём быстро проберёмся, за день всё успеем. Подождёшь? – он испытующе глянул на Артёма.
Артём пожал плечами ещё раз. Кивнуть и согласиться он заставить себя не мог. Его не оставляло чувство, что с ним обходятся, как с отработанным материалом. Сейчас, когда он выполнил свою основную задачу – сообщить об опасности, взрослые взяли на себя всё остальное, а его просто отодвигают в сторону, чтобы он не путался под ногами.
- Вот и отлично, - заключил сталкер. – Жди нас к утру. Мы прямо сейчас и двинемся, чтобы не тратить времени зря. По поводу еды и ночлега мы с Аркадием Семёновичем всё обсудим, он тебя не обидит. Всё, вроде... Нет, не всё, - он полез в карман и извлёк оттуда тот самый окровавленный листок бумаги, на котором был план и пояснения. – Возьми, я себе его срисовал, кто знает, как повернётся. Не показывай только никому...
Мельник и Третьяк ушли меньше, чем через час, коротко переговорив перед этим с начальником станции. Аккуратный Аркадий Семёнович тут же проводил Артёма к его палатке, и, пригласив поужинать с ним позже вечером, оставил отдыхать.
Палатка для гостей стояла чуть на отшибе, и хотя она и содержалась в прекрасном состоянии, Артём с самого начала почувствовал себя в ней очень неуютно. Он выглянул наружу и снова убедился, что остальные жилища жались друг к другу, и все они были разбиты по возможности далеко от входа в туннели. Сейчас, когда сталкер ушёл и Артём оставался один на незнакомой станции, то тягостное ощущение, которое наполнило его вначале, вернулось. На Киевской всё же было страшно – просто страшно, без каких-либо видимых причин. Уже становилось поздно, и голоса детей затихали, а взрослые обитатели станции всё реже выходили из палаток. Разгуливать по платформе Артёму совсем не хотелось. Перечитав ещё трижды взятое у умирающего Данилы письмо, он не вытерпел и на полчаса раньше оговоренного времени отправился к Аркадию Семёновичу на ужин.
Предбанник служебного помещения был сейчас превращён в кухню, где орудовала симпатичная девушка чуть старше Артёма. На большой сковороде тушилось мясо с какими-то корешками, рядом отваривались белые клубни, которыми их угощала и жена Антона. Сам начальник станции сидел рядом на табурете и листал растрёпанную книжонку, на обложке которой красовалось изображение револьвера и женских ног в чёрных чулках. Увидев Артёма, Аркадий Семёнович смущённо отложил книгу в сторону.
- Скучно у нас здесь, наверное, - понимающе улыбнулся он Артёму. – Пойдём-ка ко мне в кабинет, Катерина нам там накроет. А мы пока хряпнем, - подмигнул он.
Сейчас та же комната с коврами и черепом выглядела совсем иначе – освещённая настольной лампой с зелёным матерчатым абажуром, она стала намного уютнее. Напряжение, неотступно преследовавшее Артёма на платформе, в лучах этой лампы бесследно рассеялось. Аркадий Семёнович извлёк из шкафа небольшую бутылку и нацедил в необычный пузатый стакан коричнево й жидкости с кружащим голову ароматом. Вышло совсем немного, на палец, и Артём уважительно подумал, что стоит эта бутылка уж точно не меньше целого ящика браги, которую он пробовал на Китай-Городе.
- Коньячок, - откликнулся на его любопытный взгляд Аркадий Семёнович. – Армянский, конечно, но зато почти тридцатилетней выдержки. Сверху, - начальник мечтательно поднял глаза к потолку. – Не бойся, не заражён, сам дозиметром проверял.
Крепости незнакомый напиток был отменной, но приятный вкус и терпкий аромат смягчали его. Глотать сразу Артём не стал, а вслед за хозяином, попытался смаковать его. Внутри медленно разлился огонь, постепенно остывая и превращаясь в приятно согревающее тепло. Комната стала ещё уютнее, а Аркадий Семёнович – симпатичнее.
- Удивительная вещь, - жмурясь от удовольствия, оценил Артём.
- Хорош, правда? Года полтора назад у Краснопресненской сталкеры совсем нетронутый продуктовый нашли, - объяснил начальник станции. – В подвальчике, как часто раньше делали. Вывеска упала, вот его никто и не замечал. Один вспомнил, что раньше ещё, до того, как грохнуло, туда иногда захаживал, вот и решил проверить. Столько лет пролежало, только лучше сделалось. По знакомству мне за сто пулек две бутылки отдал. На Китай-Городе за одну двести просят.
Он сделал ещё один маленький глоток, потом задумчиво посмотрел сквозь коньяк на свет лампы.
- Васятка принёс, - сообщил начальник. – Вася его звали, сталкера этого. Хороший был парень. Не мелочь какая-нибудь, которая у них по дрова бегает, а серьёзный парень, всё стоящие вещи приносил. Как ни вернётся сверху, первым делом ко мне шёл. Вот, говорит, Семёныч, новые поступления, - он слабо улыбнулся.
- С ним случилось что-то? – участливо спросил Артём.
- Краснопресненскую он очень любил, всё время повторял, что там настоящее Эльдорадо, - печально сказал Аркадий Семёнович. – Всё нетронутое, одна высотка сталинская чего стоит... Понятно, отчего оно там всё в целости-сохранности... Зоопарк-то всего через дорогу. Кто же туда сунется, на Краснопресненскую? Такой страх... Отчаянный он был парень, Васятка, рисковал всегда, но и зарабатывал зато. И всё же допрыгался. Утащили его в зоопарк, а напарник еле успел удрать. Давай выпьем за него, - он тяжело вздохнул и разлил ещё по одной.
Помня о небывало высокой цене коньяка, Артём запротестовал было, но Аркадий Семёнович решительно вложил пузатый стакан в его ладонь. Оскорблять память бесшабашного сталкера, добывшего этот божественный напиток, Артём не посмел.
Тем временем девушка накрыла на стол, и Артём с Аркадием Семёновичем незаметно перешли на обычный, но хорошо очищенный самогон. Мясо было приготовлено восхитительно, и под него почти прозрачная жидкость уходила на удивление легко.
- Неприятно у вас на станции, - разоткровенничался через полтора часа Артём. – Страшно здесь, гнетёт что-то...
- Дело привычки, - неопределённо покачал головой Аркадий Семёнович. – И здесь люди живут... Не хуже, чем на некоторых...
- Нет, вы не подумайте, я же понимаю, - решив, что начальник Киевской обиделся, поторопился успокоить его Артём. – Вы наверняка всё возможное делаете...Но тут такая ситуация. Все только и говорят о том, что люди пропадают.
- Брешут, - отрезал Аркадий Семёнович. Но ещё через стакан самогона признался, - Не все пропадают. Дети только.
- Мёртвые их забирают? – Артёма даже передёрнуло.
- Кто знает, кто их забирает? Я сам в мёртвых не верю. Я на своём веку мёртвых повидал, будь спокоен. Никого они никуда не забирают. Лежат себе тихо. Но там, за завалами, - Аркадий Семёнович махнул рукой в сторону Парка Победы и чуть было не потерял равновесие, - кто-то есть. Это точно. И нам туда ходить нельзя.
- Почему? – Артём постарался сфокусироваться на своём стакане, но тот всё время расплывался и уползал куда-то вверх.
- Погоди, покажу...
Начальник станции с грохотом отодвинулся от стола, тяжело поднялся и, качаясь, подошёл к шкафу. Покопавшись на одной из полок, он осторожно поднёс к свету длинную металлическую иглу с оперением с тупого конца.
- Это что? – нахмурился Артём.
- Вот и я хотел бы знать...
- Откуда вы это взяли?
- Из шеи дозорного, который правый туннель охранял. Крови всего-то ничего вытекло, а сам весь синий лежал, и пена изо рта.
- С Парка Победы пришли? – догадался Артём.
- Дьявол их разберёт, - пробормотал Аркадий Семёнович и разом опрокинул остававшиеся полстакана. – Смотри только, - добавил он, убирая иглу обратно в шкаф, - не говори никому.
- А почему вы сами никому не расскажете? Вам помогут, и люди успокоятся.
- Да никто не успокоится, разбегутся все как крысы! Сейчас уже бегут... Не от кого тут обороняться, врага никакого нет. Не видно его, потому и страшно. Ну и покажу я им эту иглу, и что? Думаешь, всё разрешится? Смешно! Все слиняют, гады, одного меня здесь оставят! А какой я начальник станции без населения? Капитан без корабля! – он повысил голос, но дал петуха и замолчал.
- Аркаша, Аркаша, не надо так, всё хорошо... – девушка испуганно присела рядом с ним, гладя его по голове, и Артём сквозь туман с сожалением понял, что дочерью она начальнику вовсе не приходилась.
- Все, ссуки, бегут! Как крысы с корабля! Один останусь! Но не сдамся! – не утихал тот.
Артём через силу встал и нетвёрдо зашагал к выходу. Охранник у дверей щёлкнул себя пальцем по горлу, вопросительно кивнув на помещение.
- Мертвецки, - еле выговорил Артём. – До завтра его лучше не трогать, - и, покачиваясь, побрёл к своей палатке.
Дорогу к своей палатке ему пришлось поискать. Пару раз он пытался забраться в чужие жилища, и только освежающе грубая мужская брань и истошные женские визги помогали ему понять, что и на этот раз угадать не удалось. Самогон оказался коварнее, чем дешёвая брага, и в полную силу начинал действовать только теперь. Арки и колонны плыли перед глазами. В довершение всего, его начало мутить. В обычное время, может быть, кто-нибудь и помог бы Артёму добраться до гостевой палатки, но сейчас станция была совершенно пуста. Даже посты у выходов из туннелей, наверное, были покинуты.
На всю станцию ночью оставалось три-четыре тусклых лампочки, и за исключением световых пятен в тех местах, над которыми они свисали с потолка, вся платформа была погружена в полумрак. Когда Артём останавливался и присматривался повнимательнее, ему начинало чудиться, что сумрак чем-то заполнен и тихо шевелится. Не поверив своим глазам, он с любопытством и храбростью пьяного побрёл в сторону одного особенно подозрительного места – неподалёку от перехода на Филёвскую линию, у одной из арок. Движения сгустков темноты там были не плавные, как в других углах, а резкие и словно осознанные.
- Эй! Кто там?! – приблизившись на расстояние шагов в пятнадцать, выкрикнул он.
Никто не ответил, но ему показалось, что из общего тёмного пятна медленно выделилась продолговатая тень. Она почти сливалась с сумраком, но в Артёме росла уверенность, что из темноты на него кто-то смотрит. Он качнулся, но устоял и сделал ещё шаг.
Тень резко уменьшилась в размерах, словно съёжилась, и скользнула вперёд. В нос ударил резкий тошнотворный запах, и Артём отшатнулся. Чем это пахло? Перед глазами встала картина, увиденная им в туннеле на подступах к Четвёртому Рейху: наваленные друг на друга трупы со скрученными за спиной руками. Запах разложения?
В этот миг с дьявольской скоростью, словно распрямилась скрученная пружина, тень метнулась к нему. На секунду перед глазами мелькнуло лицо - бледное, с глубоко запавшими глазами, покрытое странными пятнами.
- Мертвец! – прохрипел Артём.
Потом его голова раскололась на тысячи частей, потолок заплясал и перевернулся, и всё угасло. Выныривая и погружаясь в ватную тишину, раздавались чьи-то голоса, вспыхивали и исчезали какие-то видения.
- ...мне мама не разрешит, она беспокоиться будет, - говорил неподалёку ребёнок. – Сегодня точно нельзя, она весь вечер плакала. Нет, я не боюсь, ты не страшный, и поёшь красиво. Просто не хочу, чтобы мама опять плакала. Не обижайся! Ну разве что ненадолго... До утра вернёмся?
- ...время не ждёт. Время не ждёт, - повторял низкий мужской голос. - Времени в обрез. Они уже близко. Вставай, не лежи, вставай! Если потерять надежду, если дрогнуть, капитулировать, твоё место быстро займут другие. Я продолжаю бороться. Ты тоже должен. Вставай! Ты не понимаешь...
- ...это ещё кто? К начальнику? В гостевую? Ну конечно, один понесу! Давай, тоже помогай... Хотя бы за ноги возьми. Тяжёлый... Что там у него в карманах бренчит, интересно? Да ладно, шучу я. Всё, донесли. Да не буду, не буду. Ухожу...
Полог палатки резко отодвинулся, в лицо ударил луч фонаря.
- Ты Артём? – лица вошедшего было не разглядеть, но голос звучал молодо.
Артём резко вскочил с лежанки, но голова тут же закружилась, и его начало тошнить. В затылке пульсировала тупая боль, а каждое прикосновение к нему обжигало и оглушало. Волосы там склеились, наверное, от засохшей крови. Что с ним произошло?
- Зайти можно? – спросил его пришедший и, не дожидаясь разрешения, шагнул в палатку, задёрнув за собой полог.
Он сунул Артёму в руку крошечный металлический предмет. Включив наконец свой собственный фонарь, Артём рассмотрел его. Это была автоматная гильза, превращённая в завинчивающуюся капсулу – точно такая же, как та, что ему когда-то вручил Хантер. Не веря своим глазам, Артём попытался открыть крышку, но она скользила во вспотевших от волнения ладонях. Наконец на свет выпал крошечный кусок бумаги. Неужели послание от Хантера?
«Непредвиденные осложнения. Выход в Д-6 заблокирован. Третьяк убит. Жди меня, никуда не уходи. Потребуется время на организацию. Постараюсь вернуться как можно скорее. Мельников»
Артём перечитал записку ещё раз, силясь разобраться в её содержании. Третьяк убит? Выход в Метро-2 блокирован? Но ведь это означает, что все их планы и вся их надежда, пусть даже призрачная, рассыпаются в прах! Он непонимающе взглянул на посланника.
- Мельник приказал оставаться здесь, и ждать его, - подтвердил тот. - Третьяк мёртв. Убили. Мельник сказал, отравленной иглой. Кто это сделал, неизвестно. Он теперь мобилизацию будет проводить. Всё, мне пора. Ответ будет?
Артём подумал, о чём он может написать сталкеру. Что делать? На что теперь надеяться? Можно ли бросить всё и вернуться на ВДНХ, чтобы в последние минуты быть там с близкими людьми? Он помотал головой. Посланник молча развернулся и вышел наружу.
Артём опустился обратно на лежанку и задумался. Идти ему сейчас было просто некуда. Без паспорта и без сопровождающего он не мог ни выйти на Кольцо, ни вернуться на Смоленскую. Оставалось надеяться, что Аркадий Семёнович будет и в ближайшие дни так же гостеприимен, как вчера.
На Киевской стоял «день». Лампочек горело вдвое больше, а рядом со служебными помещениями, где размещалась квартира начальника станции, сияла ещё и ртутная трубка лампы дневного света. Морщась от боли в голове, Артём добрёл до квартиры. Охранник жестом остановил его на входе. Изнутри доносился шум. Несколько мужчин разговаривали на повышенных тонах.
- Начальник занят, - объявил караульный. – Хочешь, жди.
Через несколько минут из помещения пулей вылетел Антон, командир дозора, в который Артём ходил накануне. За ним на порог выбежал и хозяин. Хотя его волосы были снова аккуратно расчёсаны, под глазами набухли мешки, а лицо заметно опухло и покрылось серебристой щетиной. Артём потёр щёки и подумал, что и сам после вчерашнего, наверное, выглядит немногим лучше.
- А я что могу сделать?! Что?! – вдогонку Антону крикнул начальник, а потом, плюнув, хлопнул себя ладонью по лбу.
- А... Проснулся? – заметив Артёма, криво улыбнулся он.
- Мне тут у вас задержаться придётся, пока Мельник не вернётся, - оправдывающимся тоном сообщил Артём.
- Знаю, знаю. Доложили. Пойдём-ка внутрь, мне тут касательно тебя поручение дали, - Аркадий Семёнович жестом пригласил его в комнату. – Вот, пока Мельника ждать будешь, сказано сфотографировать тебя, на паспорт. У меня тут ещё техника осталась, с того времени, как Киевская нормальной станцией была... Потом он, может, бланк паспортный достанет, сделаем тебе документ.
Усадив Артёма на табурет, он навёл на него объектив маленького пластмассового фотоаппарата. Блеснула вспышка, и следующие пять минут Артём провёл в полной темноте, беспомощно озираясь по сторонам.
- Извини, забыл предупредить... Ты проголодаешься – заходи, Катя тебя покормит, но времени сегодня у меня на тебя не будет. Тут у нас обостряется... У Антона сегодня ночью сын старший пропал. Он теперь всю станцию на уши поставит... Эх... Что за жизнь? Да, мне тут сказали, тебя утром посреди платформы нашли? Голова в крови? Случилось что?
- Не помню... Спьяну упал, наверное, - не сразу отозвался Артём.
- Да... Вчера это мы неплохо накатили, - ухмыльнулся начальник. – Ладно, Артём, пора мне дела делать. Заходи попозже.
Артём сполз с табурета. Перед глазами у него стояло лицо маленького Олега. Старший сын Антона... Неужели он? Он вспомнил, как накануне тот крутил ручку своей музыкальной шкатулки, приложив её к железу трубы, а потом сказал ему, что только малыши боятся, что их заберут мёртвые, если ходить в туннели и слушать трубы. Артёма захлестнул холодный ужас. Неужели это правда? Неужели это произошло из-за него? Он ещё раз беспомощно оглянулся на Аркадия Семёновича, раскрыл было рот, но так ничего и не сказав, вышел наружу.
Вернувшись в свою палатку, он уселся на пол и некоторое время просидел молча, глядя в пустоту. Сейчас Артёму начало казаться, что избрав его для этой миссии, кто-то неведомый одновременно проклял его: почти все люди, решившиеся разделить с ним хотя бы часть его пути, погибали. Перед ним вереницей пронеслись образы людей, которые нашли свою смерть, ступая вместе с ним по его дороге. Бурбон, Михаил Порфирьевич и его внук, Данила... Хан пропал бесследно, а спасшие Артёма бойцы революционной бригады могли быть убиты в следующем же перегоне. Теперь и Третьяк. Но маленький Олег? Нёс ли Артём своим спутникам смерть, сам того не зная?
Не понимая толком, что делает, он вскочил со своего места, закинул за спину рюкзак и автомат, взял фонарь и вышел на платформу. Ноги сами понесли его к тому месту, где ночью на него напали. Подойдя ближе, он замер. Сквозь мутную плёнку пьяной памяти на него смотрели мёртвые, запавшие в глазницы зрачки. Он всё вспомнил. Это был не сон.
Найти Олега! Во что бы то ни стало помочь командиру дозора разыскать его сына. Это его вина, вина Артёма, он не усмотрел за мальчишкой, согласился играть в его странные игры с трубами, и вот теперь он здесь, в целости и сохранности, а мальчик исчез. И Артём был уверен, что он не убежал сам со станции. Этой ночью здесь произошло что-то нехорошее, необъяснимое, и Артём виноват дважды, потому что мог бы этому помешать, но не сумел.
Он осмотрел то место, где вчера в тенях таился жуткий пришелец. Там была свалена куча мусора, но разворошив её, Артём только вспугнул бродячую кошку. Безрезультатно побродив по платформе, он подошёл к путям и спрыгнул на рельсы. Караульные на входе в туннель лениво оглядели его и предупредили, что в перегоны он может пойти на собственный страх и риск, и что никто там за него ответственности нести не будет.
На этот раз он пошёл не по тому туннелю, где накануне дежурил с Мельником, а по второму, параллельному. Как и говорил командир дозорных, этот перегон тоже оказался завален приблизительно на таком же расстоянии до станции. В тупике размещался пост: железная бочка, служившая печью, и наваленные вокруг мешки. Рядом с ними на рельсах стояла ручная дрезина, гружённая вёдрами с углём. Сидевшие на мешках дозорные о чём-то шептались и при его приближении вскочили со своих мест, напряжённо разглядывая Артёма. Но потом один из них дал отбой, и остальные успокоились и расселись обратно. Присмотревшись, Артём узнал в нём Антона и поспешно пробормотав что-то неловкое, развернулся и зашагал обратно. Лицо его горело; он не мог посмотреть в глаза человеку, который из-за него лишился своего сына. Артём брёл назад, повторяя вполголоса: «Я тут ни при чём... Я не мог... Что я мог сделать?» и уткнувшись взглядом в землю.
И, наверное, как раз благодаря этому он заметил маленький предмет, сиротливо лежавший в тени между двух шпал. Даже издалека он показался ему знакомым, и сердце заколотилось чаще. Нагнувшись, он подобрал с земли маленькую коробочку с торчащей из неё изогнутой ручкой. Он повернул рукоятку, и коробочка отозвалась дребезжащей тоскливой мелодией. Музыкальная шкатулка Олега. Брошенная или случайно оброненная им здесь совсем недавно.
Артём скинул свой рюкзак на том месте, где нашёл шкатулку, и с удвоенным вниманием принялся исследовать стены туннеля. Неподалёку находилась дверка, ведущая в служебные помещения, но за ней Артём обнаружил только разорённый общественный сортир. Ещё двадцать минут осмотра туннелей тоже ни к чему не привели. Вернувшись к рюкзаку, он опустился на землю и прислонился спиной к стене, откинув голову назад и обессиленно уставившись в потолок. Спустя секунду он уже снова был на ногах, а луч фонаря, дрожа от волнения, обводил чёрную щель, едва заметную в потемневшем бетоне перекрытий. Щель неплотно прикрытого люка – именно над тем местом, где Артём подобрал с земли музыкальную шкатулку Олега. Однако о том, чтобы достать до люка, нечего было и думать – потолок был на высоте больше трёх метров.
Решение пришло почти мгновенно. Зажав в руке найденную коробочку и так и бросив на рельсах свой рюкзак, Артём стремглав кинулся обратно к дозорным. Он больше не боялся посмотреть в глаза Антону.
Чуть сбавив шаг на подходах к посту, чтобы дозорные не уложили его с перепугу, Артём приблизился к Антону и шёпотом рассказал ему о своей находке. Через две минуты они под вопросительными взглядами остальных уже отъезжали от поста, поочерёдно работая рукоятями дрезины.
Лаз был довольно узкий, и в полный рост там было не выпрямиться. Он проходил параллельно туннелю в полутора метрах над потолком, и зачем его построили, Артём даже не мог себе представить. Для вытяжки? Для крыс? Для передвижения в аварийных ситуациях? Или его копали уже после того, как туннель был обрушен взрывом?
Дрезина осталась стоять прямо под люком. Её высоты как раз хватило, чтобы Артём, забравшись на плечи Антону, открыл люк, пролез внутрь, а потом помог подтянуться и напарнику.
Хотя тесный коридор уходил в обе стороны, Антон решительно двинулся в сторону Парка Победы. Через несколько секунд стало ясно, что он не ошибся: на полу в свете фонаря тускло блеснула продолговатая гильза – одна из тех, что Мельник подарил мальчишке накануне. Воодушевлённый находкой, Антон перешёл на рысь.
Они прошли так ещё метров двадцать – до того места, где лаз упирался в стену, а в полу чернел проём ещё одного люка, крышка которого была открыта и лежала рядом. Антон уверенно начал слезать вниз. Ещё до того, как Артём успел что-нибудь возразить, тот уже исчез в отверстии люка. Из проёма раздался грохот, чертыхания, а потом сдавленный голос сообщил:
- Осторожнее прыгай – здесь метра три высота. Погоди, я тебе фонарём посвечу.
Зацепившись руками за край, Артём повис и, качнувшись пару раз, разжал пальцы, стараясь попасть обеими ногами между шпал и не подвернуть их.
- Как мы обратно-то забираться будем? – спросил он, выпрямляясь и отряхивая ладони.
- Придумаем как. Ты, главное, уверен, что тебе про мертвеца не показалось? – отмахнулся Антон.
Артём пожал плечами. Несмотря на саднящий затылок, сама мысль, что сегодняшней ночью на Киевской на него напала какая-то нежить, на трезвую голову казалась абсурдной.
- До Парка Победы пойдём, - решил Антон. – Если тут и есть какая-то чертовщина, то это только оттуда идти может. Ты и сам это чувствовать должен, ты же у нас был на станции.
- А почему вы вчера нам не сказали ничего? – спросил Артём, догоняя дозорного и стараясь идти с ним в шаг.
- Начальство не велело, - хмуро отозвался тот. – Семёнович очень боится паники, сказал слухи не распространять. За место своё дрожит. Но всему пределы есть. Я уже давно ему говорил, что вечно он секрет из этого делать не сможет... Трое детей за последние два месяца пропали, четыре семьи со станции сбежали. Караульный наш с иглой этой в шее. Нет, говорит, паника начнётся, контроль потеряем. Трус он... – Антон в сердцах сплюнул.
- А кто так иглой его...- Артём осёкся на полуслове и остановился, застыл и Антон.
- Это ещё что такое? Ты когда-нибудь такое видел? – озадаченно спросил дозорный.
Артём ничего не ответил. Он так и стоял, уставившись в пол и только поводя фонарём из стороны в сторону, чтобы лучше рассмотреть увиденное.
На полу красовался гигантский рисунок, грубо сделанный белой краской – поверх рельс, шпал и грунта: извилистая линия, напоминающая ползущую змею или червяка, сантиметров сорок толщиной и метра два в длину. С одной стороны на ней виднелось утолщение, напоминающее голову и придающее ей ещё большее сходство с огромным пресмыкающимся.
- Змея, - предположил Артём.
- Может, просто краску пролили? – попробовал шутить Антон.
- Голова туда... В сторону Парка Победы ползёт, - определил Артём.
- Значит, нам с ней по пути, - отозвался Антон.
Ещё через несколько сотен метров их предположения наконец подтвердились, и оба зашагали бодрее. Направление было правильным, их уверяли в этом сразу три гильзы, брошенные посередине пути.
- Молодец парень! - с гордостью сказал Антон. – Надо же так придумать следы оставить!
Артём кивнул. Намного больше его занимало то, как неизвестному существу удалось без шума забрать с собой ещё живого, по всей видимости, мальчика. Было ли услышанное им в забытьи реальностью? Согласился ли Олег пойти со своим загадочным похитителем добровольно? И почему тогда он расставлял на своей дороге метки?
Артём притих на несколько минут, замолчал и Антон. Сейчас, когда они просто шагали вперёд, отсчитывая шпалы, а едкая темнота постепенно растворяла недавнюю радость и надежду, ему снова начало становиться страшно. Надеясь искупить свою вину перед мальчиком и его отцом, он позабыл про все предостережения и жуткие, пересказанные шёпотом байки. Забыл и про приказ сталкера никуда не уходить с Киевской, а обязательно дожидаться его на станции. И если Антон рвался вперёд, чтобы разыскать и вернуть своего сына, то зачем на зловещий Парк Победы шёл Артём? Ради чего он пренебрегал собой и своей главной задачей? Он на секунду вспомнил странных людей с Полянки, которые говорили ему про судьбу. Отчего-то на душе полегчало. Правда, боевого настроя хватило минут на десять.
Как раз до следующего знака, изображающего змею. Теперь рисунок был вдвое больше, и это должно было убедить их в том, что они идут в верном направлении. Однако Артём совсем не был уверен, что он этому рад.
Туннелю, казалось, не было конца. Они всё шли и шли, и времени, по расчётам Артёма, прошло уже не меньше двух часов. Хотя могло и показаться – Антон всё больше молчал, а в темноте и тишине, как известно, минуты растягиваются по крайней мере вдвое.
На третью нарисованную гигантскую змею, которая превышала длиной десять метров, пришёлся и звуковой рубеж: примерно на этом месте Антон замер на месте, повернув ухо к туннелю, а вслед за ним прислушался и Артём. Из глубин перегонов толчками текли странные звуки: сперва он не мог распознать их, но потом понял: обрамлённое глухими ударами барабанов песнопение, схожее с тем, которым отзывались на музыку из шкатулки трубы на Киевской.
- Недалеко уже, - подбадривающе кивнул Антон.
Время, и без того сочившееся неспешно, вдруг превратилось в желе и чуть совсем не остановилось: глядя на напарника, Артём с поразительной ясностью отдал себе отчёт в том, что кивает тот слишком резко, будто конвульсивно дёргает головой, а после удивился, что подбородок Антона так и не вернулся в нормальное положение. И когда Антон начал мягко заваливаться вбок, до смешного напоминая набитое тряпьём чучело, Артём подумал, что может подхватить его, потому что времени на это предостаточно. Сделать это помешал лёгкий укол в плечо. Озадаченно посмотрев на него, Артём обнаружил впившуюся в куртку оперённую стальную иглу. Вытащить её, как он собирался было сделать, у него не вышло: всё тело окаменело, а потом вдруг словно исчезло: он его больше не чувствовал совсем. Ватные ноги просели под тяжестью туловища, и Артём оказался на земле. Сознание оставалось при этом почти незамутнённым, слух и зрение игла тоже пощадила, дышать стало хоть сложнее, но много воздуха теперь ему уже было и не нужно. Однако пошевелить конечностями Артём не мог.
Рядом послышались шаги – стремительные и невесомые. Приблизившееся существо не могло быть человеком. Человеческие шаги Артём научился отличать ещё давным-давно, в дозорах на ВДНХ: парные, тяжёлые, зачастую громыхающие грубой подошвой кирзовых сапог – самой распространённой обуви в метро. Видно по-прежнему было только часть шпалы и уходящий в обратном направлении, к Киевской, рельс. В нос ударил резкий, неприятный запах.
- Один, два. Чужие, лежат, - сказал кто-то сверху.
- Метко стреляю, далеко. Шея, плечо, - откликнулся другой.
Голоса были странные: лишённые интонации, блёклые, они напоминали скорее монотонное гудение ветра в туннелях. Тем не менее, это однозначно были именно человеческие голоса, и ни что другое.
- Есть, метко. Так хочет Великий червь, - продолжил первый голос.
- Есть. Один - ты, два - я, несём чужих домой, - добавил второй.
Картинка перед глазами у Артёма дёрнулась: его резко оторвали от земли. На какой-то момент перед глазами у него мелькнуло лицо: узкое, с тёмными провалами глазниц. Потом оба валявшихся на полу фонаря – его и Антона - погасли, наступила кромешная темнота. И только по приливам крови к голове Артём понял, что его грубо, как мешок, куда-то тащат. Странный разговор тем временем продолжался, хотя фразы и перемежались теперь напряжённым кряхтением.
- Игла-паралиш, а не игла-яд. Почему?
- Командир так приказывает. Жрец так приказывает. Великий червь так хочет. Мясо хорошо хранить.
- Ты умный. Ты и жрец - други. Жрец учит.
- Есть.
- Один, два, враги приходят. Пахнет порох, огонь. Плохой враг. Как приходит?
- Не знаю. Командир и Вартан делают допрос. Я и ты ловим. Хорошо, Великий червь радуется. Я и ты берём награду.
- Много есть? Мокасины? Куртка?
- Много есть. Куртка – нет. Мокасины – нет.
- Я – молодой. Враги ловлю. Хорошо. Много есть. На-гра-да... Радуюсь.
- Этот день – хорошо. Вартан приводит новый маленький. Я, ты, ловим враги. Великий червь радуется, люди поют. Праздник.
- Праздник! Радуюсь. Танцы? Водка? Я танцеваю Наташа.
- Наташа и командир, танцуют. Ты – нет.
- Я – молодой, сильный, кормандир – много лет. Наташа – молодая. Я ловлю враги, храбрый, хорошо. Наташа и я, танцуют.
Вблизи послышались новые голоса и спор оборвался. Артём догадался, что их принесли на станцию. Здесь было почти так же темно, как и в туннелях, на всю станцию горел только один маленький костерок, у которого их небрежно бросили на пол. Чьи-то стальные пальцы схватили его за подбородок и повернули лицом вверх.
Вокруг стояли несколько людей невообразимо странного вида. Они были почти догола раздеты, но при этом, казалось, почти не мёрзли. На лбу у каждого из них виднелась волнистая линия, похожая на рисунки в перегоне. Головы у них были обриты. Роста они были небольшого и выглядели нездорово – впалые щёки, землистая кожа, но при этом буквально излучали какую-то сверхчеловеческую силу. Артём вспомнил, с каким трудом Мельник нёс раненого Десятого из Библиотеки, и сравнил это с тем, как быстро эти странные создания доставили их на станцию.
В руках почти у каждого из них была длинная узкая трубка. Приглядевшись, Артём с удивлением узнал в них пластмассовые оболочки, использовавшиеся для прокладки и изоляции пучков электрических проводов. На поясах у них висели огромные неудобные стальные штык-ножи, кажется, от автоматов Калашникова старого образца. Все они были приблизительно одинакового возраста, и старше тридцати лет здесь не было никого. Какое-то время их разглядывали молча, потом один из мужчин – с линией красного цвета и единственный, носящий бороду, заключил:
- Хорошо. Радуюсь. Это враги Великого червя, люди машин. Злые люди, нежное мясо. Великий червь доволен. Шарап, Вован - храбрые. Я беру люди машин в тюрьму, провожу допрос. Завтра праздник, все добрые люди едят врагов. Вован! Какая игла? Паралиш? – уточнил он у кого-то, видимо, обращаясь к одному из тех, кто схватил Артёма с Антоном.
- Есть, паралиш, - подтвердил коренастый мужчина с синей линией на лбу.
- Паралиш – хорошо. Мясо не портится, - одобрил бородатый. – Вован, Шарап! Бери врагов, иди со мной в тюрьму.
Перед глазами снова замельтешило, и свет стал удаляться. Рядом звучали новые голоса, кто-то нечленораздельно выражал свой восторг, кто-то жалобно выл, потом раздалось пение – низкое, на грани слышимости и недоброе. Казалось, действительно поют мертвецы. Артём вспомнил о байках, которые ходили вокруг Парка Победы. Потом его снова положили на землю, рядом упал Антон. Полежав немного, Артём забылся сном.
...Что-то словно толкнуло его, подсказало, что надо скорее вставать. Потянувшись, он зажёг фонарик, прикрывая его рукой, чтобы не так резало чувствительные спросонья глаза, осмотрел всю палатку (где автомат?!) и вышел на станцию. Он так соскучился по дому, но теперь, когда снова оказался на ВДНХ, совсем не был рад этому. Здесь, кажется, случилось что-то ужасное: закопченный потолок, покрытые пулевыми отверстиями и опустевшие палатки, тяжёлая гарь в воздухе. Издалека, наверное, из перехода в другом конце платформы, слышались чьи-то дикие вопли, будто там кого-то резали.
Две аварийные лампы скудно освещали станцию, их слабые лучи с трудом пробивались сквозь ленивые клочья дыма. На всей платформе никого не было, только рядом с одной из соседских палаток играла на полу маленькая девочка. Артём хотел было узнать у неё, что здесь случилось, и куда пропали остальные, но завидев его, девочка начала громко плакать, и он отказался от своих намерений,
Туннели. Туннели, ведущие к Ботаническому Саду. Если обитатели его станции и ушли куда-то, то это могли быть только перегоны, идущие к этому проклятому месту. Если бы остальные бежали, его и малышку не оставили бы здесь одних.
Спрыгнув на пути, Артём двинулся к чёрному кругу входа. Оружия нет, без оружия опасно, подумал он. Но терять нечего, а кроме того, он должен разведать обстановку. Вдруг чёрные сумели прорвать оборону? Тогда вся надежда только на него. Он должен узнать правду и доложить её южным союзникам.
Темнота обрушилась на него сразу за входом – стоило переступить черту, за которой заканчивалась станция и начинался туннель. Вместе с тьмой пришёл и страх. Впереди не было видно ровным счётом ничего, зато оттуда доносились отвратительные чавкающие звуки. Артём ещё раз пожалел, что у него нет автомата, но отступать было поздно.
Издалека, а потом всё ближе и ближе, зазвучали шаги. Они приближались, когда Артём шёл вперёд, и замирали, когда он останавливался. Когда-то с ним уже происходило подобное, но вот когда именно, и как это было, он не мог вспомнить. Это было очень страшно – идти навстречу невидимому и неведомому... противнику? Предательски дрожащие колени мешали ему сделать это быстро, а время было на стороне ужаса. По вискам струился холодный пот. С каждой секундой ему становилось всё больше не по себе. И когда шаги раздались уже метрах в трёх от него, Артём не выдержал, и, спотыкаясь, падая и поднимаясь опять, бросился обратно на станцию. На третьем падении ослабшие вконец ноги отказались держать его, и он понял, что конец неминуем.
- ...Всё на этом свете есть порождение Великого червя. Когда-то весь мир состоял из камня, и не было в нём ничего, кроме камня. Не было воздуха, и не было воды, не было света, и не было огня. Не было человека, и не было животного. Был только мёртвый камень. И тогда в нём поселился Великий червь.
- А откуда Великий червь? Откуда приходит? Кто его родит?
- Великий червь был всегда. Не перебивай. Он поселился в самом центре мира. И сказал: этот мир будет моим. Он сделан из твёрдого камня, но я прогрызу через него свои ходы. Он холоден, но я согрею его теплом своего тела. Он тёмен, но я освещу его светом моих глаз. Он мёртв, но я населю его своими созданиями.
- Кто – создания? Что?
- Создания – это твари, которых Великий червь выпустил из чрева своего. И ты, и я; все мы - создания его. Так вот. И тогда сказал Великий червь: всё будет так, как я сказал, потому что этот мир отныне мой. И стал он грызть ходы через твёрдый камень, и размягчился камень в его утробе, слюна и сок смочили его, и камень стал живым, и стал родить грибы. И грыз Великий червь камень, и пропускал его сквозь себя, и делал так тысячи лет, пока его ходы не прошли сквозь всю землю.
- Тысяча – что? Один, два, три? Сколько? Тысяча?
- У тебя десять пальцев на руках. И у Шарапа десять пальцев... Нет, у Шарапа двенадцать... Не годится. Скажем, у Грома десять пальцев. Если взять тебя, Грома, и ещё людей, чтобы всех вместе было столько, сколько у тебя пальцев, то у всех у них будет десять раз по десять. Это сто. А тысяча – это когда десять раз по сто.
- Много пальцев. Не могу считать.
- Неважно. Так вот. Когда в земле появились ходы Великого червя, первая работа его была окончена. И тогда сказал он: вот, прогрыз я сквозь твёрдый камень тысячи тысяч ходов, и рассыпался камень к крошку. И прошла крошка сквозь мою утробу, и пропиталась соком моей жизни, и сама стала живой. И раньше занимал камень всё место в мире, а теперь появилось место пустое. Теперь есть место для моих детей, которых рожу. И вышли из его чрева первые создания его, имени которых сейчас не помнят. И были они большие и сильные, напоминая самого Великого червя. И полюбил их Великий червь. Но нечего им было пить, ибо в мире не было воды, и издохли они от жажды. И тогда Великий червь опечалился. До тех пор неведома ему была печаль, ибо некого было любить ему, и одиночество было неизвестно. Но создав новую жизнь, полюбил он её, и трудно было расстаться с ней. И тогда Великий червь стал плакать, и слёзы его заполнили мир. Так появилась вода. И сказал он: вот, теперь есть и место, чтобы жить в нём, и вода, чтобы пить её. И земля, напитанная соком моей утробы, живая, и родит грибы. Создам теперь тварей, порожу детей своих. Они будут жить в ходах, которые я прогрыз, и пить слёзы мои, и есть грибы, взросшие на соке моей утробы. И побоялся он родить снова огромных созданий, себе подобных, ведь им могло не хватить места, и воды, и грибов. Сначала создал он блох, потом крыс, потом кошек, потом куриц, потом собак, потом свиней, потом человека. Но не случилось по замыслу его: стали блохи пить кровь, а кошки есть крыс, и собаки душить кошек, и человек убивать их всех и есть. И когда впервые человек убил и съел другого человека, понял Великий червь, что дети его оказались недостойны его, и заплакал. И каждый раз, когда человек ест человека, Великий червь плачет, и его слёзы текут по ходам, и затапливают их.
- Человек хороший. Мясо вкусное. Сладкое. Но есть можно только врагов. Я знаю.
Артём сжал и разжал пальцы на руках. Кисти были стянуты куском проволоки за спиной, и сильно затекли, но по крайней мере они снова слушались его. Даже то, что всё тело болело, было сейчас хорошим знаком. Паралич от ядовитой иглы оказался временным. В голове крутилась мысль про то, что он вот, в отличие от неизвестного рассказчика, понятия не имел, откуда в метро взялись куры. Не иначе, с какого-нибудь рынка торговцы успели притащить. Свиней вот из одного из павильонов ВДНХ привели, это он знал, а куры...
Он попытался оглядеться по сторонам, но вокруг стоял абсолютный, чернильный мрак. Однако неподалёку кто-то был. Вот уже полчаса, как Артём пришёл в себя и, затаив дыхание, подслушивал странный разговор. У него постепенно начинало рождаться понимание того, куда он попал.
- Он шевелится, я слышу, - раздался хриплый голос, - я зову командира. Командир делает допрос.
Что-то прошуршало и стихло. Артём попробовал пошевелить ногами. Они тоже оказались скручены проволокой. Он попытался перекатиться на другой бок и уткнулся во что-то мягкое. Послышался протяжный, полный боли стон.
- Антон! Это ты? – прошептал Артём.
Ответа не последовало.
- Ага... Противники Великого червя очнулись... – насмешливо отметил кто-то в темноте. – Лучше бы уж вы в себя не приходили.
Это был тот самый надтреснутый мудрый голос, который последние полчаса неторопливо вёл повествование о Великом черве и сотворении жизни. Сразу становилось ясно, что его обладатель отличается от остальных жителей станции: вместо причудливых рубленых фраз он говорил обычными, разве чуть напыщенными предложениями, да и тембр у него был вполне человеческий, не то что у других.
- Кто вы? Отпустите нас! – с трудом ворочая языком, прохрипел Артём.
- Да-да. Именно так все и говорят. Нет, к сожалению, куда бы вы ни направлялись, ваше странствие окончено. Запытают и зажарят. А что поделаешь? Дикари... - равнодушно ответил голос из темноты.
- Вы... тоже в плену? – догадался Артём.
- Мы все в плену. Как раз вас сегодня освобождают, - хихикнул его невидимый собеседник.
Антон снова застонал, завозился на полу, промычал что-то невнятное, но в сознание так и не пришёл.
- Да что это мы с вами в темноте сидим? Прямо как пещерные люди!
Чиркнула зажигалка и огненное пятно осветило лицо говорящего – длинную седую бороду, грязные, спутавшиеся волосы, и серые насмешливые глаза, теряющиеся в сети морщин. На вид ему было не меньше шестидесяти лет. Он сидел на стуле по другую сторону железной решётки, которая разбивала комнату надвое. На ВДНХ тоже была такая: называлась она странно – «обезьянник», хотя обезьян Артём видел только в учебниках по биологии и детских книжках. На самом деле помещение использовалось как тюрьма.
- Никак не могу к чёртовой темени привыкнуть, приходится этой дрянью пользоваться, - посетовал старик, прикрывая глаза. – Ну, и зачем вы сюда полезли? С той стороны места, что ли, не хватает?
- Послушайте, - не дал договорить ему Артём. – Вы же свободны... Вы же можете нас выпустить! Пока не вернулись эти людоеды! Вы же нормальный человек...
- Разумеется, могу, - отозвался тот. – И уж конечно, не стану. С врагами Великого червя у нас никаких сделок.
- Какой ещё Великий червь? Да о чём вы говорите?! Я про него даже не слышал никогда, не то что быть его врагом...
- Неважно, слышали вы про него или нет. Вы пришли с той стороны, оттуда, где живут его враги, значит вы можете быть только лазутчиками, - насмешливое дребезжание в голосе старика сменилось стальным лязгом. – У вас огнестрельное оружие и фонари! Чёртовы механические игрушки! Машины для убийства! Какое ещё доказательство нужно, чтобы понять, что вы – неверные, что вы – враги жизни, враги Великого червя? – он вскочил со своего стула и подошёл к решётке. – Это вы и такие как вы виноваты во всём!
Старик потушил перегревшуюся зажигалку и в наступившей темноте стало слышно, как он дует на обожжённые пальцы. Затем зазвучали новые голоса – шипящие и леденящие кровь. Артёму стало страшно. Он вспомнил о Третьяке, убитом отравленной иглой.
- Пожалуйста! – горячо зашептал он. – Пока ещё не поздно! Ну зачем вам это?
Старик ничего не отвечал. Через минуту помещение наполнилась звуками – шлепками необутых ног по бетону, хриплым дыханием, свистом втягиваемого сквозь ноздри воздуха. Хотя Артём и не видел никого из вошедших, он чувствовал, что их здесь было несколько, и все они внимательно изучали их – разглядывая, обнюхивая, слушая, как громко, на всю комнату колотится сердце у него в груди.
- Люди огня. Пахнет порохом, пахнет страхом. Один – запах станции с той стороны. Другой – чужой. Один, другой – враги, - прошипел наконец один из них.
- Пусть Вартан делает, - распорядился другой голос.
- Зажги огонь, - потребовал кто-то.
Снова чиркнула зажигалка.
В комнате, кроме старика, в руке которого трепыхался огонёк, стояли трое обритых дикарей, прикрывавших ладонями глаза. Одного из них – коренастого и бородатого – Артём уже видел сегодня. Другой показался ему тоже странно знакомым. Глядя Артёму прямо в глаза, он сделал шаг вперёд и оказался прямо у решётки. От него пахло не так, как от остальных – Артём уловил приставший к этому человеку еле заметный смрад разлагающейся плоти. Отвести взгляд от его глаз не получалось – как две воронки, он закручивали весь мир вокруг себя и затягивали внутрь. Артём вздрогнул – он понял, где видел это лицо раньше. Это был то самое существо, которое напало на него ночью на Киевской.
Артёма охватило странное чувство – похожее на паралич, которым сковало его тело от укола ядовитой иглы, оно полностью обессилило его разум. Мысли остановились и он застыл, покорно раскрыв своё сознание этому похожему на человека существу, который молча пожирал его глазами.
- Через люк... Люк открытым остался... За мальчиком пришли. За сыном Антона. Которого украли ночью. Я во всём виноват, я ему вашу музыку слушать разрешил, через трубы... ...По дрезине залез. Больше никому не сказали. Вдвоём пришли. Не закрыли... – послушно отвечал Артём на вопросы, которые сами собой возникали у него в голове.
Сопротивляться или утаивать что-либо от беззвучного голоса, требовавшего от него отчёта, было невозможно. За минуту допрашивавший Артёма узнал от него всё, что его интересовало. Он кивнул и отступил. Огонь погас. Медленно, словно чувствительность к затёкшей во сне руке, к Артёму начало возвращаться ощущение контроля над собой.
- Вован, Кулак - вернуться в туннель, в проход. Закрыть дверь, - приказал один из голосов, наверное, принадлежащий бородатому командиру. – Враги остаются здесь. Дрон охраняет врагов. Завтра праздник, люди едят врагов, почитают Великого червя.
- Что вы сделали с Олегом? Что сделали с ребёнком? – захрипел Артём им вслед.
Гулко хлопнула дверь.
Глава 17
Несколько минут прошли в полной тишине, и Артём, решивший, что их оставили одних, снова задёргался, пытаясь хотя бы сесть. Слишком сильно скрученные ноги и руки затекли и болели. Артём вспомнил слова отчима, который объяснял ему однажды, что если оставить даже повязку или жгут слишком надолго, ткани могут начать отмирать. Хотя, подумалось ему, какая разница теперь?
- Враг лежи тихо! – раздался вдруг голос. – Дрон плюёт игла-паралиш!
- Не надо, - Артём послушно замер. – Не надо стрелять.
У него мелькнула надежда – что если, разговорившись со своим тюремщиком, он сможет убедить его помочь им выбраться отсюда? Но о чём можно разговаривать с дикарём, который вряд ли поймёт и половину его слов?
- А кто это – Великий червь? - спросил он первое, что ему пришло в голову.
- Великий червь делает землю. Делает мир, делает человека. Великий червь – всё. Великий червь – жизнь. Враги Великого червя, люди машин – смерть.
- Я никогда о нём не слышал, - тщательно подбирая слова, возразил Артём. – Где он живёт?
- Великий червь здесь живёт. Рядом. Вокруг. Все ходы Великий червь копает. Человек потом говорит - это он делает. Нет. Великий червь. Даёт жизнь, забирает жизнь. Копает новые ходы, люди в них живут. Добрые люди почитают Великого червя. Враги Великого червя хотят убивать. Жрецы так говорят.
- Кто такие жрецы?
- Старые люди, с волосами на голове. Только они могут. Они знают, слушают желания Великого червя, говорят людям. Добрые люди делают так. Плохие люди не слушают. Плохие люди враги, добрые их едят.
Вспомнив подслушанный разговор, Артём начал постепенно соображать, что к чему. Рассказывавший легенду про Червя старик, должно быть, и был одним из таких жрецов.
- Жрец говорит – нельзя есть людей. Говорит, Великий червь плачет, когда один человек ест другого, - стараясь выражать свои мысли так же, как и дикарь, напомнил ему Артём. – Есть людей – против воли Великого червя. Если мы здесь останемся, нас съедят. Великий червь будет опечален, будет плакать... – осторожно добавил он.
- Великий червь, конечно, будет плакать, - послышался из темноты насмешливый голос. – Но эмоции эмоциями, а белковую пищу в рационе ничем не заменишь.
Говорил тот самый старик, Артём сразу узнал его тембр и интонации. Он только не мог понять, находился ли тот всё время в комнате, или незаметно прокрался в неё только что. Как бы то ни было, надежды выбраться из клетки не оставалось. Потом ему в голову пришла ещё одна мысль, от которой его начало знобить. Какое счастье, что Антон до сих пор не очнулся и не слышит этого, подумал он.
- А ребёнка? Детей, которых вы воруете? Вы их тоже едите? Мальчика? Олега? – глядя в темноту широко раскрывшимися от ужаса глазами, почти беззвучно спросил он.
- Маленьких не едим. Маленькие не могут быть злые. Не могут быть враги. Маленьких мы забираем, чтобы объяснить, как жить. Говорим про Великого червя. Учим почитать, - отозвался дикарь, хотя Артём думал, что ответит старик.
- Молодец, Дрон,- похвалил его жрец. - Любимый ученик, - пояснил он.
- Что с мальчиком случилось, которого прошлой ночью украли? Где он? Это ваше чудовище его утащило, я знаю, - сказал Артём.
- Чудовище? И кто же этих чудовищ наплодил?! – взорвался старик. – Кто наплодил этих немых, трёхглазых, безруких, шестипалых, умирающих при рождении и неспособных размножаться?! Кто лишил их человеческого обличья, пообещав им рай, и кто бросил их подыхать в слепой кишке этого проклятого города? Кто в этом виноват, и кто после этого настоящий монстр?
Артём молчал. Старик тоже ничего больше и не говорил и только тяжёло дышал, стараясь успокоиться. И в этот момент Антон наконец очнулся.
- Где он? – повторяя слова Артёма, просипел он. – Где мой сын? Где мой сын?! Отдайте мне сына!
Он перешёл на крик и, пытаясь освободиться, принялся кататься по полу, ударяясь то о прутья решётки, то о стену.
- Буйный, - прежним насмешливым тоном отметил старик. – Дрон, успокой его.
Послышался странный звук – как будто кто-то кашлянул или сильно выдохнул. Что-то коротко свистнуло в воздухе и через несколько секунд Антон снова затих.
- Очень поучительно, - сказал жрец. – Пойду, приведу мальчика, пусть посмотрит на папу, попрощается. Хороший, кстати, мальчуган, папа может им гордиться - так славно гипнозу сопротивляется...
Его ноги зашаркали по полу, удаляясь, скрипнула открывающаяся дверь.
- Не надо бояться, - неожиданно мягко сказал тюремщик. – Добрые люди не убивают, не едят детей врагов. Маленькие не грешат. Можно научить жить хорошо. Великий червь прощает маленьких врагов.
- Боже мой, да какой Великий червь? Это же полный абсурд! Хуже сектантов и сатанистов! Как вы в него верите? Его кто-нибудь видел когда-нибудь, вашего Червя? Ты его видел, что ли? – свою последнюю тираду Артём постарался произнести с сарказмом, но лёжа на полу с перекрученными руками и ногами сделать это убедительно было нелегко.
Как и в тот раз, когда он ждал своей казни в плену у фашистов, им стало овладевать равнодушие к собственной судьбе. Он положил голову на холодный пол и закрыл глаза, не рассчитывая на ответ.
- На Великого червя нельзя смотреть. Запрет! – отрезал дикарь.
- Да не может этого быть, – нехотя отозвался Артём. – Нет никакого червя... А туннели люди делали. Они все на картах обозначены... Там один даже круглый, где Ганза, такое только люди могут построить. Да ты, наверное, даже и не знаешь, что такое карта...
- Я знаю, - спокойно сказал Дрон. – Я учусь у жреца, он мне показывает. На карте много ходов нет. Великий червь делал новые ходы, а на карте нет. Даже тут, у нас дома есть новые ходы - священные, а на карте нет. Люди машин делают карты, думают, ходы копают они. Глупые, гордые. Ничего не знают. За это Великий червь их наказывает.
- За что наказывает? – не понял Артём.
- За гор... гор-ды-ну, - тщательно выговорил дикарь.
- За гордыню, - подтвердил голос жреца.
- Великий червь сотворил человека последним, и был человек самым любимым детищем его. Ибо другим не дал разума, а человеку дал. Знал он, что разум – опасная игрушка и потому наказал: живи в мире с собой, в мире с землёй, в мире с жизнью и всеми тварями, и почитай меня. После этого ушёл Великий червь в самые недра Земли, но перед этим сказал: настанет день, и вернусь. Делай так, как если бы я был рядом. И люди послушались своего создателя и жили в мире с землёй, которую он создал, и в мире друг с другом, и в мире с другими тварями, и почитали Великого червя. И у них родились дети, и у их детей родились дети, и от отца к сыну, от матери к дочери передавали они желание Великого червя. Но умерли те, кто своими ушами слушал наказ его, и умерли их дети, и сменилось много поколений, а Великий червь всё не возвращался. И тогда один за другим перестали люди соблюдать его заветы и делать, как он хотел. И появились те, кто сказал: Великого червя не было никогда, и нет сейчас. И другие ждали, что Великий червь вернётся и покарает их. Спалит их светом своих глаз, пожрёт их тела, и обвалит ходы, где они живут. Но Великий червь не возвращался, и только плакал о людях. И слёзы его поднимались из глубины, и подтапливали верхние ходы. И тогда те, кто отказался от своего создателя, сказали: нас никто не сотворил, мы были всегда. Прекрасен и могуч человек, не может он быть сотворён земляным червём! И сказали: вся земля наша, и была наша, и будет, и ходы в ней сделал не Великий червь, а мы и предки наши. И зажгли огонь, и стали убивать созданий, которых создал Великий червь, говоря: вот, вся жизнь, что вокруг, наша, и здесь, только чтобы утолить наш голод. И создали машины, чтобы убивать быстрее, чтобы сеять смерть, чтобы рушить жизнь, созданную Великим червём, и подчинить его мир себе. Но и тогда не поднялся он из дремучих глубин, куда ушёл. И засмеялись они, и стали дальше делать против того, что говорил он. И решили, чтобы унизить его, построить такие машины, которые повторяли бы обличие его. И создали они такие машины, и зашли в их нутро, и засмеялись: вот, сказали, теперь можем сами управлять Великим червём, и не одним, а десятками. И бьёт свет из их очей, и гремит гром, когда ползут, и люди выходят из чрева его. Создали мы Червя, а не Червь нас. Но и этого не хватило им. Росла ненависть в сердце их. Решили они сделать так, чтобы разрушить саму землю, где жили. И создали тысячи машин разных: исторгающих пламя, и плюющих железом, и рвущих землю на части. И стали уничтожать землю, и всё живое, что было в ней. И тогда не выдержал Великий червь, и проклял их: отнял у них самый ценный дар свой – разум. Овладело ими безумие, обратили они свои машины друг против друга, и стали убивать один другого. И уже не помнили, зачем делают то, что делают, но не могли остановиться. Так покарал Великий червь человека за гордыню.
- Но не всех? – спросил детский голос.
- Нет. Были те, кто всегда помнил о Великом черве и почитал его. Отреклись от машин и света, и жили в мире с землёй. Они спаслись, и Великий червь не забыл им верность их, и сохранил им разум их, и обещал отдать им весь мир, когда враги его падут. И будет так.
- И будет так, - хором повторили дикарь и ребёнок.
- Олег? – услышав в детском голоске что-то знакомое, позвал Артём.
Ребёнок ничего не ответил.
- И по сей день враги Великого червя живут в прорытых им ходах, потому что больше негде им укрыться, но продолжают боготворить не его, а свои машины. Терпение Великого червя огромно, и хватило его на долгие века человеческих бесчинств. Но и оно не бесконечно. Предсказано, что когда нанесёт он последний удар по тёмному сердцу страны врагов, их воля будет сломлена, а мир достанется добрым людям. Предсказано, что пробьёт час, и призовёт Великий червь на помощь реки, и землю, и воздух. И просядет толща земная, и ринутся потоки бурлящие, и будет тёмное сердце врага низвергнуто в небытие. И тогда наконец восторжествует праведный, и будет счастье доброму, и жизнь без болезни, и грибов без конца, и всякий скот в изобилии.
Загорелся огонёк. Артёму кое-как удалось опереться спиной о стену и сейчас ему не надо больше было мучительно выгибаться, чтобы удерживать в поле зрения людей по ту сторону решётки.
На полу посреди комнаты, спиной к нему, сидел по-турецки маленький мальчик. Над ним возвышалась иссохшая фигура жреца, освещённая пламенем зажигалки в его руке. Дикарь с плевательной трубкой в руках стоял рядом, прислонившись к дверному косяку. Все глаза были устремлены на старика, который только что закончил своё повествование.
Артём с трудом повернул голову и глянул на Антона, застывшего в той судорожной позе, в которой его настигла парализующая игла. Он уставился в потолок и не мог сейчас видеть своего сына, но наверняка всё слышал.
- Встань, сынок, и посмотри на этих людей, - сказал жрец.
Мальчик тут же вскочил на ноги и обернулся к Артёму лицом. Это был Олег.
- Подойди к ним ближе. Узнаёшь ли ты кого-нибудь из них? – спросил старик.
- Да, - утвердительно кивнул мальчик, исподлобья глядя на Артёма. – Это мой папа, а с этим дядей мы вместе слышали ваши песенки. Через трубы.
- Твой папа и его друг - плохие люди. Они использовали машины и хотели унизить Великого червя. Они – враги Великого червя. Помнишь, ты рассказал мне и дяде Вартану, что делал твой папа, когда плохие люди решили разрушить мир?
- Да, - ещё раз кивнул Олег.
- Скажи нам это ещё раз, - старик переложил зажигалку в другую руку.
- Мой папа работал в эрвэа. Ракетных войсках. Он был ракетчиком. Я тоже хотел стать как он, когда вырасту.
У Артёма пересохло в горле. Как же он раньше не смог разгадать эту загадку? Вот откуда у мальчишки взялась та странная нашивка, и вот почему он заявлял, что он тоже – ракетчик, как и убитый Третьяк! Совпадение было почти невероятное, на всё метро людей, служивших в ракетных войсках оставались единицы... И двое из них оказались на Киевской. Могло ли это быть случайностью?
- Ракетчиком... Эти люди сделали больше зла миру, чем все остальные, вместе взятые. Они направляли машины и устройства, которые сожгли и уничтожили почти всю землю и почти всю жизнь на ней. Великий червь прощает многих заблудших, но не тех, кто отдавал приказы рушить мир и сеять в нём смерть, и не тех, кто выполнял их. Твой отец причинил невыносимую боль Великому червю. Твой отец своими руками разрушал наш мир. Ты знаешь, чего он заслуживает? – голос старика сделался суровым, в нём снова зазвенела сталь.
- Смерти? – неуверенно спросил мальчик, оглядываясь то на жреца, то на своего отца, скрючившегося на полу обезьянника.
- Смерти, - подтвердил жрец. – Он должен умереть. Чем раньше умрут злые люди, сделавшие больно Великому червю, тем скорее исполнится его обещание, и мир возродится и будет отдан добрым людям.
- Тогда папа должен умереть, - согласился Олег.
- Вот молодец! – старик ласково потрепал мальчика по голове. – А теперь беги, поиграй ещё с дядей Вартаном и другими ребятишками! Только, смотри, осторожней в темноте, не упади! Дрон, проводи его, а я тут посижу с ними ещё, поболтаю... Возвращайся через полчасика с другими, и мешки захватите, готовить будем.
Свет погас. Стремительные шуршащие шаги дикаря и лёгкий детский топоток смолкли в отдалении. Жрец кашлянул и сказал:
- Я тут с тобой поболтаю немножко, если ты не против. У нас пленных здесь обычно не берут, разве только детей, а то свои все чахлые и больные родятся... А взрослых всё больше оглушённых приносят. Я бы и рад с ними поговорить, да и они сами, может, непрочь, только вот их съедают слишком быстро...
- И зачем вы тогда их учите, что есть людей – это плохо? – равнодушно спросил Артём. – Червь там плачет, и прочее?
- Ну, как сказать... Это им на будущее. Вам, конечно, этого момента не застать, да и мне тоже, но сейчас закладывается основа будущей цивилизации... Культуры, которая будет жить в мире с природой. Для них каннибализм – это вынужденное зло. Без животных белков, видишь ли, никуда. Но предания останутся, и когда прямая потребность убивать и жрать себе подобных пропадёт, они должны прекратить это делать. Вот тогда Великий червь и напомнит о себе. Жаль, только жить в эту пору прекрасную... – старик снова неприятно засмеялся.
- Знаете, я столько всего уже навидался в метро, - сказал Артём. – На одной станции верят в то, что если глубоко копать, можно докопаться до ада. На другой – что мы уже живём в преддверии рая, потому что последняя битва добра и зла завершена, и те, кто выжил – избраны для вхождения в Царство божие. После этого в вашего Червя уже как-то не особо верится. Вы сами хотя бы в него верите?
- Какая разница, во что верю я или другие жрецы? – усмехнулся старик. – Жить тебе осталось немного, пару часов, так что расскажу-ка я тебе кое-что. Люблю с обречёнными беседовать, жаль, редко получается. Ни с кем не можешь быть таким искренним, как с тем, кто все твои откровения унесёт в могилу... Так вот, во что верю я сам – не важно. Главное, во что верят люди. Нелегко уверовать в бога, которого сам создал...
Жрец ненадолго прервался, задумавшись, а потом продолжил:
- Как бы тебе объяснить? Я когда студентом был, учил философию и психологию в университете, хотя тебе это вряд ли о чём-то говорит. И был у меня профессор - преподаватель когнитивной психологии, умнейший человек, и так весь мыслительный процесс по полочкам раскладывал – любо-дорого послушать. Я тогда как раз, как и все остальные в этом возрасте задавался вопросом – есть ли Бог, книги разные читал, разговоры на кухне до утра разговаривал - ну как обычно, и склонялся к тому, что скорее, всё-таки, нет. И как-то я решил, что именно этот профессор, большой знаток человеческой души, может мне на этот вопрос точно ответить. Пришёл к нему в кабинет, вроде как реферат обсуждать, а потом спрашиваю – а как по-вашему, Иван Михалыч, есть он всё же, Бог-то? Он меня тогда очень удивил. Для меня, говорит, этот вопрос даже не стоит. Я сам из верующей семьи, привык к той мысли, что он есть. С психологической точки зрения веру анализировать не пытаюсь, потому что не хочу. И вообще, говорит, для меня – это не столько вопрос принципиального знания, сколько повседневного поведения. То есть моя вера не в том, что я искренне убеждён в существовании высшей силы, а в том, что я выполняю предписанные заповеди, молюсь на ночь, в церковь хожу. Лучше мне от этого становится, спокойнее. Вот так-то, - старик замолчал.
- И что? – не выдержал Артём после минутной паузы.
- А то. Верю я в Великого червя или не верю – не так уж важно. Но заповеди, вложенные в божественные уста, живут веками. Дело за малым - создать бога и научить его нужным словам. И поверь мне, Великий червь - не хуже других богов и переживёт многих из них.
Артём закрыл глаза. Ни Дрон, ни вождь этого странного племени, ни даже такие странные создания как Вартан наверняка не подвергали веру в Великого червя ни малейшему сомнению. Для них это была данность, единственное объяснение того, что они видели вокруг, единственное руководство к действию и мерило добра и зла. Во что ещё можно было верить человеку, в своей жизни никогда не видевшему ничего, кроме метро? Но было в легендах о Черве ещё что-то, чего Артём пока не мог понять.
- Но почему вы их так настраиваете против машин? Что плохого в механизмах? Электричество, свет, огнестрельное оружие – как вы хотите, чтобы ваш народ выжил без этого? – спросил он.
- Что плохого в машинах?! – тон старика разительно переменился: те фальшивое добродушие и терпение, с которыми он только что излагал свои мысли, улетучилось. – Ты же не собираешься за час до своей смерти проповедовать мне о пользе машин?! Да оглянись вокруг! Только слепец не заметит, что если человечество и обязано чему-то своим закатом, то только тому, что слишком полагалось на машины! Как ты смеешь заикаться о важной роли техники здесь, на моей станции?! Ничтожество!!
Артём никак не ожидал, что его вопрос, куда менее крамольный, чем предыдущий – о вере в Великого червя, вызовет у старца такую реакцию. Не найдя, что ответить, он замолк. В темноте было слышно, как жрец тяжело дышал, шепча какие-то проклятия и стараясь успокоиться. Заговорил он только через несколько минут.
- Отвык с неверными разговаривать, – судя по голосу, старик снова взял себя в руки. – Заболтался я с вами, да вот молодёжь что-то задерживается, мешки не несут, - надавив на слово «мешки», он выдержал артистическую паузу.
- Какие ещё мешки? – поддался на уловку Артём.
- Готовить вас будут. Я ведь когда про пытки говорил, не так выразился. Великому червю противна бессмысленная жестокость. Зачем пытать, если ещё вопрос и задать не успеешь – а человек на него сам отвечает? Я имел в виду другое. Мы с коллегами когда поняли, что каннибализм как явление здесь укоренился, и с ним уже ничего не сделаешь, решили, по крайней мере, позаботиться о кулинарной стороне вопроса. Вот и вспомнил кто-то, что корейцы, когда собак едят, кладут их живьём в мешок, и палками насмерть забивают. Мясо от этого очень выигрывает. Мягкое становится, нежное. Кому множественные гематомы, так сказать, а кому и отбивная. Так что не обессудьте. Я-то может и рад был бы сначала умертвить, а потом уже палками, но непременно надо, чтобы внутреннее кровоизлияние. Рецепт есть рецепт, - старик даже чиркнул зажигалкой, чтобы полюбоваться произведённым эффектом. - Однако, что-то задерживаются, не случилось бы... - добавил он.
Ровно на середине слова его оборвал пронзительный визг. Послышались новые крики, беготня, детский плач, зловещий свист... На станции что-то происходило. Жрец беспокойно прислушался к шуму, потом потушил огонь и затих.
Через несколько минут на пороге загрохотали тяжёлые башмаки, и низкий голос пророкотал:
- Есть кто живой?
- Да! Мы здесь! Артём и Антон! – что было сил, закричал Артём, надеясь, что у старика за пазухой нет плевательной трубки с ядовитыми иглами.
- Здесь они! Прикрой меня и пацана! – крикнул кто-то.
Вспыхнул ослепительно яркий свет. Старик метнулся к выходу, но человек, загораживавший проход, сбил его с ног ударом по шее. Жрец коротко захрипел и упал.
- Дверь, дверь держи!
Что-то грохнуло, и с потолка посыпалась известь, и Артём зажмурился. Когда он открыл глаза, в комнате уже стояли двое человек. Выглядели они весьма необычно - такого ему до сих пор видеть не доводилось.
Эти люди были одеты в тяжёлые длинные бронежилеты поверх превосходно подогнанной чёрной униформы. Оба были вооружены странными короткими автоматами с лазерными прицелами и набалдашниками глушителей. Картину дополняли массивные титановые шлемы с забралами – как у спецназовцев Ганзы, которых Артём видел мельком однажды, и непонятного назначения большие металлические щиты со смотровыми щелями. У одного за спиной к тому же виднелся и ранцевый огнемёт. Они быстро осмотрели комнату, освещая её длинным и невероятно сильным фонарём, по форме скорее напоминающим дубинку.
- Эти? – спросил один из них.
- Они, - подтвердил другой.
По деловому оглядев замок на двери обезьянника, первый отошёл назад, сделал несколько шагов и в прыжке ударил сапогом по решётке. Ржавые петли не выдержали напора, и дверь рухнула в полушаге от Артёма. Человек опустился перед ним на одно колено и поднял забрало. Всё стало на свои места: на Артёма, прищурившись, смотрел Мельник. Широкий зазубренный нож скользнул по проводам, спутывавшим ноги и руки Артёма. Потом сталкер в несколько ударов разрезал проволоку, которой был связан Антон.
- Живой, - удовлетворённо отметил Мельник. – Идти сможешь?
Артём закивал, но подняться на ноги сам не сумел. Всё тело онемело и совершенно не подчинялось ему.
В комнату вбежали ещё несколько человек, двое из которых тут же заняли оборонительные позиции у дверей. Всего в отряде было восемь бойцов - остальные были одеты и экипированы почти так же, как и те, что ворвались в комнату первыми, но на нескольких были ещё и долгие кожаные плащи, как у Хантера. Один из них опустил на землю ребёнка, которого до этого зажимал под мышкой, прикрывая надетым на руку щитом. Тот сразу бросился в клетку и согнулся над Антоном.
- Папа! Папа! Я специально им наврал, как будто я за них, правда! Я дяде показал, где ты! Извини, папа! Папа, не молчи! – мальчик еле сдерживал слёзы.
Антон равнодушно глядел в потолок стеклянными глазами. Артём испугался, что вторая парализующая игла за день могла оказаться для командира дозора последней. Мельник положил указательный палец на шею распростёртого на полу Антона.
- Порядок, - заключил он через несколько секунд. – Жив. Носилки сюда!
Пока Артём рассказывал про воздействие ядовитых игл, двое бойцов развернули на полу матерчатые носилки и погрузили на них Антона.
На полу завозился и забормотал что-то сбитый с ног старик.
- Это ещё кто? – спросил Мельник, и, услышав от Артёма объяснение, решил, - этого берём с собой, будем им прикрываться. Как обстановка?
- Тихо всё, - доложил державший входную дверь боец.
- Отходим к туннелю, из которого пришли, - объявил сталкер. – Задача – вернуться на базу с раненым и заложником для допроса. - На вот, - он кинул Артёму «калашников». – Если всё будет нормально, пользоваться не придётся. У тебя даже брони нет, так что будешь оставаться под нашим прикрытием. За мальчишкой следи.
Артём согласно кивнул и взял Олега за руку, еле оторвав его от носилок, на которых лежал его отец.
- Строимся «черепахой», - отдал короткий приказ Мельник.
Бойцы мгновенно образовали овал, выставив наружу сомкнутые щиты, над которыми виднелись только шлемы. Свободными руками четверо взяли носилки. Мальчик и Артём оказались внутри, полностью прикрытые щитами. Пленному старику заткнули кляпом рот, связали за спиной руки и выставили его в голове построения. После нескольких крепких тычков он прекратил попытки вырваться и затих, угрюмо уставившись в пол.
Глазами «черепахи» служили двое первых бойцов, у которых были особые приборы ночного видения: они крепились прямо на шлем, так что руки оставались не заняты. По команде отряд пригнулся, прикрывая щитами ноги, и стремительно двинулся вперёд.
Зажатый между бойцами, Артём тащил за руку не поспевавшего за ним Олега. Ему ничего не было видно, и о происходившем он мог судить только по отрывистым переговорам остальных.
- Трое справа... женщины, ребёнок.
- Слева! В арке, в арке! Стреляют! – о железо щита зазвенели иглы.
- Снимай их! – послышались ответные автоматные хлопки.
- Один есть... Двое есть... Двигаемся, двигаемся!
- Сзади! Ломов! – снова выстрелы.
- Куда, куда? Там не пройти!
- Вперёд, я сказал! Заложника держи!
- Чёрт, прямо рядом с глазами пролетело...
- Стой! Стой! Стоять!
- Что там?
- Всё блокировано! Там их человек сорок! Баррикады!
- Далеко?
- Двадцать метров до них. Не стреляют.
- С боков заходят!
- Когда они успели баррикады построить?!
На щиты обрушился настоящий град игл. По сигналу все опустились на одно колено, так что теперь броня закрывала их целиком. Артём пригнулся, прикрывая мальчика. Носилки с Антоном поставили на пол, и теперь стрелков стало вдвое больше.
- Не отвечать! Не отвечать! Ждём...
- В сапог попало...
- Готовь свет... На счёт три – фонари и огонь. У кого ПНВ – выбирайте цели сейчас... Раз...
- Как лупят...
- Два! Три!
Одновременно зажглись несколько мощных фонарей и заработали автоматы. Где-то впереди послышались крики и стоны умирающих. Потом стрельба неожиданно прекратилась. Артём прислушался.
- Вон, вон, с белым флагом... Сдаются, что ли?
- Прекратить огонь! Говорить будем. Заложника выставьте!
- Стой, падла, куда! Держу, держу! Шустрый старикан...
- У нас ваш жрец! Дайте нам уйти! Дайте нам вернуться в туннель! Повторяю, дайте нам уйти! – громко выкрикнул Мельник.
- Ну что там? Что там?
- Ноль реакции. Молчат.
- Да они вообще нас понимают?
- Ну-ка, посветите мне на него получше...
- Дайте глянуть...
Потом переговоры оборвались. Бойцы словно погрузились в раздумье – сначала те, что стояли впереди, потом затихли и прикрывавшие тыл. Наступила напряжённая, нехорошая тишина.
- Что там? – спросил Артём тревожно.
Ему никто не ответил. Люди перестали даже шевелиться. Артём почувствовал, как мальчик сжал его ладонь своей вспотевшей от волнения ручонкой. Его трясло.
- Я чувствую... Он на них смотрит... – сказал он тихо.
- Заложника отпустить, - произнёс вдруг Мельник.
- Отпустить заложника, - повторил другой боец.
Тогда Артём, не выдержав, разогнулся и посмотрел поверх щитов и шлемов – вперёд, где в десяти шагах от них, в пересечении трёх ослепительных белых лучей стоял, не жмурясь и не прикрываясь руками, высокий сгорбленный человек с белой тряпкой в вытянутой узловатой руке. С этого расстояния лицо человека было видно очень хорошо... Слишком хорошо. Это было существо, похожее на Вартана, который допрашивал его несколько часов назад. Артём юркнул за щиты и привёл свой автомат в боевую готовность.
Сцена, которую он только что видел, всё ещё стояла перед его глазами. Одновременно жуткая и завораживающая, она вдруг на миг напомнила ему о старой книжке «Сказки и мифы древней Греции», которую он любил рассматривать, когда был маленьким. Одна из легенд рассказывала о чудовищном создании в получеловеческом обличии, взгляд которого превратил в камень многих отважных воинов.
Он перевёл дух, собрал всю волю в кулак и, запретив себе смотреть гипнотизёру в лицо, выскочил, словно чёртик на пружине, и спустил курок. После странного, бесшумного боя, который вели между собой противники, вооружённые автоматами с глушителями и плевательными трубками, очередь «калашникова», казалось, сотрясла своды станции.
Хотя Артём был уверен, что промахнуться с такого расстояния невозможно, случилось то, чего он боялся больше всего: непостижимым образом это создание угадало его движение, и как только голова Артёма появилась над щитами, взгляд угодил в ловушку его мёртвых глаз. Он успел нажать на спусковой крючок, но невидимая рука плавно отвела ствол в сторону. Почти вся очередь ушла мимо, и только одна пуля впилась существу в плечо. Оно издал режущий ухо гортанный звук и одним неуловимым движением кануло во тьму.
Есть несколько секунд, подумал Артём. Всего несколько секунд. Когда отряд Мельника прорывался на Парк Победы, на его стороне был элемент неожиданности. Но теперь, когда дикари организовали оборону и выставили своих нелюдей, шанса преодолеть созданный ими заслон, кажется, не было. Единственным выходом оставалось бегство другим путём. В голове промелькнуло, как тюремщик обмолвился о том, что со станции в неизвестном направлении уходили туннели, которых не было на карте метро.
- Здесь другие туннели есть? – спросил он у Олега.
- Там ещё одна станция, за переходом, такая же как эта, как будто отражение в зеркале, - мальчик махнул рукой. – Мы там играли. Там ещё туннели, как здесь, но нам сказали, туда ходить нельзя.
- Отступаем! К переходу! – стараясь занизить голос и подделать его под командный бас Мельника, заорал Артём.
- Какого чёрта?! – недовольно прорычал сталкер.
Он, кажется, приходил в себя. Артём схватил его за плечо.
- Скорее, у них там какая-то тварь, которая гипнотизирует, - затараторил он. – Нам этот заслон не прорвать! Там другой выход есть, за переходом!
- Верно, она же двойная, эта станция... Отходим! – принял решение сталкер. – Держите баррикаду! Назад! Шагом, шагом!
Бойцы медленно, словно нехотя, зашевелились. Подстёгивая их новыми приказами, Мельник сумел заставить отряд перестроиться и начать отступление прежде, чем из темноты в них полетели новые иглы. Когда они ступили на ступени перехода на вторую половину станции, один из членов отряда, шедший последним, вскрикнул и схватился за голень. Он ещё переступал деревенеющими ногами несколько секунд, Артём видел это в отсветах фонаря. Но потом всё тело раненого свела чудовищная судорога, его перекрутило, словно отжатую после стирки тряпку, и он упал на землю. Отряд остановился. Под прикрытием щитов двое свободных бойцов бросились поднимать своего товарища с земли, но всё было кончено. Его тело прямо на глазах посинело, а на губах выступила пена. Артём уже знал, что это означает, как знал это, похоже, и Мельник.
- Возьми его щит, шлем и автомат! Быстро! – приказал он Артёму. – Отходим, отходим! – закричал он остальным.
Титановый шлем был перепачкан пеной агонии, и снимать его пришлось бы через голову мёртвого. Артём так не смог заставить себя это сделать. Ограничившись автоматом и щитом, он дал круговую очередь, надеясь отпугнуть растворившихся в темноте убийц, занял своё место в хвосте построения, укрылся щитом и двинулся вслед за остальными.
Сейчас они почти бежали. Потом кто-то бросил далеко вперёд дымовую шашку, и, воспользовавшись неразберихой, отряд начал спускаться на пути. Удивлённо вскрикнул и упал на землю ещё один боец. Носилки с раненым Антоном теперь нести теперь пришлось только троим. Показываться из-за щита Артём так и не решился и несколько раз стрелял назад наугад. Потом произошло что-то странное: в них больше не летели иглы, хотя, судя по шелесту шагов и голосов вокруг, преследование не прекратилось. Набравшись храбрости, Артём выглянул наружу.
Отряд находился в десятке метров от входа в туннель. Первые бойцы уже шагнули внутрь, двое, развернувшись, обшаривали лучами подступы и прикрывали остальных. Но потребности в прикрытии не было: дикари, кажется, не собирались следовать за ними в туннели. Столпившись полукругом, опустив плевательные трубки и прикрываясь руками от слепящего света фонарей, они молча чего-то ждали.
- Враги Великого червя, слушайте!
Из толпы выступил вперёд тот самый бородатый вождь, который отдавал распоряжения во время допроса.
- Враги идут в священные ходы Великого червя. Добрые люди не идут за вами. Сегодня туда идти запрет. Большая опасность. Смерть, проклятие. Пусть враги отдают старого жреца и уходят.
- Не отпускать, не слушать их, - немедленно распорядился Мельник. – Отходим.
Они осторожно продолжили движение. Артём и ещё несколько бойцов, которые шли последними, отступали, пятясь назад и не спуская остающуюся позади станцию с прицела. Сначала за ними действительно никто не шёл. Со станции доносились голоса: кто-то спорил, сперва негромко, потом – перейдя на крик.
- Дрон не может! Дрон должен идти! За учителем!
- Запрет идти! Стоять! Стоять!
Чёрная фигура метнулась из темноты в лучи фонарей с такой скоростью, что попасть по ней было совершенно невозможно. Вслед за ней вдалеке показались и другие. Не успевая поймать в прицел первого дикаря, один из бойцов швырнул что-то вперёд.
- Ложись! Граната!
Артём кинулся на шпалы лицом вниз, прикрывая руками голову, и раскрыл рот, как его учил отчим. Невообразимый грохот и оглушительная сила взрывной волны ударили по ушам, прижали его к земле. Ещё несколько минут он лежал, открывая и закрывая глаза, пытаясь прийти в себя. В голове звенело, перед глазами кружились цветные пятна. Первым звуком, который дошёл до его сознания, были неуклюжие, бесконечно повторяющиеся слова:
- Нет, нет, не стреляй, не стреляй, не стреляй, у Дрона нет оружия, не стреляй!
Он оторвал голову и осмотрелся. В перекрестье лучей, высоко подняв руки, стоял тот самый дикарь, что охранял их, пока они сидели в обезьяннике. Двое бойцов держали его на прицеле, ожидая приказов, остальные поднимались с земли и отряхивались. В воздухе висела тяжёлая каменная пыль, со стороны станции полз едкий дым.
- Что, рухнуло? – спросил кто-то.
- От одной гранаты... На соплях всё метро держится...
- Ну, зато уже не сунутся. Пока завал разберут...
- Этого связать и с собой. Уходим, времени нет, неизвестно, когда они там опомнятся, - отдал приказ подошедший Мельник.
Привал они сделали только через час. За это время туннель несколько раз раздваивался, и сталкер, шагавший впереди, делал выбор между ответвлениями. В одном месте в стенах виднелись огромные чугунные петли, когда-то, наверное, нёсшие на себе мощные ставни. Рядом с ними валялись обломки гермозатвора. Кроме этого, ничего интересного не попадалось: туннель был совершенно пуст, чёрен и безжизнен.
Шли медленно: у пленного старика заплетались ноги и несколько раз он, споткнувшись, падал на землю. Дрон шагал нехотя и всё время бормотал себе под нос что-то про запрет и проклятия, пока ему тоже не заткнули кляпом рот.
Когда сталкер разрешил наконец остановиться и разослал часовых с приборами ночного видения на пятьдесят метров в обе стороны, обессиленный жрец рухнул на пол. Дикарь, умоляюще мыча сквозь тряпку, добился того, чтобы конвоиры подвели его к старику и, опустившись перед ним на колени, скованными руками погладил его по голове.
Маленький Олег бросился к носилкам, на которых лежал его отец, и заплакал. Паралич у Антона прошёл, но он впал в забытье – так же, как и в первый раз. Сталкер тем временем поманил Артёма в сторонку. Тот больше не мог сдерживать любопытства.
- Как вы нас нашли? Я ведь уже думал, всё, съедят, – признался он Мельнику.
- Да что вас искать было? Вы дрезину прямо под люком оставили. Дозорные её через полчаса заметили, когда Антона к чаю не дождались. Просто сами туда не отважились соваться. Охрану выставили, начальнику доложили. Ведь ты меня совсем чуть-чуть не дождался. Потом я ещё к Смоленской ушёл, на базу, за подкреплениями. По тревоге собирались, но всё-таки. На всё время нужно. Пока ещё экипироваться... Я только на Маяковской начал понимать, что к чему. Там похоже было – тоже обваленный боковой туннель, мы с Третьяком там разделились – по карте искали, где вход может быть. Метров на пятьдесят разошлись. Он, наверное, ближе ко входу подобрался. Всего на три минуты отошёл, кричу ему – он не отзывается. Подбегаю – лежит весь синий, вспух, губы этой дрянью обмётаны, пена... Тут уж было не до поисков. За ноги его взял и на станцию. Пока тащил, вспомнил Семёныча и его историю с отравленным часовым. Посветил на Третьяка – точно, игла в ноге. Тут у меня всё и начало становиться на места. Отправил тебе поскорее гонца, чтобы ты оставался на станции, дела уладил, и сам вернулся. Но не успел.
- Неужели на Маяковской тоже они? – удивился Артём. – Но как же они туда с Парка Победы попадают?
- А вот так и попадают, - сталкер снял тяжёлый шлем и поставил его на пол. – Ты меня, конечно, извини, но мы не только за тобой сюда пришли, но и на разведку. Я думаю, отсюда должен быть ещё один выход в Метро-2. Через него эти твои людоеды до Маяковской и добрались. Там, кстати, те же истории, что здесь – дети по ночам со станций исчезают. И вообще, чёрт знает, где они ещё шастают – а мы про них ни слухом, ни духом.
- То есть... вы хотите сказать... – сама мысль показалась Артёму такой невероятной, что он не сразу осмелился произнести её вслух. – По-вашему, вход в Метро-2 где-то здесь?
Неужели врата в Д-6, таинственную тень метро, находились совсем рядом с ними? Артёму в голову полезли все слухи, байки, легенды и теории о Метро-2, которых он успел наслушаться за свою жизнь. Чего стоила хотя бы вера в Невидимых Наблюдателей, о которой ему рассказали два его странных собеседника на Полянке! Он невольно огляделся по сторонам, словно рассчитывая увидеть невидимое.
- Скажу тебе больше, - подмигнул ему сталкер. – Я думаю, мы уже в нём.
В это поверить уже совсем было нельзя. Попросив у одного из бойцов фонарь, Артём принялся исследовать стены туннеля. Он ловил на себе удивлённые взгляды остальных, прекрасно понимая, что вид у него сейчас, должно быть, преглупый, но ничего не мог с собой поделать. Он и сам не до конца знал, что рассчитывал увидеть, попав в Метро-2. Золотые рельсы? Людей, живущих, как жили прежде, не знающих об ужасах нынешнего существования? Изобилие? Богов? Он прошёл от одного дозорного к другому, но так ничего и не обнаружив, вернулся к Мельнику. Тот разговаривал с охранявших дикарей бойцом.
- Что с заложниками? В расход? – буднично поинтересовался конвоир.
- Сначала пообщаемся, - ответил сталкер.
Нагнувшись, он вытащил кляп изо рта старика, потом проделал то же и со вторым пленным.
- Учитель! Учитель! Дрон идёт с тобой! Я иду с тобой, учитель! Дрон нарушает запрет, Дрон готов умереть от руки врагов Великого червя, но Дрон идёт с тобой, до конца! – сразу же запричитал дикарь, раскачиваясь из стороны в сторону над стонущим жрецом.
- Что там дальше? Что ещё за червь? Какие ещё священные ходы? – спросил Мельник.
Старик молчал. Испуганно оглянувшись на конвоиров, Дрон поспешно сказал:
- Священные ходы Великого червя – запрет для добрых людей. Там Великий червь может показаться. Человек может увидеть. Запрет смотреть! Только жрецы могут. Дрон боится, но идёт. Дрон идёт с учителем.
- Какой ещё червь? – поморщился сталкер.
- Великий червь... Создатель жизни, – объяснил Дрон. - Дальше начинаются священные ходы. Не каждый день можно ходить. Есть дни запрета. Сегодня день запрета. Если увидеть Великого червя, превращаешься в пепел. Если услышишь, становишься проклят, быстро умираешь. Все знают. Старейшины говорят.
- Там у них все, что ли, такие дегенераты? – сталкер беспомощно оглянулся на Артёма.
- Нет, - помотал головой тот, - со жрецом поговорите.
- Ваше преосвященство, - не скрывая иронии, обратился Мельник к старику. – Вы меня извините, я, так сказать, старый солдат... Как бы это выразиться... Высоким языком не умею. Но тут где-то в ваших владениях, есть одно место, которое мы ищем. Как бы подоступнее... Там хранятся... Огненные стрелы? Гроздья гнева?
Он всматривался в лицо старика, надеясь, что тот отзовётся на одну из его метафор, но жрец упорно молчал, угрюмо уставившись на него исподлобья.
- Горящие слёзы богов? – под удивлёнными взглядами Артёма и конвоиров продолжал изощряться сталкер. – Молнии Зевеса?
- Кончайте паясничать, - наконец презрительно оборвал его старик. – Нечего топтать трансцендентальное своими грязными солдатскими сапогами.
- Ракеты, - сразу перешёл на деловой тон Мельник. – Ракетная часть в ближнем Подмосковье. Выход из туннеля от Маяковской. Вы должны понимать, о чём я говорю. Нам туда надо срочно, и вам лучше нам помочь.
- Ракеты... – медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил старик. – Ракеты... Вам, наверное, лет пятьдесят, так? Вы ещё помните. СС-18 на Западе назвали «Сатаной». Это было единственное прозрение слепой от рождения человеческой цивилизации. Неужели вам мало?! Вы уничтожили весь мир, неужели вам мало?!!
- Послушайте, ваше преосвященство, у нас на это нет времени, - оборвал его Мельник. – Даю вам пять минут, - он хрустнул костяшками, разминая ладони.
Старик скривился. Похоже, ни грозное боевое облачение сталкера и его бойцов, ни небрежно скрытая угроза в голосе Мельника не производили на него ни малейшего впечатления.
- А что, что вы мне можете сделать? – усмехнулся он. – Запытать? Убить? Сделайте одолжение, я всё равно стар, а нашей вере не хватает мучеников. Так убейте же меня, как вы убили сотни миллионов других людей! Как вы убили весь мой мир! Весь наш мир! Давайте, нажмите на курок вашей чёртовой машинки, как вы нажимали на курки и кнопки десятков тысяч разных машин и устройств!
Голос старика, сначала слабый и хриплый, быстро наливался сталью. Несмотря на спутанные седые волосы, связанные руки и небольшой рост, он больше не выглядел жалко: от него исходила странная сила, каждое новое его слово звучало более убедительно и грозно, чем предыдущее.
- Вам не надо душить меня своими руками, вам даже не придётся видеть моей агонии... Будьте вы прокляты со всеми вашими машинами! Вы обесценили и жизнь, и смерть... Вы считаете меня безумцем? Но истинные безумцы – это вы, ваши отцы и ваши дети! Разве не было опасным сумасшествием стараться подчинить себе всю землю, накинуть удила на природу, загнать её до пены и судорог? А потом, в порыве ненависти к себе и таким же, как вы, пытаться окончательно расправиться с ней? Где вы были, когда мир рушился? Видели ли вы, как это было? Видели ли вы то, что видел я? Небо, сначала плавящееся, а потом затянутое каменными облаками? Кипящие реки и моря, выплевывающие на берег сварившихся заживо созданий, а потом превращающиеся в морозное желе? Солнце, пропавшее на долгие годы с небосклона? Дома, в доли секунды обращённые в пыль, и людей, обращённых в пепел? Вы слышали их крики о помощи?! А умирающих от эпидемий и изувеченных излучением? Вы слышали их проклятия?! Посмотрите на него! – он указал на Дрона, - посмотрите на всех безруких, безглазых, шестипалых! Даже те из них, кто приобрёл новые способности, клеймят вас!
Дикарь упал на колени и с благоговением ловил каждое слово своего жреца. Артём и сам почувствовал в этот момент похожее желание. Даже конвоиры невольно сделали шаг назад, и только Мельник продолжал, прищурившись, смотреть старцу в глаза.
- Видели ли вы гибель этого мира? – продолжал жрец. - Знаете ли вы, кто в ней повинен? Кто знает по именам тех, кто одним нажатием кнопки, даже не видя того, что творит, стирал с лица земли сотни тысяч людей? Превращал бескрайние зелёные леса в выжженные пустыни? Что вы сделали с этим миром? С моим миром?! Как вы посмели взять на себя ответственность за то, чтобы обратить его в ничто? Земля не знала большего зла, чем ваша адская машинная цивилизация, цивилизация, противопоставляющая неживые механизмы природе! Она сделала всё возможное, чтобы окончательно подмять, сожрать и переварить мир, но зарвалась и истребила самоё себя... Ваша цивилизация – это раковая опухоль, это огромная амёба, жадно всасывающая в себя всё, что есть полезного и питательного вокруг и исторгающая только зловонные отравленные отходы. И теперь вам снова нужны ракеты! Вам нужно самое страшное оружие, созданное вашей цивилизацией преступников! Зачем? Чтобы довершить начатое? Чтобы шантажировать последних выживших? Прорваться к власти? Убийцы! Я ненавижу вас, ненавижу вас всех! – в исступлении закричал он, потом закашлялся и замолчал.
Никто не промолвил ни слова, пока он не справился с кашлем и продолжил:
- Но ваше время оканчивается... И пусть я сам уже не доживу до этого, но вам на смену придут другие, придут те, кто понимает губительность техники, те, кто сможет обходиться без неё... Вы вырождаетесь, и вам остается недолго. Как жаль, что я не увижу вашей последней агонии! Но мы взрастим сыновей, которые увидят! Человек раскается в том, что в гордыне своей уничтожил всё, что было у него самого ценного! После веков обмана и лжи, он наконец научится различать зло и добро, правду и ложь! Мы воспитаем тех, кто заселит землю после вас. А чтобы ваша агония не затянулась, мы скоро воткнём вам кинжал милосердия в самое сердце! В дряблое сердце вашей догнивающей цивизации... Этот день близится! – он плюнул под ноги Мельнику.
Сталкер ответил не сразу. Он оценивающе разглядывал дрожащего от ненависти старика. Потом, скрестив руки на груди, издевательским тоном спросил:
- И что же, вы выдумали себе какого-то червяка и насочиняли баек, просто чтобы внушить вашим людоедам ненависть к технике и прогрессу?
- Молчите! Что вы знаете о моей ненависти к вашей треклятой, вашей дьявольской технике! Что вы понимаете в людях, в их надеждах, целях, потребностях?! Человеку не хватало именно такого бога... Такого, как мы создали. Если старые божества позволили человеку сорваться в пропасть, и сами погибли вместе со своим миром, нет смысла их оживлять... В ваших словах я слышу это чёртово высокомерие, это презрение, эту гордыню, которые и привели человечество на край пропасти. Да, пусть Великого червя нет, пусть мы его выдумали, но у вас очень скоро будет возможность убедиться, что этот выдуманный подземный бог куда более могуществен, чем ваши сверзившиеся со своих тронов и разбившиеся небожители! Вы смеётесь над Великим червём? Смейтесь! Но последними будете смеяться не вы!
- Довольно. Кляп! – приказал сталкер. – Пока его не трогать, он нам ещё дальше пригодиться может.
Сопротивляющемуся и выкрикивающему проклятия старику снова запихнули в рот тряпку. Дикарь, которого на всякий случай держали за руки двое бойцов, никак не проявлял своего сочувствия. Он стоял молча, его плечи были бессильно опущены, а потухший взгляд не отрывался от жреца.
- Учитель... Что значит – Великого червя нет? – тяжело выговорил он наконец.
Старец даже не посмотрел на него.
- Что значит – вы выдумали Великого червя, учитель? – тупо повторил Дрон, качая головой из стороны в сторону.
Жрец не отвечал. Артёму показалось, что на свою речь старик израсходовал всю жизненную энергию и волю, и теперь, выплюнув наружу весь без остатка огонь ненависти и отчаяния, он впал в прострацию.
- Учитель... Учитель... Великий червь есть... Ты обманываешь! Зачем? Ты говоришь неправду - хочешь запутать врагов! Он есть... Есть! – неожиданно Дрон начал глухо и жутко подвывать.
В его полувое-полуплаче росло такое отчаяние, что Артёму захотелось подойти к нему, чтобы утешить. Старец, кажется, уже распрощался с жизнью и потерял всякий интерес к своему ученику, его теперь тревожили совсем другие вопросы.
- Есть! Есть! Он есть! Мы его дети! Мы все его дети! Он есть, и был всегда, и будет всегда! Он есть! Если Великого червя нет... Значит... Мы совсем одни....
С дикарём, предоставленным самому себе, творилось что-то жуткое. Он вошёл в транс, мотая головой, как бы надеясь отвергнуть и забыть услышанное, выводя голосом одну и ту же ноту, и капающие из его глаз слёзы мешались с обильно стекающей слюной. Он даже не делал попыток утереться, вместо этого вцепившись руками в свой бритый череп. Конвоиры отпустили его, и он упал на землю, затыкая руками уши, ударяя себя по голове, расходясь всё больше и больше, пока его тело не стало бесконтрольно выделывать дикие кульбиты, а крик заполнил весь туннель. Бойцы попытались усмирить его, но даже пинки и удары могли только на секунду перебить сдержать первобытный крик отчаяния, рвущийся наружу из его груди.
Мельник неодобрительно посмотрел на заходящегося в припадке дикаря, потом расстегнул набедренную кобуру, выдернул оттуда «Стечкина» с глушителем, коротким точным движением навёл его на Дрона и спустил курок. Шлёпнул глушитель, и изгибающееся на полу напружиненное тело мгновенно обмякло.
Нечленораздельный крик, в котором он заходился, оборвался, но эхо ещё несколько секунд повторяло его последние звуки, словно на миг продляя Дрону жизнь.
- Ииииииииииииииии....
И только сейчас до Артёма начало доходить, что именно кричал перед смертью дикарь.
«Одни!»
Сталкер сунул пистолет обратно в кобуру. Артём почему-то не мог заставить себя взглянуть на него, вместо этого рассматривая успокоившегося Дрона и сидящего неподалёку жреца. Тот никак не отреагировал на смерть своего ученика. Когда раздался пистолетный хлопок, старик чуть дёрнулся, потом мельком кинул взгляд на тело дикаря и снова равнодушно отвернулся.
- Двигаемся дальше, - приказал Мельник. – На такой шум сюда сейчас пол-метро сбежится.
Отряд моментально построился. Артёма поставили в хвост, на место замыкающего, снабдив мощным фонарём и бронежилетом одного из бойцов, который нёс Антона. Через минуту они снялись с места и двинулись вглубь туннелей.
На роль замыкающего Артём сейчас не годился. Он с трудом переставлял ноги, запинаясь о шпалы, и беспомощно оглядываясь на шагающих впереди бойцов. В его ушах стоял предсмертный крик дикаря.
Его отчаяние, разочарование и нежелание верить в то, что в этом страшном угрюмом мире человек остался совсем один, передалось Артёму. Странно, но только услышав вопль дикаря, полный безысходной тоски по нелепому, выдуманному божеству он начал понимать то вселенское чувство одиночества, которое питало человеческую веру.
Ступая по пустому безжизненному туннелю, он и сам сейчас ощущал нечто подобное. Если сталкер оказался прав, и они уже больше часа углублялись в недра Метро-2, то загадочное сооружение оказывалось простой инженерной конструкцией, давным-давно заброшенной хозяевами и захваченной полуразумными людоедами и их фанатичными священниками.
Бойцы зашептались. Отряд вступал на пустую станцию. Выглядела она необычно: короткая платформа, низкий потолок, толстенные колонны из железобетона и кафельные стены вместо привычного мрамора указывали на то, что станция никогда не должна была радовать чей-то глаз, и единственным её назначением было как можно надёжней защитить тех, кто ей пользовался.
Потускневшие от времени солидные бронзовые буквы на стенах, вдоль которых они продвигались, складывались в непонятное слово «Совмин». В другом месте было написано «Дом Правительства РФ». Артём точно знал, что станции ни под одним из этих названий в обычном метро не было, и означать это могло только одно – они уже давно вышли за его пределы. Мельник, похоже, не собирался здесь задерживаться. Спешно осмотревшись вокруг, он негромко посовещался о чём-то со своими бойцами, и они двинулись дальше.
Артёма заполняло странное чувство, которое ему вряд ли удалось бы выразить словами. Словно в подаренном ему отчимом на день рождения ярком свёртке оказалась одна газетная бумага, а самого подарка найти так и не удалось.
Невидимые Наблюдатели на его глазах мертвели, превращались из грозной, мудрой и непостижимой силы в фантасмагорические античные скульптуры, иллюстрирующие древние мифы, крошащиеся от сырости и сквозняков туннелей. Заодно с ними в его сознании рассыпались шелухой и другие верования, с которыми ему пришлось столкнуться за это путешествие.
Перед ним раскрывалась одна из самых больших тайн метро. Он собственными ногами ступал по Д-6, которую кто-то из его собеседников назвал в своё время Золотым мифом метрополитена. Однако вместо радостного волнения он испытывал непонятную горечь. Он начинал понимать, что некоторые тайны прекрасны именно потому, что не имеют разгадки, и что есть вопросы, ответы на которые лучше никому не знать.
Артём ощутил, как щеке стало холодно – в том месте, где дыхание туннелей прошлось по следу от ползущей вниз слезы. Он отрицательно покачал головой, совсем как это недавно делал пристреленный дикарь. Его начало знобить – то ли от промозглого сквозняка, несущего запах сырости и запустения, то ли от пронзительного чувства одиночества и пустоты.
На долю секунды ему показалось, что всё на свете вдруг потеряло смысл – и его миссия, и попытки человека выжить в изменившемся мире, и вообще жизнь во всех её проявлениях. В ней не было ничего – только пустой тёмный туннель отмерянного каждому времени, через который он должен вслепую брести от станции «Рождение» до станции «Смерть». Искавшие веру просто пытались найти в этом туннеле боковые ответвления. Но станций было всего две, и туннель строился только для того, чтобы их связать, поэтому никаких ответвлений в нём не было и быть не могло.
Когда Артём опомнился, оказалось, что он отстал от отряда на несколько десятков шагов. Что заставило его прийти в себя, он понял не сразу. Потом, оглядевшись по сторонам и прислушавшись, наконец осознал: в стене туннеля виднелась неплотно прикрытая дверь, через которую до него доносился странный нарастающий шум – чей-то глухой рокот или недовольное урчание. Его, наверное, совсем ещё не было слышно,
когда мимо двери проходили остальные. Но теперь не заметить этот шум становилось всё сложнее.
Сейчас отряд оторвался от него уже, наверное, на сотню метров. Преодолев желание броситься ему вдогонку, Артём затаил дыхание, приблизился к двери и толкнул её вперёд. За ней открывался довольно длинный и широкий коридор, оканчивающийся чёрным квадратом выхода. Именно оттуда и долетал рокот, всё больше напоминающий сейчас рёв огромного животного.
Шагнуть внуть Артём так и не осмелился. Как завороженный, он стоял, уставившись в пустой квадрат в конце коридора и слушая... Пока неожиданно рёв не усилился многократно, и тогда в проёме с другой стороны коридора не показалось в ярком луче фонаря что-то смутное, неимоверно огромное, неудержимо несущееся вперёд, мимо открытого прохода – и дальше.
Артём отпрянул, захлопнул дверь и бросился догонять отряд.
Глава 18
Они уже успели заметить его пропажу и остановились. Белый луч беспокойно шнырял по туннелю, и попав в него, Артём на всякий случай поднял вверх руки и крикнул:
- Это я! Не стреляйте!
Слепящий свет милостиво погас. Артём заспешил вперёд, готовясь к тому, что ему сейчас устроят выволочку. Но когда он добрался до остальных, Мельник только спросил его негромко:
- Ничего сейчас не слышал?
Артём молча кивнул. Ему не хотелось говорить о том, что он только что видел, к тому же у него не было уверенности, что ему всё это не почудилось. С некоторых пор он привык к тому, что в метро к своим ощущениям надо относиться осторожно.
Что он видел? Разум говорил, что так мог выглядеть проносящийся мимо поезд метро, но это было полностью исключено: в метро не было уже десятки лет того количества электроэнергии, которое было бы необходимо для его движения. Вторая возможность была ещё более невероятна. Артём вспомнил про предостережения дикарей насчёт священных ходов Великого червя и про то, что нынешний день является запретным. Ничего другого в голову не приходило.
- Ведь поезда больше не ходят, правда? – спросил он сталкера на всякий случай.
Тот посмотрел на него как на сумасшедшего.
- Какие ещё поезда? Они тогда как остановились, так ни разу больше и не двигались, пока их по частям не растащили. Ты про эти звуки, что ли? Это подземные воды, думаю. Тут река же рядом совсем. Мы под ней прошли. Ладно, пойдём, ещё неизвестно, как отсюда выбираться.
Под его внимательным взглядом настаивать Артёму совсем не хотелось. А так как вторая его гипотеза была ещё безумней, он предпочёл замолчать и больше не возвращаться к этой теме.
Река, наверное, и вправду была неподалёку. Мрачное безмолвие туннеля здесь разбавляли неприятные звуки: капающая вода, журчание тонких чёрных ручейков по краям рельс. Стены и своды влажно поблескивали, их покрывал белёсый налёт плесени, тут и там встречались лужи. Воды в туннелях Артём привык бояться, и чувствовал он себя в этом перегоне совсем неуютно. Влага просачивалась в заброшенные и забытые человеком места: без ремонта и вечной борьбы с грунтовыми водами некоторые перегоны в метро давали течь. Отчим даже рассказывал ему о затопленных туннелях и станциях. Лишь по счастью они лежали довольно низко или находились на отшибе, так что на всю ветку напасть не распространялась. Поэтому мелкие капли на стенах Артёму казались предсмертной испариной брошенного умирать человека.
Впрочем, чем дальше они продвигались, тем суше становилось вокруг. Постепенно ручейки иссякли, плесень на стенах стала попадаться всё реже, а воздух стал чуть легче. Туннель спускался вниз и оставался всё таким же пустым, и это не могло не настораживать. В который раз уже Артём вспоминал слова Бурбона, что пустой перегон – страшнее всего. Остальные, кажется, тоже это понимали и всё чаще нервно оборачивались назад, натыкаясь на идущего последним Артёма, и, встретившись с ним глазами, поспешно отворачивались .
Они всё время шли прямо, игнорируя отрезанные решётками боковые ответвления и виднеющиеся в стенах толстые чугунные двери с колёсами запоров. Только сейчас Артёму становилось ясно, каких же невообразимых размеров был лабиринт, вырытый десятками поколений в земляной толще под городом его обитателями. Метро, оказывается, было всего лишь частью сплетённой из бесчисленных ходов и коридоров гигантской паутины, раскинувшейся в глубине.
Некоторые из дверей, мимо которых шёл отряд, были открыты, и луч фонаря на секунды возвращал в бытие призраки брошенных комнат, ржавых двухярусных кроватей, загибающихся за угол коридоров с выкрашенными в серый и белый цвета стенами. Нигде не было ни следа людей, ни одной брошенной вещи. Однако даже увидеть сейчас на полу чьи-нибудь истлевшие останки Артёму сейчас было бы не так жутко.
Казалось, их марш-бросок продолжался бесконечно. Старик шёл всё медленнее, он просто выбивался из сил, и ни тычки в спину, ни матерная брань конвоиров уже не могли заставить его ускорить шаг. Привалов отряд не делал, и самая долгая остановка продолжалась полминуты – ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить руки бойцам, которые тащили носилки с Антоном. Его сын держался на удивление стойко. И хотя было заметно, что Олег уже устал, он ни разу не пожаловался, а только упорно сопел, стараясь идти наравне со всеми.
Впереди оживлённо заговорили. Выглянув из-за широких спин, Артём понял, в чём было дело. Они вступали на новую станцию. Выглядела она почти так же, как и предыдущая: низкие своды, слоноподобные колонны, крашенные масляной краской бетонные стены, отсутствие каких-либо декоративных элементов. Платформа была необычно широкая, и что находилось с другой её стороны, толком разглядеть не получалось. На беглый взгляд, в ожидании поезда здесь могли бы разместиться не меньше двух тысяч человек. Но и здесь не было ни души, а последний поезд отправился в неизвестный пункт назначения так давно, что рельсы покрылись чёрной ржавчиной, а прогнившие шпалы поросли мхом. Составленное из литых бронзовых букв название станции заставило Артёма вздрогнуть. Это было то самое загадочное слово «Генштаб». Он сразу вспомнил и о военных в Полисе, и о мёртвых огоньках, блуждающих в сквере у развороченных стен здания Министерства обороны.
Мельник поднял руку в перчатке вверх. Отряд мгновенно замер.
- Ульман, за мной, - бросил он и легко взобрался на платформу.
Здоровый, похожий на медведя боец, шагавший с ним рядом, подтянулся на руках и последовал за сталкером. Мягкие звуки их крадущихся шагов тут же растворились в тишине станции. Остальные члены отряда, словно по команде, заняли оборонительную позицию, держа под прицелом туннель в обоих направлениях. Оказавшись в середине, Артём решил, что под их прикрытием пока может успеть рассмотреть странную станцию.
- Папа не умрёт? – он почувствовал, как мальчик потянул его за рукав.
Он опустил глаза. Олег стоял, умоляюще глядя на него, и Артём понял, что тот готов расплакаться. Он успокаивающе покачал головой и потрепал мальчика по макушке.
- Это из-за того, что я рассказал, где папа работал? Его поэтому ранили? – спросил Олег. – Папа мне всегда говорил, чтобы я никому не болтал... – он всхлипнул. – Говорил, что люди не любят ракетчиков. Папа сказал, что это не стыдно, это не плохо, что ракетчики родину защищали. Что просто другие им завидуют.
Артём с опаской оглянулся на жреца, но тот, утомлённый дорогой, сел на пол и смотрел в пустоту погасшим взором, не обращая никакого внимания на их разговор.
Через несколько минут вернулись разведчики. Отряд сгрудился вокруг сталкера, и тот сжато ввёл остальных в курс дела:
- Станция пуста. Но не заброшена. В нескольких местах – изображения их червя. И ещё... Нашли схему - на стене от руки нарисована. Если ей верить, эта ветка идёт к Кремлю. Там центральная станция и пересадка на другие линии. Одна из них отходит в направлении Маяковской. Придётся двигаться туда. Путь должен быть свободен. В боковые проходы соваться не будем. Вопросы?
Бойцы переглянулись между собой, но никто не отозвался.
Зато старик, безучастно сидевший до этого на земле, при слове «Кремль» забеспокоился, завертел головой, и начал что-то мычать. Мельник нагнулся и вырвал у него изо рта кляп.
- Не надо туда! Не надо! Я не пойду к Кремлю! Оставьте меня здесь! – забормотал жрец.
- В чём дело? – недовольно спросил сталкер.
- Не надо к Кремлю! Мы туда не ходим! Я не пойду! – как заведённый, повторял старик, мелко трясясь.
- Ну вот и замечательно, что вы туда не ходите, - отозвался сталкер. – По крайней мере, ваших там не будет. Туннель пустой, чистый. Я в боковые перегоны соваться не собираюсь. По мне лучше так, напролом, через Кремль.
В отряде зашептались. Вспомнив зловещее свечение на кремлёвских башнях, Артём понял, почему не только жрец боялся туда идти.
- Всё! – оборвал ропот Мельник. – Двигаемся вперёд, времени нет. У них сегодня и точно запретный день, в туннелях – никого. Неизвестно, когда он закончится, но нам тогда туго придётся. Поднимайте его!
- Нет! Не ходите туда! Не надо! Я не пойду! – старик, казалось, совсем обезумел.
Когда к нему подошёл конвоир, жрец неуловимым змеиным движением вывернулся у него из рук, потом с притворной покорностью замер под наведёнными дулами автоматов, и вдруг коротко дёрнул связанными за спиной руками.
- Ну и пропадайте! - торжествующий смех через несколько секунд превратился в захлёбывающийся хрип, тело вывернула судорога, а изо рта обильно пошла пена.
Конвульсия свела мышцы его лица в безобразную маску, тем более ужасную, что провал рта на ней изгибался уголками кверху. Это была самая страшная улыбка, которую Артёму доводилось видеть в его жизни.
- Готов, - резюмировал Мельник.
Он приблизился к упавшему на землю старику и, поддев его за спину носком ботинка, перевернул тело. Жёсткий, словно окоченевший, труп тяжело поддался и перекатился лицом вниз. Сначала Артём подумал, что сталкер сделал это, чтобы не видеть лица мёртвого, но потом понял настоящую причину. Своим фонарём Мельник освещал перетянутые проволокой запястья старика. В кулаке правой руки тот сжимал иглу, воткнутую в предплечье левой. Как жрец исхитрился это сделать, где ядовитое жало было спрятано у него всё это время, и почему он не воспользовался им раньше, Артём себе представить не мог. Он отвернулся от тела и закрыл ладонью глаза маленького Олега.
Отряд безмолвно застыл на месте. Хотя приказ выдвигаться был отдан, никто из бойцов не шелохнулся. Сталкер оценивающе оглядел их. Можно было легко себе представить, что творилось у бойцов в голове: что же такое ждало их в Кремле, впереди, если заложник предпочёл покончить с собой, только чтобы не идти туда?
Не тратя времени на убеждения, Мельник шагнул к носилкам со стонущим Антоном, нагнулся и взялся за одну из ручек.
- Ульман! – позвал он.
После секундного колебания широкоплечий разведчик занял место у второй ручки носилок. Подчиняясь неожиданному импульсу, Артём подошёл к ним и схватил заднюю ручку. Рядом с ним встал кто-то ещё. Не говоря ни слова, сталкер распрямился, и они двинулись вперёд. Остальные последовали за ними, и отряд снова образовал боевое построение.
- Тут недалеко уже осталось, - тихо сказал Мельник. – Пара сотен метров. Главное – переход на другую линию найти. Потом – до Маяковской. Что дальше – не знаю. Третьяка нет... Придумаем что-нибудь. Теперь у нас одна дорога. Сворачивать нельзя.
Его слова про дорогу всколыхнули что-то в Артёме, он снова вспомнил про свой путь. Задумавшись, он не сразу осознал, о чём говорил Мельник до этого. Но как только слова сталкера про погибшего Третьяка дошли до занятого другим сознания, он встрепенулся и громко прошептал ему:
- Антон... Раненый... он ведь в РВА служил... Он ведь ракетчик! Значит, мы ещё сможем! Сможем?
Мельник недоверчиво оглянулся через плечо, потом посмотрел на распростёртого на носилках командира дозора. Тот, кажется, был совсем плох. Паралич у Антона уже давно прошёл, но теперь его терзал горячечный бред. Стоны сменились обрывками фраз, неясными, но яростными приказами, отчаянной мольбой, всхлипыванием и бормотанием. И чем ближе они подходили к Кремлю, тем громче делались выкрики раненого, тем напряжённее он выгибался на носилках.
- Я сказал! Не спорить! Они идут... Ложись! Трусы... Но как же... как же с остальными?! Никто не сможет там, никто! - доказывал Антон своим товарищам, которых видел только он один.
Его лоб покрылся испариной, и Олег, бежавший рядом с носилками, воспользовался короткой заминкой, пока бойцы меняли руку, и промокнул отцу лоб тряпкой. Мельник посветил на командира дозора, словно пытаясь понять, сумеет ли тот ещё прийти в себя. Стало видно, как тот стискивает зубы, как беспокойно мечутся под веками глазные яблоки. Кулаки его были сжаты, а тело рвалось то в одну, то в другую сторону. Брезентовые ремни не давали Антону вывалиться, но нести его становилось всё сложнее.
Ещё через полсотни метров Мельник поднял ладонь вверх и отряд снова остановился. На полу белел грубо намалёванный знак: привычная уже извилистая линия упиралась утолщением головы в жирную красную черту, отсекавшую лежащий впереди туннель. Ульман присвистнул.
- Загорелся красный свет, говорит – дороги нет, - нервно засмеялся кто-то сзади.
- Это червякам, нас не касается, - отрезал сталкер. – Вперёд!
Однако теперь они продвигались вперёд ещё медленнее. Мельник передал свою ручку носилок Артёму и занял место во главе отряда, надвинув на глаза прибор ночного видения. Но они перестали спешить не только из осторожности. На станции «Генштаб» перегон стал забирать вниз ещё круче, и, хотя он оставался всё таким же пустым, от Кремля словно ползла незримая, но осязаемая дымка чьего-то присутствия. Обволакивая людей, она наделяла их уверенностью, что там, в чёрной беспросветной глубине, скрывается что-то необъяснимое, огромное и злое. Это было не похоже на ощущения, которые Артёму довелось испытать до сих пор – ни на преследовавший его тёмный вихрь в туннелях на Сухаревской, ни на голоса в трубах, ни на порождённый и подпитываемый людьми суеверный страх перед туннелями к Парку Победы. Всё лучше чувствовалось, что на этот раз за ним прячется что-то... неодушевлённое, но всё же живое.
Артём посмотрел на дюжего бойца, идущего по другую сторону носилок, которого сталкер называл Ульманом. Ему вдруг страшно захотелось поговорить, неважно о чём, главное, чтобы услышать человеческий голос.
- А почему у Кремля звёзды на башнях светятся? – вспомнил Артём терзавший его вопрос.
- Кто тебе сказал, что они светятся? – удивлённо, но охотно ответил тот. – Ничего там такого нет. На самом деле с Кремлём так - каждый что хочет, то и видит. Некоторые говорят, что даже его уже самого давно нет, просто Кремль-то надеется увидеть каждый. Хочется же верить, что самое святое осталось цело.
- А что с ним произошло? – спросил Артём.
- Никто не знает, - отозвался разведчик, – кроме твоих людоедов. Я молодой ещё, мне тогда лет десять было. А те, кто воевал, говорит, что Кремль не хотели разрушать, и сбросили на него какую-то разработку секретную... Биологическое оружие. В самом начале. Её не сразу заметили, и даже тревогу не объявили, а когда поняли, что к чему, уже поздно было, потому что эта разработка там всех сожрала, да ещё и из окрестностей народу засосала. Живёт себе за стеной до сих пор и чудесно себя чувствует.
- А как она... засасывает? – Артём не мог отделаться от видения – мерцающих нездешним светом звёзд на верхушках кремлёвских башен.
- Знаешь, было насекомое такое – муравьиный лев? Копало в песочке ямки, воронки такие, а само залезало на дно и рот раскрывало. Если муравей мимо пробегал и случайно на край ямки вступал – всё. Конец трудовой биографии. Муравьиный лев шевелился, песок ко дну сыпался, и муравей прямо вниз, в пасть падал. Ну вот и с Кремлём то же. Стоит на край воронки попасть – затянет, - ухмыльнулся он.
- А почему люди сами внутрь идут? – настаивал Артём.
- А я откуда знаю? Гипноз, наверное... Ловит как-то, настраивается. Вон, возьми хотя бы этих твоих людоедов-иллюзионистов... Как мозги морозят! А ведь пока сам не увидишь - не поверишь. Так бы мы и остались там.
- Так что же мы к нему тогда в самое логово идём? – недоумённо спросил Артём.
- Это не ко мне вопросы, а к начальству. Но я так понимаю, что надо снаружи быть, и на башни со стенами смотреть, чтобы оно тебя сцапало. А мы, вроде, внутри уже... Куда здесь смотреть-то?
Мельник обернулся и сердито шикнул на них. Говоривший с Артёмом боец тут же осёкся и замолчал. И стало слышно то, что заслонял звук его голоса – идущее из глубины нехорошее, негромкое... булькание? Урчание? Довольно было один раз услышать этот звук - вроде и предвещающий ничего страшного, но какой-то настойчивый и неприятный – как забыть его становилось очень сложно.
Они прошли мимо тройных, построенных одни за другими, мощных гермоворот. Все створки были гостеприимно распахнуты настежь, и тяжёлый железный занавес поднят к потолку. Двери, подумал Артём. Мы на пороге.
Стены вдруг расступились, и они оказались в мраморном зале – настолько просторном, что луч мощных фонарей еле добивал до противоположной стены, превращаясь там в рассеянное бледное пятно. Потолок, в отличие от других секретных станций, здесь был высокий, его держали мощные, богато украшенные колонны. Сверху свисали почерневшие от времени массивные золочёные люстры, всё ещё отзывающиеся на свет фонаря кокетливым блеском. Стены были покрыты огромными мозаичными панно, изображавшими одетого в пиджак немолодого человека с бородкой и большой залысиной и улыбающихся ему людей в рабочей форме, молодых девушек в скромной одежде и лёгких белых косынках, военных в старомодных фуражках, несущиеся по небу эскадрильи истребителей, ползущие строем танки, и, наконец, сам Кремль. Названия у этой удивительной станции не было, но именно его отсутствие лучше всего давало понять, куда они попали.
Здесь всё находилось в невероятном запустении. Казалось, нога человека не ступала сюда десятилетиями. Колонны и стены были покрыты густым, чуть ли не сантиметровым слоем серой пыли.
Дальше на пути стоял необычный поезд. У него было всего два вагона, но зато тяжело бронированных, выкрашенных в защитный тёмно-зелёный цвет. Окна заменяли узкие, напоминающие бойницы щели, закрытые затемнённым стеклом. Двери – по одной в каждом вагоне – были заперты. Артёму подумалось, что хозяевам Кремля, может быть, действительно так и не удалось воспользоваться своим тайным путём для бегства.
Они выбрались на платформу и остановились.
- Так вот оно как здесь... – сталкер задрал голову к потолку, насколько позволял шлем. – Сколько уже сказок слышал... А ведь всё не так...
- Куда дальше? – спросил у него Ульман.
- Понятия не имею, - признался Мельник. – Надо осмотреться.
На этот раз он не стал покидать отряд, и они медленно двинулись все вместе. Станция всё же чем-то напоминала обычную. Здесь так же было проложено два пути – по краям от платформы. Они ограничивали помещение слева и справа, а с обоих концов продолговатый зал заканчивался двумя остановившимися навеки эскалаторами, уходящими в величественные круглые арки. Тот, который был ближе к ним, вёл наверх, второй нырял на ещё более невообразимую глубину. Где-то здесь, наверное, был и лифт – вряд ли у прежних обитателей Кремля были, как у простых смертных, лишние минуты, чтобы неспешно ползти вниз.
Зачарованное состояние, в котором находился Мельник, передалось и остальным. Пытаясь дотянуться лучами до высоких сводов, разглядывая бронзовые скульптуры, стоящие посреди зала, любуясь великолепными панно и поражаясь величественности этой станции – настоящего подземного дворца – они даже перешли на шёпот, чтобы не нарушать своими голосами его покой. Восхищённо озираясь по сторонам, Артём совершенно позабыл и об опасностях, и о покончившем с собой жреце, и о дурманящем сиянии кремлёвских звёзд. Мысль в голове оставалась только одна – он всё пытался себе представить, как несказанно прекрасна эта станция должна была быть в ярком свете своих роскошных люстр.
Они приближались к противоположной стороне зала, где начинались ступени спускавшегося вниз эскалатора. Артём попробовал вообразить, что может скрываться там, внизу. Может быть, там находилась ещё одна, дополнительная станция, составы с которой отправлялись прямиком в секретные бункеры на Урале? А может, пути, ведущие в бесчисленные коридоры вырытых ещё в незапамятные времена подземелий и казематов? Глубинная крепость? Стратегические запасы оружия, медикаментов и продовольствия? Или просто бесконечная двойная лента ступеней, ведущая вниз, сколько хватает глаз? Не здесь ли находилась самая глубокая точка метро, о которой говорил ещё Хан?
Артём специально будоражил свою фантазию самыми невероятными картинами, оттягивая тот момент, когда, подойдя к краю эскалатора, он наконец увидит, что же находится внизу на самом деле. Поэтому у поручней он оказался уже не первым. Тот боец, который рассказывал ему только что про муравьиного льва, добрался до арки раньше. Вскрикнув, он испуганно отпрянул назад. А через мгновение настала и очередь Артёма.
Медленно, словно некие сказочные существа, дремавшие сотни лет, а потом разбуженные и разминающие затёкшие от векового сна мышцы, оба эскалатора пришли в движение. С натужным старческим скрипом ступени поползли вниз, и что-то в этой картине было невыразимо жуткое... Что-то здесь не сходилось, не соответствовало тому, что Артём знал и помнил про эскалаторы. Он чувствовал это, но ему никак не удавалось ухватить за хвост скользкую тень понимания.
- Слышишь, как тихо? Это его ведь не мотор двигает... Машинное отделение не работает, - помог ему Ульман.
Конечно же, дело было именно в этом. Скрип ступеней и скрежетание несмазанных шестерней – вот и все звуки, которые издавал оживший механизм. Все ли? Артём снова начал слышать отвратительное булькание и чавкание, которое долетало до него в туннеле. Звуки шли из глубины, оттуда, куда вели эскалаторы. Он набрался смелости и, приблизившись к краю, осветил наклонный туннель, по которому всё быстрее ползла чёрно-бурая лента ступеней.
На какой-то короткий миг ему показалось, что тайна Кремля раскрылась перед ним. Сквозь щели между ступенями он увидел проступы чего-то грязно-коричневого, маслянистого, перетекающего и однозначно живого. Короткими всплесками оно чуть вылезало из этих щелей, синхронно приподнимаясь и опадая по всей длине эскалатора, насколько он мог его разглядеть. Но это было не бессмысленное пульсирование. Все эти всплески живого вещества, несомненно, были частью одного гигантского целого, которое натужно двигало ступени. А где-то далеко внизу, на глубине в несколько десятков метров, это же грязное и маслянистое привольно растеклось по полу, вспухая и сдуваясь, перетекая и подрагивая, и издавая те самые странные и омерзительные звуки. Арка представилась Артёму чудовищным зевом, своды эскалаторного туннеля – глоткой, а сами затягивающие внутрь ступени – жадным языком разбуженного пришельцами грозного древнего божества.
А потом его сознания словно коснулась, поглаживая, чья-то рука. И в голове стало совсем пусто, как в туннеле, по которому они сюда шли. И захотелось только одного – встать на ступени и не спеша поехать вниз, где его наконец ждёт умиротворение и ответ на все вопросы. Перед его воображаемым взором снова вспыхнули кремлёвские звёзды.
- Артём! Беги! – по щекам хлестнула, обжигая кожу, перчатка.
Он встрепенулся и обомлел: бурая жижа ползла вверх по туннелю, разбухая на глазах, разрастаясь, пенясь, как выкипевшее свиное молоко. Ноги не слушались, и проблеск сознания был совсем короткий: невидимые щупальца всего на миг выпустили его рассудок, чтобы тут же снова цепко ухватить его и повлечь обратно во мглу.
- Тащи его!
- Пацана сначала! Да не плачь...
- Тяжёлый... А ещё тут этот, раненый...
- Брось, брось носилки! Куда ты с носилками!
- Погоди, я тоже залезу, вдвоём проще...
- Руку, руку давай! Да скорей же!
- Матерь божья... Уже вылезло...
- Затягивай... Не смотри, не смотри туда! Ты меня слышишь?
- По щекам его! Вот так!
- Ко мне! Это приказ! Расстреляю!
Мелькали странные картинки: зелёный, усеянный клёпками, бок вагона, почему-то перевёрнутый потолок, потом изгаженный пол... темнота... снова зелёная броня... потом мир прекратил раскачиваться, мигать, успокоился и замер. Артём приподнялся и осмотрелся вокруг.
Они сидели кругом на крыше бронированного состава. Все фонари были отключены, горел только один, маленький, карманный, лежащий в центре. Его света не хватало, чтобы увидеть, что творится в зале, но слышно было, как со всех сторон что-то клокочет, бурлит и переливается.
К его разуму кто-то снова осторожно, как бы пробуя на ощупь, прикоснулся, но он встряхнул головой, и морок ненадолго рассеялся.
Он оглядел и механически пересчитал ютившихся на крыше членов отряда. Сейчас их было пятеро, если не считать Антона, который так и не пришёл в себя, и его сына. Артём тупо отметил, что один боец куда-то пропал, потом его мысли опять замерли. Как только в голове опустело, рассудок снова начал сползать в мутную пучину. Бороться с этим в одиночку было трудно. Мельком осознав происходящее, он постарался уцепиться за эту мысль, и думать об этом, думать о чём угодно, только чтобы не оставлять свой разум пустым. С остальными, видимо, происходило то же самое.
- Вот что с этой дрянью под облучением случилось... Точно говорили, биологическое оружие! Но они сами не думали, что такой кумулятивный эффект получится! Хорошо ещё, оно за стеной сидит и в город не вылезает...- говорил Мельник.
Ему никто не отвечал. Бойцы затихли и слушали рассеянно.
- Говорите, говорите! Не молчите! Эта блядь вам на подкорку давит! Эй, Оганесян! Оганесян! О чём думаешь? – тормошил сталкер одного из своих подчинённых. – Ульман, мать твою! Куда смотришь? На меня смотри! Не молчите!
- Ласковая... Зовёт... – ответил ему богатырь Ульман, хлопая ресницами.
- Какая ещё ласковая! Не видел, что с Делягиным стало? – сталкер с размаху заехал ему по щеке, и осоловелый взгляд бойца ненадолго прояснился.
- За руки! Всем за руки взяться! – надрывался Мельник.- Не молчите! Артём! Сергей! На меня, на меня смотрите!
А в метре снизу клокотала, кипела страшная масса, которая, кажется, заполнила собой уже всю платформу. Она становилась всё настойчивее, и выдерживать её напор долго они уже не могли.
- Ребята! Пацаны! Не поддавайтесь! А давайте... хором! Споём! – одёргивая своих солдат, развешивая им пощёчины или почти нежными касаниями приводя в чувство, не сдавался сталкер.
- Вставай, страна огромная... Вставай на смертный бой! – хрипя и фальшивя, затянул он. – С фашистской си-лой тём-но-ю... С проклятою ордо-ой...
- Пусть я-арость благородная.... Вскипа-ает как волна, - подхватил Ульман.
Вокруг поезда забурлило с удвоенной силой. Артём подпевать не стал: слов этой песни он не знал, и вообще ему подумалось, что про тёмную силу и вскипающую волну бойцы запели неспроста.
Дальше первого куплета и припева никто, кроме Мельника, слов не знал, и следующее четверостишие он пел в одиночку, грозно сверкая глазами и не давая никому отвлечься:
Как два-а различных по-олюса,
Во всё-ом враждебны мы!
За све-е-ет и мир мы боремся,
Они - за царство тьмы-ы...
Припев на этот раз пели почти все, даже маленький Олег пытался вспомнить слова. Нестройный хор грубых,
прокуренных мужских голосов зазвучал, отдаваясь эхом, в бескрайнем мрачном зале. Звук их пения взлетал к
высоким украшенным мозаикой сводам, отражался от них, падал вниз и тонул в кишащей там живой массе. И
хотя в любой другой обстановке эта ситуация – семеро здоровых мужиков, забравшихся на крышу состава и
распевающих там бессмысленные песни, держась за руки – показалась бы Артёму абсурдной и смешной, сейчас
она больше напоминала леденящую сцену из ночного кошмара. Ему нестерпимо захотелось проснуться.
Пусть я-а-арость благоро-о-о-одная
Вскипа-а-а-ает, как волна-а-а-а.....
Идё-о-от война народная,
Свяще-е-е-нная война-а-а!
Сам Артём, хотя и не пел, прилежно открывал рот и раскачивался в такт музыке. Не расслышав слова в
первом куплете, он решил даже было сначала, что речь в ней идёт то ли о выживании людей в метро, то ли –
как знать? – и противостоянии с чёрными, под натиском которых скоро должна была пасть его родная станция.
Потом ещё в одном куплете проскользнуло про фашистов, и Артём понял, что речь идёт о борьбе бойцов
Красной бригады с обитателями Пушкинской...
Когда он оторвался от своих размышлений, то понял, что хор затих. Может, следующих куплетов не знал
уже и сам Мельник, а может, ему просто перестали подпевать.
- Ребята! А давайте хотя бы «Комбата», а? – ещё пытался уговорить своих бойцов сталкер. – Комбат-батяня,
- батяня-комбат, ты сердце не прятал за спины ребят... – начал он было, но потом и сам примолк.
Отряд охватило нехорошее оцепенение. Бойцы начали разжимать руки, и круг распался. Молчали все, даже
бредивший и бормотавший до этого всё время Антон. Чувствуя, как в возникающую в голове пустоту заливается
тёплая и мутная жижа безразличия и усталости, Артём старался вытолкнуть её, думая о своей миссии, потом
рассказывая про себя детские стишки, сколько помнил, потом просто повторяя «Я думаю, думаю, думаю, ко
мне не пролезешь...»
Боец, которого сталкер назвал Оганесяном, вдруг встал со своего места и распрямился во весь рост.
Артём равнодушно поднял на него глаза.
- Ну, мне пора. Бывайте, - попрощался он.
Остальные тупо посмотрели на товарища, ничего не отвечая, только сталкер кивнул ему. Оганесян
подошёл к краю и без колебаний шагнул вперёд. Он совсем не кричал, но внизу послышался неприятный звук,
смесь всплеска с голодным урчанием.
- Зовёт... Зовё-ёт... – нараспев сказал Ульман, и тоже начал подниматься.
В Артёмовой голове заклинание «Я думаю, ко мне не пролезешь!» застряло на слове «я», и теперь он
просто повторял, сам не замечая, что делает это во весь голос «Я, я, я, я, я». Потом ему сильно, непреодолимо
захотелось посмотреть вниз, чтобы понять, так ли уродлива колыхавшаяся там масса, как ему показалось вначале.
А вдруг он ошибся? Вспомнилось снова и о звёздах на кремлёвских башнях, далёких и манящих...
И тут маленький Олег легко вскочил на ноги, и, коротко разбежавшись, с весёлым смехом бросился вниз.
Живая трясина снизу негромко чавкнула, принимая тело мальчика. Артём понял, что завидует ему, и тоже
засобирался. Но через пару секунд после того, как масса сомкнулась над головой Олега – может, в тот самый
момент, когда она отбирала у него жизнь – его отец закричал и очнулся.
Тяжело дыша и загнанно оглядываясь по сторонам, Антон поднялся и принялся трясти остальных, требуя
от них ответа:
- Где он?! Что с ним? Где мой сын?! Где Олег? Олег! Олежек!
Мало-помалу лица бойцов стали обретать осмысленное выражение. Начал приходить в себя и Артём. Он уже
не был уверен, что действительно видел, как Олег спрыгнул в кишащую массу. Поэтому отвечать ничего не стал,
а только попробовал успокоить Антона, который, кажется, неведомым способом почувствовал, что случилось
непоправимое, и всё больше расходился. Зато от его истерики оцепенение окончательно спало и с Артёма, и с
Мельника, и с остальных членов отряда. Им передалось его возбуждение, его злобное отчаяние, и незримая рука,
властно удерживавшая их сознание, отдёрнулась, словно обжёгшись о кипевшую в них ненависть. К Артёму, да,
кажется, и ко всем остальным наконец вернулась та способность здраво мыслить, которая – теперь он это
понимал – пропала уже на подходах к станции.
Сталкер сделал несколько пробных выстрелов в клокочущую массу, но результата это не дало. Тогда он
заставил бойца, вооружённого огнемётом, снять ранец с горючим с плеч и кинуть его по сигналу как можно
дальше от состава. Приказав двум другим освещать место падения, он изготовился к стрельбе и дал отмашку.
Раскрутившись на месте, боец швырнул ранец и сам чуть было не полетел вслед за ним, еле удержавшись на
краю крыши. Ранец тяжело поднялся в воздух и пошёл вниз метрах в пятнадцати от состава.
- Ложись! - Мельник подождал, пока тот коснулся маслянистой шевелящейся поверхности, и спустил курок.
Последние секунды его полёта Артём наблюдал, растянувшись на крыше. Как только раздался хлопок выстрела,
он спрятал лицо и что было сил прижался к холодной броне. Взрыв был большой силы: Артёма чуть не сорвало с
крыши, и даже состав качнулся. Сквозь зажмуренные веки пробилось буйное грязно-оранжевое зарево
расплескавшегося по платформе пылающего горючего.
С минуту ничего не происходило. Кишение и чавкание трясины не ослабевали, и Артём приготовился уже к тому,
что совсем скоро она оправится от досадной неприятности и снова начнёт обволакивать его разум своей душной плёнкой.
Но вместо этого шум стал постепенно отдаляться.
- Уходит! Оно уходит! – прямо над ухом радостно заорал у него Ульман.
Артём поднял голову. В свете фонарей было отчётливо видно, как масса, занимавшая недавно чуть ли не весь огромный
зал, съёживается и отступает, возвращаясь к эскалаторам.
- Скорее! – Мельник вскочил на ноги. – Как только оно сползёт вниз, все за мной – вон в тот туннель!
Артём удивился, откуда у него взялась вдруг такая уверенность, но спрашивать не стал, списав прежнюю нерешительность
Мельника на дурман. Сейчас сталкер полностью преобразился: это опять был трезвый, стремительный и не терпящий возражений
командир отряда.
Раздумывать не только не было времени, но и не хотелось. Единственное, что его сейчас занимало – это как можно скорее
унести ноги с брошенной и проклятой станции, пока странное существо, обитавшее в подвалах Кремля, не опомнилось и не
вернулось, чтобы сожрать их. Станция больше не казалась ему удивительной и прекрасной: теперь здесь всё было враждебным и
отталкивающим. Даже рабочие и крестьянки глядели на него разгневанно с настенных панно, а те, что улыбались, делали это
натянуто и приторно.
Спрыгнув кое-как на платформу, (только бы она не вернулась, лишь бы отступление не оказалось обманным манёвром, заклинал
Артём), они бросились к противоположному концу станции. Антон полностью пришёл в себя и бежал наравне с остальными, так что
отряд теперь ничто не задерживало. Через двадцать минут безумной гонки по чёрному туннелю Артём начал задыхаться, да и остальные
тоже стали уставать. Наконец сталкер позволил им перейти на быстрый шаг.
- Куда мы идём? – догнав Мельника, спросил его Артём.
- Думаю, мы сейчас под Тверской улицей... Скоро к Маяковской выйти должны. Там разберёмся.
- А как вы узнали, в какой нам туннель идти? – решил дознаться Артём.
- Там на карте было обозначено, которую мы на Генштабе нашли. Но я об этом только в последний момент вспомнил. Верь-не верь,
- как на станцию вступили, всё из головы вылетело.
Артём задумался. Выходило, что его восторг от кремлёвской станции, от картин и скульптур, от её простора и величия был как бы
и не его? Не был ли это морок, навеянный страшным созданием, скрывавшимся в Кремле?
Потом он вспомнил про то отвращение и страх, которые ему стала внушать станция, когда дурман рассеялся. И у него зародилось
сомнение, что эти чувства тоже принадлежали ему. Может быть, точно так же, как до этого он передал им восхищение и стремление
задержаться на станции подольше, «муравьиный лев» заставил их почувствовать неодолимое желание бежать оттуда сломя голову,
когда они причинили ему боль?
Какие чувства вообще принадлежали ему самому и зарождались в его голове? Отпустило ли создание его разум сейчас, или это
оно продолжает диктовать ему мысли и внушать переживания? В какой момент он подпал под его гипнотическое влияние? Да чего уж там,
был ли он хоть когда-либо свободен в своём выборе? И вообще, мог ли его выбор быть свободным? Артёму снова вспомнилась беседа с
двумя странными жителями Полянки.
Он оглянулся назад: в двух шагах за ним шёл Антон. Он больше не приставал ни к кому с вопросами, что стало с его сыном: кто-то
бросил ему ответ. Лицо его застыло и омертвело, а взгляд был обращён внутрь себя. Понимал ли Антон, что они были всего в шаге от
спасения мальчика? Что его смерть стала нелепой случайностью? Но именно она спасла жизнь остальным. Случайность или жертва?
- Вы знаете, мы ведь все, наверное, только благодаря Олегу спаслись. Это из-за него вы... очнулись, - не уточняя, как именно это
- случилось, сказал он Антону.
- Да, - безразлично согласился тот.
- Он нам сказал, что вы в ракетных войсках служили? Стратегических?
- Тактических, - отозвался Антон. – «Точка», «Искандер».
- А системы залпового огня? «Смерч», «Ураган»? – чуть задержавшись, спросил сталкер, подслушавший их разговор.
- Тоже могу. Я сверхсрочником был, нас и этому учили. Да и сам всем интересовался, всё хотел попробовать. Пока не увидел, к чему
- это приводит.
В его голосе не было ни малейших признаков заинтересованности, как не было и обеспокоенности по поводу того, что оберегаемый
им секрет стал известен посторонним. Отвечал он коротко, механически.
Мельник, довольно кивнув, снова оторвался от них, уйдя вперёд.
- Нам очень нужна ваша помощь, - осторожно, пробуя почву, сказал Артём. – Понимаете, у нас на ВДНХ происходят страшные
- вещи... – начал он.
И сразу же осёкся: после всего, виденного им за последние сутки то, что происходило на ВДНХ уже не так пугало его, не казалось
чем-то исключительным, способным сломить метро и окончательно истребить человека. С этой мыслью он справился, напомнив себе,
что она может быть и не его, а опять – навязанной извне.
- Там у нас с поверхности внутрь проникают такие твари... – продолжил он, собравшись.
Но Антон жестом остановил его.
- Просто скажи, что сделать надо, я сделаю, - бесцветно произнёс он. – У меня теперь время есть... Как я домой вернусь без сына?
Артём суетливо кивнул и отошёл от дозорного, оставив его наедине с самим собой. Чувствовал он себя сейчас погано: вымогать
помощь у человека, который только что лишился ребёнка? По его, Артёма, вине лишился...
Он снова нагнал сталкера. Тот явно пришёл в хорошее расположение духа: оторвавшись от растянувшегося цепочкой отряда, он
напевал себе что-то под нос, и увидев Артёма, улыбнулся ему. Прислушавшись к мелодии, которую он пытался воспроизвести, Артём
узнал ту самую песню про священную войну, которую все пели на крыше состава.
- Знаете, я сначала решил, что это - про нашу войну с чёрными песня, - поделился он. – А потом понял, что она про фашистов. Это
- кто сочинил – коммунисты с Красной линии?
- Этой песне лет сто уже, если не сто пятьдесят, - покачал головой Мельник. – Её сначала для одной войны сочинили, потом под
- другую приспособили. Она тем и хороша, что под любую войну подходит. Сколько человек будет жить, всегда будет мнить себя
- силой света, а врагов считать тьмой.
И думать так будут по обе стороны фронта, добавил про себя Артём. Значит ли это? – его мысль снова метнулась к чёрным.
Может ли это означать, что для них совершенным злом и тьмой являются обычные люди? Артём спохватился и запретил себе думать
о чёрных, как об обычных противниках. Стоит только приотворить им дверь сочувствия, и их уже ничем не сдержишь...
- Вот ты про эту песню заговорил, что она на все времена, - неожиданно произнёс Мельник, - и мне что в голову пришло. У нас
- такая страна... Что в ней, по большому счёту все времена одинаковы. Такие люди... Ничем их не изменишь. Хоть кол на голове
- теши. Вот, казалось бы – и конец света уже настал, и на улицу без костюма радиационной защиты не выйти, и дряни всякой
- поразвелось, которую раньше только в кино можно было увидеть... Нет! Не проймёшь! Такие же. Иногда мне кажется, что и не
- поменялось ничего. Вот, в Кремле сегодня побывал, - криво усмехнулся он, - и думаю: в принципе, и там ничего нового. То же
- самое творится, что и раньше. Я даже теперь не очень-то и уверен, когда нам эту заразу забросили – тридцать лет назад, или триста.
- А разве триста лет назад такое оружие было уже? – засомневался Артём, но сталкер ничего отвечать не стал.
Изображения Великого червя на полу встречались им два или три раза, но ни самих дикарей, ни каких следов их недавнего
присутствия заметно не было. И если после первого рисунка бойцы насторожились, перегруппировавшись так, чтобы было удобнее
обороняться, то после третьего напряжение спало.
- Не соврали значит, и вправду сегодня - святой день, на станциях сидят, в туннели не выходят, - с облегчением заметил Ульман.
Сталкера занимало другое. По его расчётам выходило, что место, где был выход в метро, и начинался перегон, ведущий к ракетной
части, должно находиться совсем близко. Каждую минуту сверяясь с перерисованным от руки планом, он рассеянно повторял:
- Где-то тут... Не это? Нет, угол не тот, да и где гермозатвор? Уже должны бы подходить...
В конце-концов они остановились на развилке: налево был забранный решёткой тупик, в конце которого виднелись остатки
гермоворот, справа, насколько хватало света фонарей, уходил в перспективу прямой туннель.
- Оно! – определил Мельник. – Приехали. По карте всё сходится. Там за решёткой – обвал, как на Парке Победы. И ход должен
- быть, у которого Третьяка и сняли. Так... - подсвечивая план карманным фонариком, размышлял он. - От этой вилки перегон
- прямиком к тому дивизиону идёт, а этот – к Кремлю, мы оттуда пришли, правильно.
Потом вместе с Ульманом он пролез за решётку, и минут десять они бродили по тупику, осматривая с фонарём стены и потолок.
- Порядок! Есть проход, на этот раз в полу, крышка круглая такая, на канализационный люк похоже. Всё, мы на месте. Привал, -
- сообщил вернувшийся сталкер.
Как только, сбросив рюкзаки, все расселись на полу, с Артёмом произошло что-то странное: несмотря на неудобное положение,
его мгновенно сморил сон. То ли сказалась накопленная за последние сутки усталость, то ли яд от парализующей иглы всё ещё
продолжал действовать, аукаясь побочными эффектами.
Он снова увидел себя просыпающимся в палатке на ВНДХ. Как и в предыдущих снах, на станции было мрачно и безлюдно. Не
отдавая себе до конца отчёта в том, что всё это ему только снится, Артём всё же наперёд знал, что с ним сейчас произойдёт. Привычно
уже поздоровавшись с игравшей девочкой, он не стал её ни о чём расспрашивать, вместо этого прямиком направившись к путям.
Отдалённые крики и мольбы о пощаде его почти не испугали. Он знал, что навязчивый сон видится ему в который раз по другой причине.
И причина эта скрывалась в туннелях. Он должен был раскрыть природу угрозы, разведать обстановку и сообщить о ней союзникам с юга.
Но как только его окутала тьма туннеля, уверенность в себе и в том, что он знает, зачем здесь и как ему поступать дальше, испарилась.
Ему снова стало страшно – совсем, как когда в первый раз он вышел за пределы станции в одиночку. И точь-в-точь, как в первый раз,
пугала его даже не сама темнота и не шорохи туннелей, а неизвестность, невозможность предугадать, какую опасность таят в себе следущие
сто метров перегона.
Смутно, как о событиях, случившихся с ним в прошлой жизни, вспоминая, как поступал в предыдущих снах, он всё же решил не
поддаваться на этот раз страху, а идти вперёд, пока не встретится лицом к лицу с тем, кто кроется там, поджидая его.
Навстречу ему кто-то шёл. Неспеша – с той же скоростью, с которой продвигался вперёд Артём, но не его трусливыми, крадущимися
шажками, а уверенной тяжёлой поступью. Он замирал, переводя дыхание – останавливался и тот, другой. Артём дал себе зарок – на этот
раз не бежать, что бы ни случилось. Когда до растворённого в темноте двойника оставалось, судя по звуку, метра три, колени у Артёма
уже не просто дрожали, а ходили ходуном, но он всё же нашёл в себе силы сделать ещё один шаг. Но почувствовав кожей лица, пухом на
щеках лёгкое колебание воздуха от того, что кто-то приблизился к нему вплотную, он не выдержал. Взмахнув рукой, он оттолкнул невидимое
существо и бросился бежать. На этот раз он не споткнулся, и бежал невыносимо долго, час или два, но родной станции не было и в помине,
и не было никаких станций, вообще ничего, только бесконечный тёмный туннель. И это оказалось ещё страшнее.
- Эй, хватит дрыхнуть, летучку проспишь, - толкнул его в плечо Ульман. – И как у тебя получается? – завистливо добавил он.
Артём встряхнулся и виновато посмотрел на остальных. Судя по всему, забылся он всего на несколько минут. Отряд сидел кругом, в
центре которого с картой расположился Мельник, показывая и объясняя.
- Вот, - рассуждал он. - До места назначения, наверное, километров двадцать будет. Это ничего, если быстрым шагом и без препятствий,
- за полдня успеть можно. Часть находится на поверхности, но под ней бункер, и туннель подходит к нему. Но времени думать нет. Нам
- разделиться придётся. Проснулся? Ты возвращаешься в метро, к тебе Ульмана приставлю, - сказал он Артёму, - я с остальными ухожу к дивизиону.
Артём открыл было рот, собираясь протестовать, но сталкер оборвал его нетерпеливым жестом. Наклонившись к сваленным в кучу рюкзакам,
он принялся распределять снаряжение.
- Вы забираете два защитных костюма, у нас четыре остаются – неизвестно, как там получится. Плюс рации, одну вам – одну нам. Хорошо, я на
- складе всего набрал в два раза больше, чем надо было, - похвалил он себя. – Значит, так. Теперь инструкции. Идёте на Проспект Мира. Там вас ждать
- должны, я гонцов отправил. Через день, - он посмотрел на наручные часы, - ровно через двенадцать часов подниметесь на поверхность, ловите наш
- сигнал. Если всё в порядке, и мы в эфире – следующая стадия операции. Задача – подобраться к Ботаническому Саду как можно ближе, забраться
- повыше и помогать нам огонь наводить и корректировать. Площадь поражения у «Смерчей» ограниченная, а сколько там ракет осталось - неизвестно.
- А сад немаленький. Ты не бойся, - заранее успокоил он Артёма, – это всё Ульман делать будет, ты уж там так, до кучи. Польза от тебя, конечно, тоже
- есть - по крайней мере знаешь, как эти чёрные выглядят.
- Я думаю, - продолжил он, - Останкинская башня для наведения очень даже подходит. У неё там такое утолщение посередине. И в этом набалдашнике
- ресторан был. Там ещё подавали крошечные бутербродики с икрой по заоблачным ценам. Но люди туда не из-за них ходили, а из-за вида на Москву.
- Ботанический сад оттуда – как на ладони. Попробуйте на башню попасть. Не получится на башню – рядом стоят многоэтажные дома, белые такие,
- буквой П, судя по рапортам, почти необитаемые. Так... Это вам карта Москвы, это – нам. Там уже всё по квадратам разбито. Просто смотрите и передаёте.
- Остальное – за нами. Ничего сложного, - заверил он. – Вопросы?
- А если у них там нет никакого гнезда? – спросил Артём.
- Ну, на нет - и суда нет, - сталкер хлопнул ладонью по карте, давая понять, что обсуждать такую невероятную ситуацию не намерен. - Да, у меня тут для
- тебя кое-что есть, - добавил он, подмигнув Артёму.
Заглянув в свой ранец, Мельник достал оттуда белый полиэтиленовый пакет с истёршейся цветной картинкой на боку. Артём развернул его и достал паспорт,
выправленный на в меру потрёпанном бланке, и детскую книжку с заложенной в ней заветной фотографией, которую он нашёл в заброшенной квартире на
Калининском. Увлёкшись поисками Олега, он оставил её на Киевской, а Мельник не поленился забрать её и нести с собой всё это время. Сидевший рядом Ульман
недоумённо посмотрел на него, потом на сталкера.
- Личные вещи, - с улыбкой развёл руками Мельник.
Артёму вдруг захотелось сказать ему что-то тёплое и доброе, но тот уже поднимался со своего места, раздавая приказания остающимся с ним бойцам.
Он приблизился ко всё так же погруженному в свои мысли Антону.
- Удачи! – Артём протянул дозорному руку.
Тот молча кивнул, надевая на спину рюкзак. Глаза у него были совсем пустые.
- Ну, всё! Прощаться не будем. Засекайте время! – сказал Мельник.
Он развернулся и, больше не говоря ни слова, пошёл прочь.
Глава 19
Вдвоём отодвинув тяжёлый чугунный блин, закрывавший лаз, они начали спускаться вниз. Узкая вертикальная шахта была сложена из бетонных колец, в каждом из которых торчала металлическая скоба.
Как только они остались вдвоём, Ульман переменился. С Артёмом он общался короткими, односложными фразами, главным образом отдавая приказы или предостерегая его. Как только крышка люка была снята, он велел Артёму потушить фонарь и, надвинув на глаза прибор ночного видения, первым нырнул внутрь.
Ползти вниз, цепляясь за скобы, Артёму пришлось вслепую. Он не очень хорошо понимал, к чему были нужны все эти предосторожности, ведь после Кремля они встретили на своём пути никакой опасности. В конце концов Артём решил, что сталкер дал Ульману какие-то особые инструкции, или что, оставшись без своего командира, тот просто начал с удовольствием исполнять его роль сам.
Боец хлопнул Артёма по ноге, давая знак остановиться. Он послушно замер, ожидая, пока тот объяснит ему, в чём дело. Но вместо объяснений снизу послышался мягкий удар – это Ульман спрыгнул на пол, - а через несколько секунд раздались тихие хлопки выстрелов.
- Можешь слезать, - громким шёпотом разрешил Артёму напарник, и снизу зажёгся свет.
Когда скобы закончились, он отпустил руки и, пролетев метра два, приземлился на цементный пол. Поднялся, отряхнул руки и огляделся по сторонам. Они находились в коротком, шагов на пятнадцать, коридоре. С одной его стороны в потолке был лаз – оттуда они и вылезли, а с другой – в полу виднелся ещё один люк с такой же чугунной рифлёной крышкой. Рядом с ним в луже крови лежал ничком мёртвый дикарь, и после смерти сжимающий в руке свою плевательную трубку.
- Проход охранял, - тихо отозвался Ульман на вопросительный взгляд Артёма. – Но заснул. Не ждал, наверное, что с этой стороны кто-то полезет. Ухом на люк лёг и заснул.
- Ты его... во сне? – уточнил Артём.
- А что? Не по-рыцарски? – фыркнул тот. – Ничего, будет знать, как при исполнении спать. И потом, он всё равно плохим человеком был – священный день не соблюдал. Было же сказано – в туннели не соваться.
За ноги оттащив тело в сторону, он открыл люк и опять погасил фонарь.
На этот раз шахта была совсем короткая и вела в заваленное хламом служебное помещение. Лаз полностью скрывала от чужих глаз гора металлических листов, шестерёнок, рессор и никелированных поручней – деталей хватило бы на целый вагон. Они были беспорядочно нагромождены друг на друга до самого потолка и держались каким-то чудом. Между этой кучей и стеной оставался узкий проход, но протиснуться сквозь него, не задев и не обрушив на себя всю гору железа, было почти невозможно.
Засыпанная грунтом до середины дверь из помещения вела сразу в необычный квадратный туннель. Слева перегон обрывался: там был то ли завал, то ли в том самом месте работы по прокладке путей почему-то прекратили. Направо он выводил в стандартный круглый и широкий туннель. Сразу чувствовалось, что граница между двумя переплетающимися между собой подземными мирами пересечена. Здесь, в Метро, даже дышалось иначе - воздух был хоть и сырым, но не таким мертвенным и застоявшимся, как в тайных ходах Д-6.
Встал вопрос – куда идти дальше. Пытаться двигаться наобум они не стали – в этом же перегоне могла находиться погранзастава Четвёртого рейха. От Маяковской до Чеховской ходу, судя по карте, было всего – минут двадцать. Покопавшись в пакете со своими вещами, Артём нашёл там окровавленную карту, которая ему досталась от Данилы, и по ней определили верное направление.
Не прошло и пяти минут, как они уже были на Маяковской. Усевшись на скамью, Ульман с облегчённым вздохом снял с головы тяжёлый шлем, вытер рукавом раскрасневшееся мокрое лицо и запустил пятерню в ёжик своих русых волос. Несмотря на могучее телосложение и повадки матёрого туннельного волка, лет Ульману, кажется, было ненамного больше, чем Артёму, и уж точно никак не больше тридцати.
Пока искали, где купить еды, Артём успел осмотреть станцию. Сколько прошло времени с тех пор, как он ел в последний раз, Артём уже и сам не знал, но живот ему подвело нешуточно. Припасов у Ульмана с собой никаких не было – собирались они в спешке и брали только необходимое.
Маяковская обстановкой и духом напоминала Киевскую. От когда-то изящной и воздушной станции оставалась только мрачная тень. Станция была теперь наполовину разорённая, с ютящимися в драных палатках или прямо на платформе перепуганными людьми, покрытыми подтёками и разводами от просачивающейся воды стенами и потолком, с одним небольшим костерком на всю станцию – топить нечем. Обитатели Маяковской переговаривались между собой совсем тихо, как у постели умирающего.
Однако и на этой задыхающейся станции нашёлся магазин – залатанная трёхместная палатка с выставленным у входа раскладным столиком. Ассортимент удручал – ободранные крысиные тушки, засохшие и сморщившиеся грибы, доставленные сюда невесть когда, и даже нарезанный квадратиками мох. Рядом с каждым товаром гордо стоял ценник – придавленный гильзой обрывок газетной бумаги с ровными, каллиграфически прописанными цифрами.
Покупателей, кроме них, почти не было – только худосочная ссутуленная женщина, держащая за руку маленького мальчика. Ребёнок потянулся к лежащей на прилавке крысе, но мать одёрнула его.
- Не трожь! Мы на этой неделе мясо уже ели!
Мальчик послушался, но надолго забыть о тушке у него не вышло. Как только мать отвернулась, он снова попробовал добраться до дохлого зверька.
- Колька! Я тебе что сказала? Будешь плохо себя вести – за тобой бесы из туннелей придут! Вот Сашка твой мамку свою не слушался – его и забрали! – забранила его женщина, в последний момент успев отдёрнуть сына.
Артём с Ульманом никак не могли решиться. Артёму начало казаться, что он вполне может потерпеть до Проспекта Мира, где хотя бы грибы будут посвежее.
- Может, крыску? Зажариваем в присутствии клиента, - с достоинством предложил плешивый хозяин магазина. - Сертификат качества! – загадочно добавил он.
- Спасибо, я уже пообедал, - поспешил отказаться Ульман. – Артём, что ты там хотел? Только мох не бери, от него в кишечнике Четвёртая мировая начинается.
Женщина осуждающе покосилась на него. В руке у неё было всего два патрона, которых, судя по ценникам, хватало как раз только на мох. Заметив, что Артём смотрит на её скромный капитал, женщина спрятала кулак за спину.
- Нечего здесь! – злобно огрызнулась она. – Сам покупать не собираешься, так и вали отсюда! Не все миллионеры! Чего пялишься?
Артём хотел было ответить, но засмотрелся на её сына. Тот был очень похож на Олега – такие же бесцветные хрупкие волосы, красноватые глаза, вздёрнутый нос. Мальчик взял большой палец в рот и стеснительно улыбнулся Артёму, глядя на него чуть исподлобья.
Тот почувствовал, как помимо его воли губы расползаются в улыбке, а глаза набухают слезами. Женщина перехватила его взгляд и взбеленилась.
- Извращенцы лешие! – сверкая глазами, взвизгнула она. – Пойдём, Коленька, сынок, домой! – она потащила мальчика за руку.
- Подождите! Постойте!
Артём выдавил из запасного рожка своего автомата несколько патронов и, догнав женщину, отдал их ей.
- Вот... Это вам. Коле вашему.
Та недоверчиво взглянула на него, потом её рот презрительно скривился.
- Что же ты думаешь, за пять патронов такое можно? Чтобы своего ребёнка?!
Артём не сразу понял, что она имела в виду. Наконец до него дошло, и он раскрыл было рот, чтобы начать оправдываться, но так и не смог ничего выдавить, а просто стоял, хлопая глазами. Женщина, довольная произведённым эффектом, сменила гнев на милость.
- Ладно уж! Двадцать патронов за полчаса.
Так и не сумев ничего выговорить, Артём потряс головой, развернулся и чуть ли не бегом бросился прочь.
- Жлоб! Ладно, давай хотя бы пятнадцать! – прокричала ему вслед женщина.
Ульман стоял всё там же, беседуя о чём-то с продавцом.
- Ну так, как насчёт крыски, не надумали? – учтиво поинтересовался хозяин, завидев возвращающегося Артёма.
Ещё немного – и его вырвет, понял Артём. Потянув Ульмана за собой, он поспешил ретироваться со станции.
- Отчего такая спешка? – спросил тот, когда они уже шагали по туннелю в направлении Белорусской.
Стараясь справиться с подступающим к горлу комком, Артём рассказал, что произошло. На Ульмана его история особого впечатления не произвела.
- А что? Жить же как-то надо, - отозвался он.
- Зачем такая жизнь вообще нужна? – Артёма передёрнуло.
- У тебя есть предложения? – Ульман пожал своими широкими плечами.
- Да в чём смысл такой жизни? Цепляться за неё, терпеть всю эту грязь, унижения, детьми своими торговать, мох жрать, ради чего?!
Артём осёкся, вспомнив Хантера – как тот говорил про инстинкт самосохранения, про то, что будет изо всех сил, по-звериному бороться за свою жизнь и за выживание остальных. Тогда, в самом начале его слова зажгли в Артёме надежду и желание бороться, стремления пытаться изменить мир, как та лягушка, которая своими лапками сбила молоко в крынке, превратив его в масло. Но сейчас почему-то более близкими казались слова, произнесённые отчимом.
- Ради чего? – передразнил его Ульман. – Ты что же, парень, «ради чего» живёшь?
Артём пожалел, что вообще ввязался в этот разговор. Бойцом Ульман, надо отдать ему должное, был отменным, но собеседником казался не очень интересным. И спорить с ним по поводу смысла жизни Артёму казалось делом отчаянным и бесполезным.
- Да, лично я – «ради чего», - угрюмо ответил он, не выдержав.
- Ну и ради чего? – рассмеялся Ульман. – Ради спасения человечества? Брось, это всё ерунда. Не ты спасёшь – так кто-нибудь другой. Я, например, - он осветил фонарём своё лицо, так, чтобы Артёму было его видно, и состроил героическую гримасу.
Артём ревниво посмотрел на него, но одумался и ничего не сказал.
- И потом, - продолжил боец, - не могут же все ради этого жить.
- Ну и как тебе оно – жизнь без смысла? – Артём постарался задать этот вопрос иронично.
- Как это без смысла? У меня он есть - тот же, что и у всех. И вообще, эти поиски смысла жизни обычно на период полового созревания приходятся. Это у тебя, кажется, что-то затянулось.
Его тон был не обидным, а озорным, так что надуваться Артём не стал. Вдохновлённый своим успехом, Ульман продолжил разглагольствовать.
- Я себя хорошо помню, когда мне семнадцать было. Тоже всё пытался понять – как, зачем, какой смысл. Потом это проходит. Смысл, брат, в жизни только один – детей заделать и вырастить. А там уж пусть они этим вопросом мучаются. И отвечают на него, как могут. На этом-то мир и держится. Вот такая теория, - он снова засмеялся.
- Ну а со мной ты зачем идёшь? Жизнью рискуешь? Если ты не веришь в спасение человечества, тогда что? – спустя некоторое время спросил Артём.
- Во-первых, приказ, - строго сказал Ульман. – Приказы не обсуждаются. Во-вторых, если ты помнишь, детей недостаточно сделать, их надо вырастить. А как я их буду растить, если их ваша шушера с ВДНХ сожрёт?
От него исходила такая уверенность в себе и своих силах, а его картина мира была так соблазнительно проста и слаженна, что Артёму даже не захотелось с ним дальше спорить. Наоборот, он почувствовал, что боец вселяет и в него уверенность, которой ему не хватало.
Как и говорил Мельник, туннель между Маяковской и Белорусской оказался спокойным. Правда, что-то ухало в вентиляционных шахтах, но зато мимо пару раз прошмыгнула вполне нормальных размеров крыса, и Артёма это успокоило. Вообще же, перегон был на удивление коротким – не успели доспорить, как впереди показались огни станции.
Соседство с Ганзой сказывалось на Белорусской самым положительным образом. Это было видно сразу – хотя бы по тому, что по сравнению с Маяковской или Киевской она довольно хорошо охранялась – за десять метров до входа был сооружён блок-пост: на мешках с грунтом стоял ручной пулемёт, а сторожевой наряд состоял из пяти человек.
Проверив документы (вот и пригодился новый паспорт), у них вежливо спросили, не из Рейха ли они будут. Нет-нет, заверили Артёма, против Рейха здесь никто ничего не имеет, станция торговая, соблюдает жёсткий нейтралитет, здесь в конфликты между державами – так начальник караула называл Ганзу, Рейх и Красную линию – не вмешиваются.
Прежде чем продолжать свой путь по Кольцу, Артём с Ульманом решили всё же отдохнуть и перекусить. Сидя в богатой и даже с некоторым шиком обставленной закусочной, в придачу к превосходно приготовленной и при этом удивительно недорогой отбивной Артём получил и полную информацию о Белорусской. Сидевший за столом напротив круглолицый блондин, представившийся Леонидом Петровичем, за обе щеки уплетал грандиозных размеров яичницу с беконом, а когда у него освобождался рот, с удовольствием рассказывал о своей станции.
Жила Белорусская, как выяснилось, за счёт транзита свинины и курятины. По ту сторону Кольца – ближе к Соколу и даже Войковской, хотя та уже находится в опасной близости к поверхности, располагались огромные и очень успешные хозяйства. Километры туннелей и технических перегонов были превращены в нескончаемые животноводческие фермы, которые кормили всю Ганзу, заодно поставляя продовольствие и Четвёртому рейху, и на вечно полуголодную Красную линию. Кроме того, жители Динамо унаследовали у своих предприимчивых предшественников и склонность к портняжному мастерству. Именно там шили и продавали те самые куртки из свиной кожи, которые Артём видел на Проспекте Мира.
Никакой внешней опасности с этого конца Замоскворецкой линии не существовало, и за все годы жизни в метро ни Сокол, ни Аэропорт, ни Динамо никто ни разу не разорял. Ганза на них не претендовала, довольствуясь возможностью собирать пошлину с переправляемого товара, а заодно обещала им защиту от фашистов и от красных.
Жители Белорусской почти поголовно были заняты торговыми делами. Фермеры с Сокола и портные с Динамо редко задерживались здесь, чтобы собственноручно сбыть свой товар – барышей с оптовых поставок им хватало с головой. Подвозя партии свинины или живых кур на дрезинах и вагонетках на человеческой тяге, люди с той стороны, как их здесь называли, сгружали добро – для этих целей на платформах даже были установлены особые подъёмные краны – рассчитывались и отбывали к себе домой.
Жизнь на станции бурлила. Бойкие торговцы (на Белорусской они почему-то звались «менеджерами») носились от «терминала» - места разгрузки – к складам, позвякивая мешочками с патронами, раздавая указания жилистым грузчикам, тележки с ящиками и свёртками на хорошо смазанных колёсах катились бесшумно к рядам прилавков, или к границе Кольца, откуда товар забирали ганзейские купцы, или к противоположному краю платформы, где свои заказы ожидали эмиссары Рейха.
Фашистов здесь было немало, но не рядовых, а всё больше офицеров. Однако вели они себя совсем иначе – хоть нагловато, но в рамках приличия. На смуглых брюнетов, которых хватало среди местных торговцев и грузчиков, они неприязненно косились, но порядки свои диктовать не решались.
- У нас ведь тут и банки... От них, из Рейха, многие к нам приезжают вроде бы как за товарами, а на самом деле – сбережения вложить, - поделился с Артёмом его собеседник. – Поэтому они нас трогать вряд ли станут. Мы им как бы Швейцария, - добавил он непонятно.
- Хорошо у вас тут, - на всякий случай вежливо заметил Артём.
- Да что мы всё о Белорусской... Сами-то вы откуда будете? – спросил наконец ради приличия Леонид Петрович.
Ульман притворился, что не слышал вопроса и плотнее занялся своей отбивной.
- Я с ВДНХ, - оглянувшись на него, ответил Артём.
- Что вы говорите! Какой ужас! – Леонид Петрович даже отложил вилку и нож. – Там, говорят, дела совсем плохи? Я слышал, они уже из последних сил оборону держат. Половина станции погибла... Это правда?
У Артёма кусок застрял в горле. Что бы ни случилось, он должен прежде попасть на ВДНХ, повидаться со своими, может быть, в последний раз. Как он мог терять сейчас драгоценное время на еду? Отодвинув тарелку, он попросил счёт, и, не взирая на протесты Ульмана, потащил его за собой – мимо устроенных в проёмах арок прилавков с мясом и одеждой, мимо сваленных в кучи товаров, мимо приценивающихся челноков, снующих грузчиков, чинно прохаживающихся фашистских офицеров - к отгороженному металлической оградой переходу на Кольцевую линию. Над входом было вывешено белое полотнище с коричневой окружностью посередине, и двое автоматчиков в знакомом сером камуфляже проверяли документы и досматривали вещи.
Артёму ещё ни разу не удавалось проникнуть на территорию Ганзы с такой лёгкостью. Ульман, дожёвывая кусок отбивной, порылся в кармане и предъявил пограничникам неприметного вида ксиву. Те без разговоров отодвинули секцию ограждения, пропуская их внутрь.
- Что это за корочки? – полюбопытствовал Артём.
- Так... Орденская книжка к медали «За заслуги перед Отечеством», - отшутился Ульман. – Перед нашим полковником все в долгу.
Переход на Кольцо представлял собой странную смесь крепости и торговых складов. Вторая граница Ганзы начиналась за мостиками над путями: там были возведены настоящие редуты с пулемётами и даже огнемётом. А дальше, рядом с памятником - мудрого вида бронзовым бородатым мужиком с автоматом, хрупкой девушке и мечтательному парню, оба при оружии (наверное, основатели Белорусской или герои борьбы с мутантами, подумал Артём) - размещался целый гарнизон, не меньше двадцати солдат.
- Это из-за Рейха, - объяснил Артёму Ульман. – С фашистами так: доверяй, но проверяй. Швейцарию они, конечно, не трогали, но Францию под себя подмяли.
- У меня плохо с историей, - смущённо признался Артём. – Отчим учебник так и не смог найти. Я только немного про мифы Древней Греции читал.
Мимо солдат тащилась бесконечная цепочка похожих на муравьёв грузчиков с тюками за плечами: Ганза жадно всасывала в себя почти всю продукцию Сокола, Динамо и Аэропорта. Движение было хорошо налажено: по одному эскалатору носильщики спускались вниз с грузом, по другому – поднимались налегке. Третий был предназначен для остальных прохожих.
Снизу, в стеклянной будке, сидел автоматчик, следивший за эскалатором. Он ещё раз проверил у Артёма и Ульмана документы, и выдал им бумажки со штампом «Временная регистрация – транзит» и датой. Путь был свободен.
Эта станция тоже называлась Белорусской, но разница с её радиальным двойником была разительной – как между разделёнными при рождении близнецами, один из которых попал в царскую семью, а другого подобрал и вырастил бедняк. Всё благополучие и процветание той, первой Белорусской меркло в сравнении с кольцевой станцией. Она блистала отмытыми добела стенами, интриговала замысловатой лепниной на потолке и слепила неоновыми лампами, которых на всю станцию горело всего три, но и их света хватало с избытком.
На платформе вереница грузчиков распадалась на две части: одни шли к путям сквозь арки налево, другие – направо, скидывая свои тюки в кучи и бегом возвращаясь за новыми.
У путей были сделаны две остановки: для товаров – там был установлен небольшой кран, и для пассажиров, где стояла билетная касса. Раз в пятнадцать-двадцать минут мимо станции проезжала грузовая дрезина, оборудованная своеобразным кузовом – дощатым настилом, на который грузили ящики и тюки. Помимо трёх-четырёх человек, стоявших за рукоятями дрезины, на каждой был ещё и охранник.
Пассажирские приходили реже – Артёму с Ульманом пришлось ждать больше сорока минут. Как объяснил им билетёр, трамваи ждали, пока наберётся достаточно людей, чтобы не гонять рабочих зря. Но само по себе обстоятельство, что где-то в метро до сих пор можно купить билет – по патрону за каждый перегон - и проехать от станции к станции, как тогда, Артёма совершенно заворожило. Он даже на некоторое время позабыл обо всех своих бедах и сомнениях, а просто стоял и наблюдал за погрузкой товаров, представляя, как же прекрасна должна была быть жизнь в метро раньше, когда по путям ходили не ручные дрезины, а огромные сверкающие поезда.
- Вон ваш трамвай едет! – сообщил билетёр и зазвонил в колокольчик.
К остановке подкатила большая дрезина, к которой была прицеплена вагонетка с деревянными лавками. Предъявив билеты, они уселись на свободные места. Постояв ещё несколько минут и набрав недостающих пассажиров, трамвай двинулся дальше.
Половина скамеек стояла так, чтобы ездоки сидели лицом вперёд, половина – назад. Артёму досталось место против хода состава. Ульман сел на оставшееся место - к нему спиной.
- А почему так странно сиденья расположены, в разные стороны? Неудобно ведь, - спросил Артём у своей соседки, крепкой бабки лет шестидесяти в дырявом шерстяном платке.
- А как же? – всплеснула руками та. – Что же ты, туннель без присмотру оставишь? Легкомысленные вы, молодые! Вон, позавчера не слыхал, чего было? Вот такущая крыса, - бабка развела руки, сколько хватило, - выпрыгнула из межлинейника, да пассажира и утащила!
- Да не крыса это была! – вмешался, обернувшись, мужичок в стёганом ватнике. – Мутан это был! На Курской, у них мутаны очень лезут...
- А я говорю, крыса! Мне Нина Прокофьевна говорила, соседка моя, что я, не знаю что ли? – возмутилась бабка.
Они ещё долго так спорили, но Артём к их разговору больше не прислушивался. Мысли снова вернулись к ВДНХ. Для себя он уже твёрдо решил, что до того, как поднимется на поверхность, чтобы вместе с Ульманом отправиться к Останкинской башне, обязательно попытается прорваться на свою родную станцию. Как убедить в этой необходимости напарника, он пока не знал. Но в его груди копошилось нехорошее предчувствие, что последняя возможность увидеть свой дом и любимых людей предоставляется ему сейчас, до того, как он поднимется наверх. И упустить её никак нельзя – кто знает, что будет потом? Хоть сталкер и говорил, что ничего сложного в их задании нет, но сам Артём не очень-то верил, что когда-либо ещё встретится с ним. Но перед тем, как он начнёт свой, может быть, последний подъём вверх, он обязательно должен хоть ненадолго вернуться на ВДНХ.
Звучит-то как... В-Д-Н-Х... Мелодично, ласково. Так бы и слушал всегда, подумал Артём. Неужели правду говорил случайный знакомый на Белорусской, неужели действительно станция вот-вот падёт под натиском чёрных, и половина её защитников уже погибла, пытаясь предотвратить неминуемое? Сколько же он отсутствовал? Две недели? Три? Он закрыл глаза, пытаясь представить себе любимые своды, элегантные, но сдержанные линии арок, ажурную ковку медных вентиляционных решёток между ними, ряды палаток в зале: вот эта - Женькина, а сюда, поближе, его.
Дрезину мягко покачивало в такт убаюкивающему стуку колёс, и Артём сам не заметил, как его потянуло в сон. Разница была тем менее заметна, что ему опять снилась ВДНХ.
...Он больше ничему не удивлялся, не прислушивался и не пытался понять. Значение его сна скрывалось не на станции, а в туннеле, он точно помнил это. Выйдя из палатки, он сразу направился к путям, спрыгнул вниз и пошёл на юг, к Ботаническому саду. Кромешная темнота уже не пугала его на этот раз, страшило другое – предстоящая встреча в туннеле. Кто его ждал там? В чём был смысл этого события? Почему ему никогда не хватало смелости, чтобы выдержать до конца?
Его двойник, наконец, появился в глубине туннеля – мягкие уверенные шаги постепенно приближались, как и в предыдущие разы начисто лишая Артёма его решительного настроя. Однако на этот раз он держался лучше, и, хоть колени и дрожали, Артём смог унять озноб и дотерпеть до того момента, как он поравнялся с невидимым созданием. Покрываясь холодным липким потом, сдержался и не бросился бежать, когда легчайшее колебание воздуха сказало ему, что это таинственное существо находится в считаных сантиметрах от его лица.
- Не беги... Посмотри в глаза своей судьбе... – прошептал ему на ухо сухой шелестящий голос.
И тут Артём вспомнил – да как же он мог забыть об этом в прошлых кошмарах – что в кармане у него лежит зажигалка. Нашарив пластмассовый корпус, он чиркнул кремнём, готовясь увидеть того, кто с ним разговаривал.
Он онемел и почувствовал, как его ноги врастают в землю.
Рядом с ним неподвижно стоял чёрный. Широко открытые тёмные глаза без зрачков искали его взгляда.
Артём громко, что было силы, закричал.
- Маменьки грешные! – бабка держалась за сердце, тяжело дыша. – Перепугал-то как, ирод!
- Вы простите. Он у нас того... Нервный, - извинялся, обернувшись, Ульман.
- Что хоть ты увидел там? – из-под прикрытых опухших век бабки сквозил любопытный взгляд.
- Сон... Кошмар приснился. Извините, - ответил Артём.
- Сон?! Ну вы, молодые, впечатлительные, - и она снова принялась охать и ругаться.
На этот раз, как ни странно, проспал он довольно долго – пропустил даже остановку на Новослободской. И не успел Артём ещё вспомнить, что же такое важное он понял в конце своего кошмара, как трамвай прибыл на Проспект Мира.
Атмосфера здесь царила совсем другая, чем на Белорусской. Делового оживления на Проспекте Мира не было и в помине. Зато сразу бросалось в глаза большое число военных – спецназовцев и офицеров с нашивками инженерных войск. С другого края платформы на путях стояли несколько охраняемых грузовых мотодрезин с загадочными ящиками, укрытыми брезентом. В зале прямо на полу сидели около полусотни кое-как одетых людей с огромными баулами, потерянно озирающиеся по сторонам.
- Что здесь происходит? – спросил Артём у Ульмана.
- Это не здесь происходит, это у вас, на ВДНХ, - невесело улыбнулся тот. – Видно, собираются туннели взрывать... Если ваши чёрные с Проспекта Мира полезут, Ганзе не поздоровится. Наверное, готовят превентивный удар.
Пока они переходили на Калужско-Рижскую линию, Артём смог убедиться, что догадка Ульмана, скорее всего, оказалась верна. Спецназ Ганзы орудовал и на радиальной станции, где он вообще-то не должен был появляться. Оба входа в туннели, ведущие на север, к ВДНХ и Ботаническому Саду, были отгорожены. Здесь кто-то на скорую руку устроил блок-посты, дежурство на которых почему-то несли ганзейские пограничники. На рынке почти не было посетителей, половина прилавков пустовала, люди тревожно перешёптывались, словно над станцией нависла неотвратимая беда. В одном углу толпились несколько десятков человек с тюками и сумками. Приглядевшись, Артём понял, что там – целые семьи, и стоят они в очереди у столика с надписью «Регистрация беженцев».
- Подожди меня здесь, я пойду нашего человека поищу, - Ульман оставил его у торговых рядов и исчез.
Но у Артёма были свои дела. Спустившись на рельсы, он подошёл к блокпосту и заговорил с хмурым пограничником.
- А к ВДНХ ещё пускаете?
- Пока пускаем, но ходить не советую, - отозвался тот. – Что, не слышал, что там творится? Какие-то упыри лезут, да так, что не остановить. У них там чуть не вся станция полегла. Там должно здорово припекать - уж если наше начальство решило им боеприпасы безвозмездно поставлять, только чтобы до завтра продержались...
- А что завтра будет?
- Завтра всё к чертям взорвём. На триста метров от Проспекта в обоих туннелях заложим динамит – и всё, не поминайте лихом.
- Но почему вы вместо этого просто им не поможете? Не пошлёте подмогу?
- Тебе же говорят – там упыри. Так всё ими и кишит, никакой подмоги не хватит.
- А что с людьми с Рижской? С самой ВДНХ?! – Артём не верил своим ушам.
- Мы их ещё несколько дней назад предупредили. Вот, идут к нам потихоньку – Ганза принимает, у нас тоже не звери. Но лучше бы поторопились. Как время выйдет, так и привет. Так что ты уж постарайся поскорее обернуться. Что у тебя там? Дела? Семья?
- Всё, - ответил Артём, и пограничник понимающе кивнул.
Ульман стоял в арке, тихонько переговариваясь с неприметным молодым человеком и строгим мужчиной в кителе машиниста и при полных регалиях начальника станции.
- Машина наверху, бак залит. У меня тут на всякий случай ещё рации и защитные костюмы, и ещё «Печенег» с «Драгуновым», - парень указал на две больших чёрных сумки. Подниматься можно в любой момент. Когда нам надо наверх?
- Сигнал будем ловить через восемь часов. К тому времени уже должны быть на позиции, - ответил Ульман. – Гермозатвор работает? – обратился он к начальнику.
- В порядке, - подтвердил тот. – Когда скажете. Только людей надо будет отогнать, чтобы не перепугались.
- У меня всё. Значит, отдыхаем часиков пять, и потом – полный вперёд, - подвёл итог Ульман. – Ну что, Артём? Отбой?
- Я не могу, - отведя напарника подальше от чужих ушей, сказал ему Артём. – Мне обязательно надо сначала на ВДНХ. Попрощаться, и вообще посмотреть. Ты был прав, они все туннели от Проспекта Мира будут взрывать. Даже если мы живыми оттуда вернёмся, я своей станции больше не увижу. Мне надо. Правда.
- Слушай, если ты просто наверх идти боишься, к чёрным своим, так и скажи, - начал было Ульман, но встретив Артёмов взгляд, осёкся. – Шутка. Извини.
- Правда надо, - просто повторил Артём.
Он не сумел бы объяснить это чувство, но знал, что на ВДНХ он всё равно пойдёт - любой ценой.
- Ну, надо - так надо, - растерянно отозвался боец. – Обратно вернуться ты уже не успеешь, особенно если там с кем-то прощаться собираешься. Давай так сделаем: мы отсюда по Проспекту Мира на машине поедем с Пашкой – это тот, с баулами. Раньше собирались прямиком к башне, но можем сделать крюк и заехать к старому входу в метро ВДНХ. Новый весь разворочен, ваши должны знать. Будем тебя там ждать. Через пять часов пятьдесят минут. Опоздаешь – ждать не станем. Костюм взял? Часы есть? На, возьми мои, я с Пашки сниму, - он расстегнул металлический браслет.
- Через пять часов пятьдесят минут, - кивнул Артём, сжал Ульману руку и бросился бежать к блокпосту.
Увидев его снова, пограничник покачал головой.
- А в этом перегоне больше ничего странного не происходит? – вспомнил Артём.
- Ты про трубы, что ли? Ничего, залатали кое-как. Говорят, голова только кружится, когда мимо проходишь, но чтобы умирали – такого нет, - ответил пограничник.
Артём кивком поблагодарил его, зажёг фонарь и шагнул в туннель.
Первые десять минут в голове суматошно крутились какие-то мысли – об опасности лежащих впереди перегонов, о продуманном и разумном устройстве жизни на Белорусской, потом о «трамваях» и настоящих поездах. Но постепенно темнота туннеля высосала из него эти лишние, суетно мелькающие картинки и обрывки фраз. Сначала наступили спокойствие и пустота, потом он задумался о другом.
Его странствие подходило к концу. Артём и сам не смог бы сказать, сколько времени он отсутствовал. Может быть, прошло две недели, может – больше месяца.
Каким простым, каким коротким казался ему его путь, когда он сидя на дрезине на Алексеевской разглядывал в свете фонарика свою старую карту, пытаясь наметить дорогу к Полису... Перед ним тогда лежал неведомый ему мир, о котором достоверно ничего было неизвестно, и поэтому можно было набрасывать маршрут, думая о краткости дороги, а не о том, во что она превращала идущих по ней путников. Жизнь предложила ему совсем другой маршрут, запутанный и сложный, смертельно опасный, и даже случайные попутчики, разделявшие с ним лишь малый участок его пути, могли поплатиться за это жизнью.
Артём вспомнил Олега. У каждого – своё предназначение, говорил ему на Полянке Сергей Андреевич. Не могло ли быть так, что предназначением этой короткой детской жизни оказалось страшно, нелепо погибнуть – во спасение нескольких других людей? Во имя продолжения их дела?
Почему-то Артёму стало холодно и неуютно. Принять такое предположение – значит принять эту
жертву, поверить в то, что его избранность позволяет ему продолжать свой путь за счёт чужих жизней, страданий,
ступая по сломанным хребтам судеб других людей. Чтобы выполнить своё предназначение.
Олег, конечно, был слишком мал ещё, чтобы задаваться вопросом, зачем он появился на свет. Но если бы ему пришлось над этим размышлять, вряд ли он согласился бы с такой участью и с такой миссией. Наверное, ему хотелось бы рассчитывать на нечто более значимое... И уж если жертвовать своей жизнью, чтобы спасти чужие – то не так несуразно, а хотя бы благородно и осмысленно.
Перед глазами встало лица Михаила Порфирьевича, Данилы, Третьяка, сведённое судорогой и покрытое пеной страшное лицо погибшего от ядовитой иглы бойца. За что они погибли? Почему сам он смог выжить? Что дало ему эту возможность, это право? Артём пожалел, что рядом с ним сейчас нет Ульмана, который одной насмешливой репликой рассеял бы его сомнения. Разница между ними была в том, что путешествие по метро заставило Артёма смотреть на мир сквозь некую многогранную призму, а Ульмана его суровая жизнь научила глядеть на вещи проще – через прицел снайперской винтовки. Неизвестно, кто из них двоих был прав, но поверить в то, что на каждый вопрос может быть всего один, истинный ответ, Артём уже не мог.
Вообще в жизни, и особенно в метро всё было нечётким, изменяющимся, неабсолютным. Сначала ему объяснил это Хан – на примере станционных часов. Если такая основа восприятия мира, как время, оказывалась надуманной и относительной, то что же говорить о других «непреложных» представлениях о жизни?
Всё – от голоса труб в туннеле, через который он шёл, сияния кремлёвских звёзд и до вечных тайн человеческой души имело сразу несколько объяснений. И особенно много ответов было на вопрос «зачем?». Все - от людоедов с Парка Победы до бойцов бригады имени Че Гевары – знали, что ответить. У каждого – сектантов, сатанистов, фашистов, философов с автоматами, вроде Хана – были свои ответы. И именно поэтому Артёму было трудно выбрать и принять один из них. Встречая каждый день ещё один, он не мог заставить себя поверить в то, что именно он – истинный, потому что назавтра мог возникнуть новый, более точный и всеобъемлющий.
Кому верить? Во что? В Великого червя – людоедского бога, перекроенного из поезда, заново населяющего бесплодную выжженную землю, в гневного и ревнивого Иегову, в его перевёрнутое вверх ногами отражение - Сатану, в победу коммунизма во всём метро, или в превосходство курносых блондинов над курчавыми смуглыми брюнетами? Что-то подсказывало Артёму, что никакого различия между этим не было. Вера была просто палкой, которая поддерживала человека, не давая ему оступиться, и помогая подняться на ноги, если он споткнулся и упал. Когда он был маленьким, его рассмешила история отчима про то, как обезьяна взяла палку в руки и стала человеком. С тех пор она её уже не выпускала, из-за этого так и не распрямившись до конца, думал он сейчас.
Он мог понять, почему и зачем человеку нужна была эта опора. Без неё жизнь становилась пустой, как заброшенный туннель. В ушах Артёма всё ещё отдавался отчаянный крик дикаря с Парка Победы, узнавшего, что Великий червь – всего лишь выдумка жрецов его народа. Нечто похожее он чувствовал и сам, узнав, что и Невидимых Наблюдателей не существует. Но ему отказ от Наблюдателей, Червя и других богов метро давался намного легче.
В чём же дело? Значит ли это, что он не такой, что он сильнее, чем остальные? Артём понял, что он лукавит. Палка была и у него в руках, и он должен набраться смелости, чтобы признать это.
Опорой ему служило сознание того, что он выполняет задание огромной важности, что на кон поставлено выживание всего метро, и что эта миссия не случайно была поручена именно ему. Сознательно или нет, Артём во всём искал доказательства того, что он был избран для исполнения этого задания, но не Хантером, а кем-то или чем-то другим. Уничтожить чёрных, избавить от них свою родную станцию, близких людей, помешать тому, что они разрушат метро. Это была задача, достойная того, чтобы стать стержнем его жизни. И всё, что с ним случилось во время его странствий, доказывало только одно – он не такой, как все. Ему предуготовано что-то особенное. Именно он должен был стереть в порошок, истребить нечисть, которая в противном случае сама расправилась бы с остатками человечества. Пока он шёл по этому пути, верно истолковывая посылаемые ему знаки, его воля к успеху гнула реальность, играла со статистическими вероятностями, отводя пули и отталкивая чудовищ и врагов, а союзников заставляя появляться в нужное время и в нужном месте. Как иначе понять, почему Данила отдал ему план расположения ракетной части, а сама эта часть чудом не была уничтожена десятки лет назад? Как ещё объяснить то, что вопреки здравому смыслу он встретил Антона – одного из немногих, а может, единственного выжившего ракетчика широкого профиля на всё метро? Вкладывая в руки Артёма могучее орудие и посылая ему человека, который поможет ему нанести смертельный удар по необъяснимой и беспощадной силе, сокрушить её? Как истолковать его чудесные спасения из самых отчаянных ситуаций? Пока он верил в своё предназначение, он был неуязвим, хотя ступающие рядом с ним люди гибли один за другим.
Его мысли соскользнули на сказанное Сергеем Андреевичем на Полянке – про судьбу и сюжет. Тогда эти слова толкнули его вперёд, словно новая, смазанная пружина, вставленная в изношенный проржавевший механизм заводной игрушки. Но вместе с тем, они были ему чем-то неприятны. Может, оттого, что его теория лишала Артёма свободной воли, и если бы он пошёл теперь вперёд – то не следуя собственному решению, а покоряясь сюжетной линии своей судьбы. А с другой стороны – как можно было после всего произошедшего с ним отрицать существование этой линии? Теперь он не мог уже больше поверить в то, что вся его жизнь – только цепь случайностей. Слишком много пройдено уже, и с этой колеи нельзя так просто сойти. Если он зашёл так далеко, он должен идти и дальше – такова неумолимая логика его пути. И главное, ему совсем этого не хотелось. Сейчас уже поздно сомневаться, и нельзя уже отвернуться и двинуться обратно. Он должен идти вперёд, даже если это означает ответственность не только за его собственную жизнь, но и за жизнь других. Эти жертвы не напрасны, он должен их принимать, он должен пройти свой путь до конца и закончить то, ради чего он оказался в этом мире. Это и есть его судьба.
Как же ему раньше не хватало этой ясности в мыслях, удивился Артём. Сомневался в своей избранности, отвлекался на глупости, всё время колебался, хотя ответ всегда был рядом. Прав был Ульман: усложнять жизнь ни к чему.
Он шёл, бодро печатая шаг. Никакого шума из труб он так и не услышал: словно в подтверждение его слов в туннелях до ВДНХ вообще не встретилось ничего опасного. Однако всё время Артёму попадались люди, идущие к Проспекту Мира: он двигался наперекор потоку несчастных, загнанных людей, бросивших всё и бегущих от опасности. Они озирались на него, как на сумасшедшего: он один шёл в самое логово ужаса, в то время как остальные старались покинуть проклятые места. Ни у Рижской, ни у Алексеевской дозоров не было. Погрузившись в свои мысли, Артём сам не заметил, как подошёл к ВДНХ, хотя и прошло не меньше двух часов.
Ступив на станцию и оглядевшись вокруг, он невольно вздрогнул – до того она напоминала ему ту ВДНХ, которую он видел в своих кошмарах. Половина освещения не работала, в воздухе стоял запах пороховой гари, а где-то в отдалении слышались стоны и надрывный женский плач.
Он взял автомат в руки и двинулся вперёд, осторожно огибая арки и внимательно присматриваясь к теням. Было похоже, что чёрным удалось по крайней мере один раз прорвать заслоны и добраться до самой станции. Часть палаток была размётана, в нескольких местах на полу виднелись засохшие следы крови. В других ещё жили, кое-где внутри сквозь брезент даже просвечивал фонарик.
Из северного туннеля доносилась отдалённая стрельба. Выход в него был перекрыт горой мешков с грунтом в человеческий рост. Три человека прижимались к этой ограде, видимо, наблюдая за туннелем сквозь бойницы или держа подходы на прицеле.
- Артём? Артём! Ты здесь откуда? – окликнул его знакомый голос.
Обернувшись, он заметил Кирилла – одного из членов отряда, с которым он в самом начале своего путешествия выбирался с ВДНХ. Рука у Кирилла свисала на перевязи, а волосы на голове были всклокочены ещё больше, чем раньше.
- Вот, вернулся, - неопределённо ответил Артём. – Как вы тут держитесь? Где дядя Саша, где Женька?
- Женька! Кого хватился... Убили его, неделю назад уже, - мрачно сказал Кирилл.
Сердце у Артёма ухнуло вниз.
- А отчим?
- Сухой жив-здоров, командует. В лазарете сейчас, - он махнул рукой в направлении лестницы, ведущей к новому выходу со станции.
- Спасибо! – Артём бросился бежать.
- А ты-то где был? – вдогонку ему закричал Кирилл.
«Лазарет» выглядел зловеще. Настоящих раненых здесь было немного – всего человек пять, большую часть пространства занимали другие пациенты. Спелёнатые, как младенцы, и упрятанные в спальные мешки, они были выложены в ряд. У всех были широко распахнуты глаза, а из приоткрытых ртов неслось бессвязное мычание. Присматривала за ними не сиделка, а автоматчик, держащий в руках склянку с хлороформом. Время от времени один из спелёнатых начинал возиться по полу, подвывая и передавая своё возбуждение остальным, и тогда охранник прикладывал ему к лицу пропитанную снотворным марлю. Сон не наступал и глаза не закрывались, но человек на некоторое время затихал, успокаивался.
Сухого Артём увидел не сразу – тот был в служебном помещении, обсуждал что-то с их станционным врачом. Выйдя наружу, он натолкнулся на Артёма и обомлел.
- Ты живой... Артёмка! Жив... Куда же ты? Слава богу... Артём! – забормотал он, трогая Артёма за плечо, словно желая убедиться, что тот и вправду стоит перед ним.
Артём крепко обнял его. Он-то, как маленький, в глубине души боялся, что вернётся сейчас на станцию, а отчим начнёт ругаться – мол, куда подевался, какая безответственность, сколько можно вести себя, как мальчишка... Вместо этого Сухой просто прижал его к себе, и долго не отпускал. Когда отцовские объятия наконец разжались, Артём посмотрел в его сверкнувшие от пробежавшей слезы глаза, и ему стало стыдно.
Коротко, не пускаясь в описания своих приключений, он рассказал отчиму, где пропадал и что успел сделать за это время, объяснил, почему вернулся. Тот только качал головой и ругал Хантера. Потом опомнился, сказав, что о мёртвых – или хорошо, или ничего. Впрочем, что именно случилось с Охотником, он не знал.
- А у нас тут видишь, что творится? – голос Сухого опять затвердел. – Каждую ночь они так и валят, никаких патронов не хватит. Пришла дрезина с Проспекта Мира с припасами, но это так, семечки.
- Они туннель взрывать хотят у самого Проспекта, чтобы полностью отрезать и ВДНХ, и остальные станции.
- Да... Это они грунтовых вод боятся, поэтому близко к ВДНХ не решаются. Но надолго это не поможет. Чёрные себе и другие входы найдут.
- Когда ты отсюда уходить будешь? Уже мало времени остаётся. Меньше суток, тебе же надо всё подготовить...
Отчим окинул его долгим взглядом, словно проверяя.
- Нет, Артём, у меня отсюда уже дорога только одна, и она не Проспекту Мира. У нас здесь раненых тридцать человек, что мы их – одних бросим? И потом – кто будет оборону держать, пока я свою шкуру спасать? Как это я подойду к человеку и скажу ему – вот ты остаёшься здесь, чтобы сдержать их и умереть, а я пошёл? Нет...- он вздохнул. – Пусть взрывают. Сколько продержимся, столько и продержимся. Умирать тоже надо человеком.
- Я тогда с вами тут останусь, - предложил Артём. – Они там и с ракетами и без меня справятся, какая от меня польза. Так хоть вам помогу...
- Нет-нет, тебе обязательно надо идти, - испуганно перебил его Сухой. – У нас и гермозатвор в полном порядке, работает ещё, и эскалатор цел, к выходу выбраться ты сможешь быстро. Ты должен с ними пойти, они ведь там даже не знают, с кем имеют дело.
Артём засомневался, не отсылает ли отчим его со станции, просто чтобы спасти ему жизнь. Он попробовал возразить, но Сухой и слушать ничего не хотел.
- В твоём отряде только ты один знаешь, как чёрные могут с ума свести, - он указал на укутанных раненых.
- Что с ними?
- В туннелях стояли, не выдержали. Этих ещё успели оттащить, и то хорошо. А ещё несколько десятков чёрные прямо живыми порвали. Невероятная силища. Самое главное – когда они подходят и выть начинают, мало кто выдерживает, ну ты сам помнишь. Наши добровольцы себя наручниками приковывают, чтобы не сбежать. Ну вот, кого успели отцепить – тут лежат. Раненых мало, потому что они если достанут, то там уже выкрутиться трудно.
- Женьку... достали? – сглотнув, спросил Артём.
Сухой просто кивнул. Дознаваться подробнее Артём не решился.
- Пойдём, сейчас затишье пока. Поговорим, чаю выпьем, у нас ещё остаётся. Есть хочешь? – видя его заминку, поспешил предложить Сухой.
Отчим обнял его и повёл в комнату начальства. Артём потрясённо озирался по сторонам - он не мог поверить, что за три недели его отсутствия ВДНХ могла так измениться. Уютная, обжитая раньше станция навевала на этот раз тоску и отчаяние. Хотелось поскорее отсюда сбежать.
Сзади загромыхал пулемёт. Артём схватился за оружие.
- Это они для отстрастки, - успокоил его Сухой. – Самое страшное через пару часов начнётся, я уже чувствую. Чёрные волнами идут, недавно только одну отбили. Ты не бойся, если что серьёзное начнётся, наши сирену заведут – общую тревогу объявят.
Артём задумался. Его сон с походом в туннель... Сейчас это было невозможно, да и реальная встреча с чёрными вряд ли закончилась бы так же безобидно. Чего уж и говорить о том, что Сухой никогда не позволит ему войти в туннель в одиночку. От безумной мысли пришлось отказаться. У него есть дела и поважнее.
- А я ведь знал, что мы с тобой ещё увидимся, что ты придёшь, - уже в комнате начльства, наливая ему чай, сказал Сухой. – К нам где-то неделю назад приходил человек, тебя искал.
- Какой человек? – насторожился Артём.
- Он сказал, ты с ним знаком. Высокий такой, худой, с бородкой. Как-то его звали странно, на Хантера похоже.
- Хан? – удивился Артём.
- Точно. Сказал мне, что ты ещё вернёшься сюда, и так уверенно, что я сразу успокоился. И ещё кое-что тебе передал.
Сухой достал бумажник, в котором у него хранились одному ему понятные записи и предметы, и извлёк оттуда сложенный вчетверо листок. Развернув бумагу, Артём поднёс её к глазам. Это была короткая, всего в одно предложение записка. Написанные небрежным летящим почерком слова поставили его в тупик.
«Тот, у кого хватит храбрости и терпения всю жизнь вглядываться во мрак, первым увидит в нём проблеск света»
- А больше он ничего не передавал? – недоумённо спросил Артём.
- Нет, - ответил Сухой. – Я думал, это закодированное послание. Человек всё-таки специально для этого шёл сюда.
Артём пожал плечами. Приблизительно половина всего, что говорил и делал Хан, казалась ему полной бессмыслицей, зато другая заставляла по-другому взглянуть на мир. Как знать, к какой части относилась эта записка?
Они ещё пили долго пили чай и беседовали. Артём не мог отделаться от чувства, что видит отчима в последний раз, и словно старался наговориться с ним на всю жизнь вперёд. Потом пришло время уходить.
...Сухой дёрнул за рычаг, и тяжёлый заслон со скрежетом приподнялся на метр. Снаружи хлынула застоявшаяся дождевая вода. Стоя по щиколотку в тине, Артём улыбнулся Сухому, хотя на глаза наворачивались слёзы. Он уже собрался прощаться, но в последний момент вспомнил о самом главном. Достав из рюкзака детскую книгу, он отыскал страницу с заложенной фотографией, и протянул снимок отчиму. Сердце его тревожно заколотилось.
- Что это? – удивился тот.
- Узнаёшь? – с надеждой спросил он. – Посмотри получше. Это не моя мать? Ты же видел её, когда она меня тебе отдала.
- Артём...- Сухой грустно улыбнулся. – Я и лица-то её почти не видел. Там темно очень было, а я всё на крыс смотрел. Не помню я её совсем. Тебя хорошо запомнил, как ты тогда меня за руку схватил и совсем не плакал, а её – нет. Извини.
- Спасибо. Прощай, - Артём совсем было хотел сказать «папа», но в горле встал ком. – Может, ещё встретимся...
Он натянул противогаз, нагнулся, проскользнул под занавесом, и побежал вверх по расшатанным ступеням эскалатора, бережно прижимая к груди помятую фотографию.
Глава 20
Эскалатор казался просто бесконечным.
Ступать по нему приходилось медленно и очень осторожно, ступени скрипели и стучали под ногами, а в одном месте неожиданно подались вниз, так что Артём еле успел отдёрнуть ногу. Повсюду валялись замшелые обломки крупных веток и небольшие деревца, которые занесло сюда, наверное, ещё тогда, может быть, взрывом. Стены поросли вьюнком и мхом, а сквозь дыры в пластиковом покрытии боковых барьеров виднелись заржавленные части механизма. Сверху дул ветер – Артём ощущал его прикосновение даже через защитный костюм.
Назад он ни разу не оглянулся.
Вверху всё было черно. Ничего хорошего это не предвещало: павильон станции мог обвалиться, и неизвестно ещё, сможет ли он пробраться сквозь завалы. Другим возможным объяснением была безлунная ночь. В этом тоже мало хорошего: при слабой видимости наводить огонь ракетной батареи было бы непросто.
Но чем меньше оставалось до конца эскалатора, тем лучше становились видны бледные блики на стенах и пробивающиеся сквозь щели тонкие лучики. Выход в наружный павильон был действительно перекрыт, но не камнями, а поваленными деревьями. Через несколько минут поисков Артём обнаружил среди них узкий лаз, через который он еле-еле смог протиснуться.
В крыше вестибюля зияла огромная, почти во весь потолок, пробоина, через которую внутрь падал бледный лунный свет. Пол был тоже завален сломанными ветвями и даже целыми деревьями, образовывавшими настоящий настил. У одной из стен Артём заметил несколько странных предметов – утопающих в хворосте больших, в человеческий рост кожистых тёмно-серых шаров. Выглядели они неприятно, и подходить к ним ближе Артём побоялся. На всякий случай выключив фонарь, он вышел на улицу.
Верхний вестибюль станции стоял посреди скопления развороченных остовов киосков и некогда изящных лёгких торговых павильонов. Впереди виднелось громадное здание странной вогнутой формы, одно из крыльев которого было наполовину снесено. Артём осмотрелся: Ульмана и его товарища нигде не видно, должно быть, они всё ещё были в пути. У него оставалось немного времени, чтобы изучить окрестности.
На секунду затаив дыхание, он прислушался, пытаясь уловить раздирающий душу вопль чёрных. Ботанический Сад находился не так далеко отсюда, и Артём не мог понять, почему эти твари до сих пор не добрались до их станции по поверхности.
Всё было тихо. Где-то вдалеке подвывали собаки, но их вой звучал совсем по-другому – он был жалобный, безмозглый. Встречаться с ними Артём, правда, тоже не хотел: если им удалось выжить на поверхности все эти годы, что-то должно было их отличать от привычных собак, которых держали жители метро.
Отойдя чуть дальше от входа на станцию, он обнаружил ещё одну странность: павильон опоясывала неглубокая, грубо прорытая канава. Её заполняла странная тёмная жидкость, издававшая такой сильный и едкий запах, что Артём чувствовал его отголосок даже в противогазе. Перепрыгнув через канаву, он подошёл к одному из киосков и заглянул внутрь.
Тот был совершенно пуст. На полу валялось битое бутылочное стекло, всё остальное было собрано подчистую. Он обследовал ещё несколько других ларьков, пока не нашёл один, обещавший быть интереснее остальных. Внешне он напоминал крошечную крепость: это был куб, сваренный из толстых листов железа, с совсем крохотным окошком из зеркального стекла. Вывеска над окном гласила «Обмен валюты».
Дверь была заперта на необычный замок, который, видимо, отпирался не ключом, а правильной цифровой комбинацией. Подойдя к окошку, Артём попытался открыть его, но у него ничего не вышло. Зато он заметил, что на подоконнике было что-то написано. Укреплённый киоск заинтриговал его, и, забыв об осторожности, Артём зажёг фонарь.
Он с трудом смог прочитать корявые, как если бы их выводили левой рукой, буквы: «Похороните по-человечески. Код 767». И как только он понял, что это могло означать, как в вышине раздалось гневное верещание. Артём сразу узнал его: точно так же кричали летающие чудовища над Калининским.
Он поспешно потушил фонарь, но было поздно: клич послышался снова, теперь прямо над его головой. Артём судорожно огляделся по сторонам, ища, куда спрятаться. Пожалуй, единственным выходом было проверить его догадку.
Нажав кнопки с цифрами в нужной последовательности, он потянул ручку на себя. Мысль оказалась верной: внутри замка раздался глухой щелчок и дверь трудно поддалась, дьявольски скрипя ржавыми петлями. Артём пролез внутрь, заперся и снова включил свет.
В углу, привалившись спиной к стене, на полу сидела усохшая мумия женщины. В одной руке она сжимала толстый фломастер, в другой – пластиковую бутылку. Обклеенные линолеумом стены были сверху донизу исписаны аккуратным женским почерком. Сквозь толстое стекло окошка просматривалось пространство перед входом на станцию. На полу валялась пустая пачка из-под таблеток, яркие обёртки от шоколада, железные банки из-под газировки, а в углу стоял приоткрытый сейф. Трупа Артём не испугался, только ощутил, как тёплой волной накатила жалость к неизвестной девушке. Ему почему-то показалось, что это непременно должна быть именно девушка.
Снова послышался крик летучей бестии, а потом на крышу обрушился мощный удар, от которого киоск заходил ходуном. Артём упал на пол, выжидая. Атаки не повторялись, визг раздосадованной твари стал отдаляться, и он решился встать на ноги. По большому счёту, он мог прятаться в своём укрытии сколько угодно – ведь оставался же в неприкосновенности труп девушки всё это время, хотя охотников полакомиться им вокруг наверняка хватало. Можно было, конечно, попытаться убить или хотя бы ранить чудовище, но тогда пришлось бы выходить наружу. А если он промахнётся, или бестия окажется покрыта бронёй, на открытой местности второго шанса ему уже не представится. Разумнее будет дождаться Ульмана. Если тот ещё жив.
Чтобы отвлечься, Артём начал читать надписи на стенах.
«... Пишу потому что скучно, и чтобы не сойти с ума. Уже три дня сижу в этом ларьке, на улицу выйти боюсь. На моих глазах десять человек, которые не успели добежать до метро, задохнулись и до сих пор лежат прямо посреди пятачка. Хорошо, успела прочитать в газете, как проклеивать скотчем швы. Жду, пока ветер отнесёт облако, писали, что через день опасности уже не будет.
9 июля. Пробовала попасть в метро. За эскалатором начинается какая-то железная стена, не могла поднять, сколько ни стучала, никто не открыл. Через 10 минут мне стало очень плохо, вернулась к себе. Вокруг много мёртвых. Все страшные, раздулись, воняют. Разбила стекло в продуктовой палатке, взяла шоколад и минералку. От голода теперь не умру. Почувствовала себя ужасно слабой. Полный сейф долларов и рублей, а делать с ними нечего. Странно. Оказывается, просто бумажки.
10 июля. Продолжили бомбить. Справа, с Проспекта Мира целый день слышался страшный грохот. Странно. Я думала, никого не осталось, но вчера по улице на большой скорости проехал танк. Хотела выбежать и помахать рукой, но не успела. Очень скучаю по маме и Лёве. Целый день рвало. Потом уснула.
11 июля. Мимо прошёл страшно обожжённый человек. Не знаю, где он прятался всё это время. Он всё время плакал и хрипел. Было очень страшно. Ушёл к метро, потом слышала громкий стук. Наверное, тоже стучался в эту стену. Потом всё затихло. Завтра пойду смотреть, открыли ему или нет»
Палатку сотряс новый удар - чудовище не желало отступаться от своей добычи. Артём пошатнулся и чуть было не повалился на тело, еле-еле сумел удержаться, схватившись руками за прилавок. Пригнувшись, он подождал ещё минуту, потом продолжил читать.
«12 июля. Не могу выйти. Бьёт дрожь, не понимаю, сплю я или нет. Сегодня час разговаривала с Лёвой, он сказал, что скоро женится на мне. Потом пришла мама, у неё вытекли глаза. Потом снова осталась одна. Мне так одиноко. Когда уже всё закончится, когда нас спасут? Пришли собаки, едят трупы. Наконец, спасибо. Рвало.
13 июля. Ещё остаются консервы, шоколад и минералка, но уже не хочу. Пока жизнь вернётся в свою колею, пройдёт ещё не меньше года. Отечественная война шла 5 лет, дольше ничего не может быть. Всё будет хорошо. Меня найдут.
14 июля. Больше не хочу. Больше не хочу. Похороните меня по-человечески, не хочу в этом проклятом железном ящике... Тесно. Спасибо феназепаму. Спокойной ночи»
Рядом были ещё какие-то надписи, но всё больше бессвязные, оборванные, и рисунки: чёртики, маленькие девочки в больших шляпах или бантах, человеческие лица.
Она ведь и всерьёз надеялась, что кошмар, который ей довелось пережить, скоро кончится, подумал Артём. Год-два, и всё вернётся на круги своя, всё будет как прежде. Жизнь продолжится, и о случившемся все забудут. Сколько лет прошло с тех пор? За это время человечество только отдалилось от возвращения на поверхность. Могла ли она помыслить, что выживут только те, кто тогда «успел спуститься в метро» - и немногие счастливчики, которым, в нарушение инструкций и уставов, открывали двери в последующие несколько дней?
Артём подумал о себе. Ему всегда хотелось верить, что однажды люди смогут подняться из метро, чтобы снова жить как прежде, чтобы восстановить величественные строения, воздвигнутые их предками, и поселиться в них, чтобы не щурясь, смотреть на солнце и дышать не безвкусной смесью кислорода и азота, пропущенной через фильтры противогаза, а с наслаждением глотать воздух, раскрашенный ароматами растений... Сам он не знал, как они раньше пахли, но это должно было быть прекрасно - особенно цветы, про которые вспоминала его мать.
Но глядя на высохшее тело неизвестной девушки, которая так и не дождалась того дня, когда кошмар окончится, он начинал сомневаться, что и сам сможет дожить до этого. Чем его надежда увидеть возвращение прежней жизни отличается от её уверенности в том, что это непременно случится – и уж никак не позже, чем через 5 лет? За годы в метро человек не накопил сил, чтобы с триумфом подняться вверх по ступеням сияющего эскалатора, везущего его к былой мощи и великолепию. Напротив, он измельчал, привык к темноте и тесноте. Большинство уже позабыло за никчемностью о некогда абсолютной власти человечества над миром, некоторые продолжали тосковать по нему, другие прокляли. За кем из них было будущее?
Снаружи раздался гудок. Артём бросился к окну: на пятачке перед киосками стояла машина крайне необычного вида. Автомобили ему уже и раньше приходилось видеть – сначала в далёком детстве, потом на картинках и фотографиях в книгах, и наконец, во время своего предыдущего подъёма на поверхность. Но ни один из них не выглядел так, наверное поэтому-то он и не решился сразу выбежать навстречу. Здоровенный шестиколёсный грузовик был выкрашен в красный цвет. За большой двухрядной кабиной начинался размещался металлический фургон, вдоль борта шла белая линия, а на крыше громоздились какие-то трубы. Кроме того, там же были установлены и две круглых склянки, в которых вертелись, мигая, синие лампы.
Вместо того, чтобы выбираться из киоска, он посветил через стекло фонарём, ожидая ответного сигнала. Фары грузовика вспыхнули и погасли несколько раз, и Артём собрался выходить, но не успел: сверху стремительно спикировали одна за другой две огромные чёрные тени. Первая схватила когтями за крышу и попыталась поднять вверх, но такая ноша была ей не по силам. Приподняв кузов машины на полметра от земли, чудище оторвало обе трубы, недовольно крикнуло и бросило их вниз. Вторая тварь с визгом ударила автомобиль сбоку, рассчитывая перевернуть его.
Дверца распахнулась, и на асфальт спрыгнул человек в защитном костюме с громоздким пулемётом в руках. Подняв ствол вверх, он выждал несколько секунд, видимо, подпуская тварь поближе, а потом дал очередь. Сверху послышалось обиженное верещание. Артём поспешно открыл замок и выбежал наружу.
Одно крылатое чудище описывало широкий круг метрах в тридцати над их головами, готовясь снова напасть, другого нигде не было заметно.
- Давай в машину! – крикнул человек с пулемётом.
Артём бросился к нему, вскарабкался в кабину и уселся на длинном сиденьи. Пулемётчик прицельно выстрелил ещё несколько раз, потом вскочил на подножку, залез в салон и захлопнул за собой дверь. Машина тут же взвревела, резко стартуя с места.
- Голубей тут кормишь? - прогудел Ульман, глядя на Артёма сквозь окошки противогаза.
Артём ожидал, что летающие твари будут их преследовать, но вместо этого, проводив машину ещё метров сто, создания вернулись обратно к ВДНХ.
- Гнездо защищают, - определил боец. – Слышали про такое. Они бы просто так на машину не напали – не их размер. Где у них там оно, интересно?
Артём вдруг понял и где у тварей было гнездо, и почему рядом с выходом со станции ВДНХ больше не отваживалось показываться ни одно живое существо, включая, видимо, и чёрных.
- Прямо в павильоне нашей станции, над эскалаторами, - сказал он.
- Да? Странно, обычно они повыше, на домах гнездятся, - отозвался боец. – Наверное, другой вид. Да... Ты нас извини, что мы задержались.
В кабине автомобиля было тесновато, особенно в костюмах и со всем громоздким вооружением. Заднее сиденье было занято какими-то рюкзаками и баулами. Ульман уселся с краю, Артём оказался в центре, а по левую руку от него, за рулём сидел парень с Проспекта Мира, который тогда говорил про машину и пулемёт. Он представился Павлом.
- Чего извиняться-то? Мы же не по своей воле, - возразил он. – Что-то полковник не предупреждал нас о том, во что проспект Мира от Рижской и дальше превратился. Такое впечатление, что по нему каток прошёлся.Уж почему этот мост не до конца обвалился, я не знаю. Там даже спрятаться негде было, еле от собак оторвались.
- Собак ещё не видел? – спросил у Артёма Ульман.
- Слышал только, - откликнулся тот.
- А мы вот поглядели на них, - выворачивая руль, сказал водитель.
- Ну и как? – поинтересовался Артём.
- Ничего хорошего. Бампер оторвали и чуть колесо не прогрызли, прямо на ходу. Отстали только когда Эд вожака из «Драгунова» снял, - Павел кивнул на Ульмана.
Ехать было нелегко: земля была изрыта траншеями и ямами, асфальт растрескался, и дорогу приходилось тщательно выбирать. В одном месте они затормозили и минут пять пытались переехать через гору бетонных обломков, оставшихся от рухнувшей автомобильной эстакады. Артём смотрел в окно, сжимая в руках автомат.
- Хорошо идёт, - похвалил автомобиль Павел. - А говорили, выдохнется соляра, выдохнется... Ничего, наши химики и не такое видали. Не даром Полис защищаем. Есть и от очкариков польза.
- Где вы её нашли? – спросил Артём.
- В депо стояла, сломанная. Не успели её починить, чтобы по пожарам ездить, пока Москва догорала. Мы её время от времени пользуем. Не по назначению, конечно, а так.
- Понятно, - Артём снова отвернулся к окну.
- Повезло нам с погодой, - Павлу, кажется, хотелось пообщаться, - ни облачка на небе. Это хорошо, с башни будет далеко видно, если на неё забраться получится.
- Я уж лучше туда, наверх, чем по домам ходить, - кивнул Ульман. – Полковник, правда, говорил, что в них почти никто не живёт, но мне слово «почти» почему-то не нравится.
Машина повернула влево и покатила по прямой широкой улице, разбитой надвое газоном. Слева шёл ряд почти не пострадавших кирпичных домов, справа тянулся мрачный чёрный лес, подступавший к самой проезжей части. В нескольких местах могучие корни прорывали дорожное полотно, и их приходилось объезжать. Но на всё это Артём успел глянуть лишь мельком.
- Вот она, красавица! – восхищённо сказал Павел.
Останкинская башня была прямо перед ними. Она возвышалась на сотни метров гигантской булавой, грозящей давно поверженным врагам. Это была совершенно фантастическая конструкция, ничего похожего на неё Артём никогда ещё не видел, даже на картинках в книгах и журналах. Отчим, конечно, рассказывал про циклопическое сооружение, находившееся всего в паре километров от их станции, но даже по его рассказам Артём не мог себе представить, как оно его потрясёт. Всю оставшуюся часть пути он сидел, приоткрыв от удивления рот, и пожирал глазами грандиозный силуэт башни. Он ощущал сейчас странную смесь восторга – при виде этого творения человека, и горечи – от растущего понимания того, что тот больше никогда не сможет создать ничего подобного.
- Она всё это время совсем рядом была, а я и не знал... – он попытался облечь свои терзания в словесную форму.
- Если не подниматься, вообще много чего знать не будешь, - отозвался Павел. – Ты хоть знаешь, почему ваша станция так называется – ВДНХ? Это означает – Великие Достижения Нашего Хозяйства, вот почему. Это там такой огромный парк был, со всякими животными и растениями. И вот что я вам скажу – вам крупно подфартило, что у вас «птички» свили гнездо прямо на входе. Потому что многие из этих Достижений под рентгеновскими лучами так распустились, что их теперь даже прямое попадание из гранатомёта не берёт.
- Но ваших пернатых друзей они уважают, - добавил Ульман. – Это, так сказать, ваша крыша.
Оба засмеялись, а Артём, даже не став поправлять Павла насчёт названия своей станции, снова уставился на башню. Присмотревшись, он заметил, что вся громадная конструкция чуть накренилась, но, очевидно, снова обрела хрупкий баланс и удержалась от падения. Как она выстояла в аду, творившемся здесь десятилетия назад? Соседние дома были полностью или частично сметены, но башня гордо высилась посреди этой разрухи, словно была заговорена от вражеских бомб и ракет.
- Интересно, как она выдержала, – пробормотал он.
- Не хотели ломать, наверное, - предположил Павел. – Ценная инфраструктура всё-таки. – Раньше она ведь ещё на четверть выше была, и сверху был шпиль острый. А сейчас, видишь? - почти сразу за смотровой площадкой обрывается.
- Да зачем им её щадить - им уже не всё равно было? Я вот боюсь, чтобы как с Кремлём не вышло...- засомневался Ульман.
Проехав через ворота за стальные прутья ограды, машина подъехала к самому основанию телебашни и остановилась. Ульман взял прибор ночного видения, автомат, и спрыгнул на землю. Через минуту он дал им отмашку: всё спокойно. Павел тоже вылез из кабины, и, открыв заднюю дверцу, принялся выволакивать наружу рюкзаки со снаряжением.
- Сигнал через двадцать минут должен быть, - сказал он.
- Попробуем отсюда поймать, - Ульман нашёл ранец с рацией и начал собирать из составных секций длинную полевую антенну.
Вскоре ус рации достигал уже шести метров в длину и лениво раскачивался на несильном ветру. Усевшись на передатчик, боец приложил к голове наушник с микрофоном и стал вслушиваться. Потянулись долгие минуты ожидания.
На несколько секунд над ними возникла тень «гарпии», но, выписав пару кругов, чудище скрылось за домами – видимо, одной стычки с вооружёнными людьми ему хватило для того, чтобы запомнить опасного врага и научиться остерегаться его.
- А как они вообще выглядят, эти чёрные? Ты же у нас по этой части специалист, – спросил у Артёма Павел.
- Страшно очень выглядят. Как... люди наоборот, - попытался описать тот. – Полная противоположность человека. Да уже из самого названия ясно: чёрные – они и есть чёрные.
- Надо же... И откуда они взялись? Ведь никто о них раньше и не слышал. Что у вас об этом говорят?
- Мало ли о чём в метро никогда не слышали, - Артём поспешил перевести разговор на другую тему. – Вот про людоедов с Парка Победы раньше хоть кто-нибудь знал?
- Это правда, - оживился водитель. – Людей с иголками в шее находили, а кто это делал, сказать никто не мог. А что поделаешь? Метро! Это надо ведь, бред какой – Великий червь! Но эти ваши чёрные всё-таки откуда...
- Я его видел, - перебил его Артём.
- Червя? – недоверчиво спросил тот.
- Ну, или что-то похожее на него. Может быть, поезд. Огромное, ревёт так, что уши закладывает. Разглядеть как следует не успел – он мимо промчался.
- Нет, поезд это не может быть... На чём они ездить будут? На грибах? Поезда от электричества работают. Это знаешь, что напоминает? Буровую установку.
- Почему? – опешил Артём.
Про буровые установки он слышал, но мысль, что Великий червь, грызущий новые ходы, про которые говорил Дрон, может оказаться такой машиной, ему в голову раньше не приходила. И разве вся вера в Червя не строилась на отрицании машин?
- Ты только Ульману про буровую установку не говори, и полковнику тоже - они меня все помешанным из-за неё считают, - попросил его Павел. – Дело вот в чём. Я раньше в Полисе информацию собирал, выслеживал всяких шпиков, короче – занимался диверсантами и внутренней угрозой. И как-то раз мне попался один старичок, который всё уверял, что в одном закутке в туннеле рядом с Боровицкой всё время шум слышно, как будто за стеной буровая машина работает. Я бы конечно его самого сразу в сумасшедшие определил, но он раньше был строителем и в таких штуках разбирался.
- И кому может понадобиться там копать?
- Понятия не имею. Старик всё бредил, что какие-то злодеи хотели туннель к реке прокопать, чтобы весь Полис смыло, а он их планы, вроде как, подслушал. Я сразу кого надо предпупредил, но только мне никто не поверил. Я этого старичка бросился искать, чтобы в качестве свидетеля им предъявить, но он как нарочно куда-то запропастился. Может, провокатор. А может, - Павел осторожно посмотрел на Ульмана и понизил голос. – Он действительно слышал, как военные что-то секретное роют. И старичка моего заодно зарыли, чтобы меньше слушал, что за стенкой творится. Ну, я с тех пор и ношусь с идеей о буровой установке, но меня из-за этого только за психа держат. Чуть стоит чего сказать – сразу насчёт установки подкалывать начинают.
Он замолчал, испытующе глядя на Артёма – как тот отнесётся к его истории? А Артём честно пытался понять, возможно ли такое, и чем больше он вспоминал речи жреца, странные обычаи дикарей и...
- Ничего нет, пустой эфир! – зло бросил подошедший Ульман. – Ни черта не ловит. Надо выше подниматься. Наверное, они слишком далеко, и с земли не берёт.
Артём и Павел тут же засобирались. Думать о других объяснениях тому, почему группа Мельника не выходит на связь, никто не хотел. Ульман раскрутил по секциях антенну, убрал рацию в рюкзак, взвалил на плечо пулемёт и первым зашагал к застеклённому вестибюлю, который прятался за могучими опорами телебашни. Павел вручил один баул Артёму, сам взял ранец и винтовку, хлопнул дверцей машины, и они пошли вслед за Ульманом.
Внутри было тихо, грязно и пусто. Было видно, что люди однажды бежали отсюда впопыхах и уже больше никогда не возвращались. Луна удивлённо заглядывала скозь битые пыльные стекла на перевёрнутые скамейки, разбитую стойку кассы, пост милиции с остатками забытой в спешке фуражки, разломанные турникеты на входе, освещала выведенные по трафарету инструкции и предостережения для посетителей телебашни.
Включили фонари и, немного поискав, нашли выход на лестницу. Никчемные лифты, которые раньше могли доставить людей наверх меньше чем за минуту, стояли на первом этаже с дверями, раскрытыми бессильно, как челюсть паралитика. Теперь предстояло самое сложное: Ульман объявил, что подниматься придётся на высоту в триста с лишним метров.
Первые двести ступеней дались Артёму легко – за недели странствий по метро ноги привыкли к нагрузкам. На триста пятидесятой стало пропадать ощущение, что он продвигается вперёд. Винтовая лестница неутомимо бежала вверх, никакой разницы между этажами не ощущалось, да и были ли тут какие-то этажи, он не знал. Внутри башни было сыро и холодно, взгляд соскальзывал с голых бетонных стен, редкие двери были распахнуты настежь, открывая вид на брошенные аппаратные.
Через пятьсот ступеней Ульман разрешил сделать первый привал, и тогда Артём понял, как же устали его ноги. На отдых боец отвёл всего пять минут – он боялся пропустить тот момент, когда сталкер попытается связяться с ними.
На восьмисотой ступени Артём сбился со счёта. Ноги налились свинцом, и каждая теперь весила втрое больше, чем в начале подъёма. Самым сложным было оторвать ступню от пола - он, словно магнит, тянул её обратно. Плексиглас противогаза запотел изнутри от надорванного дыхания, и серые стены плыли в тумане, а коварные ступени стали цеплять его ботинки, пытаясь уронить. Остановиться и отдохнуть в одиночку он не мог: позади него напряжённо пыхтел Павел, который к тому же нёс в два раза больше груза, чем Артём.
Ещё минут через пятнадцать Ульман снова остановился. Он тоже выглядел уставшим, его грудь тяжело вздымалась под бесформенным защитным костюмом, а руки шарили по стене в поисках опоры. Потом боец достал из ранца флягу с водой и протянул Артёму.
В противогазе был предусмотрен специальный клапан, через который проходил катетер - через него можно было сосать воду. Несмотря на то, что Артём понимал, как хочется пить остальным, он не мог заставить себя оторваться от резиновой трубки, пока не осушил флягу наполовину. После этого он осел на пол и закрыл глаза.
- Давай, ещё недолго! – прокричал Ульман.
Он рывком поставил Артёма на ноги, забрал у него баул, взвалил себе на плечи и двинулся вперёд. Сколько продолжалась последняя часть подъёма, Артём не понимал. Ступени и стены слились в одно мутное целое, лучи и пятна света из-за испарины на обзорных стёклах выглядели как сияющие облака, и какое-то время он отвлекал себя тем, что любовался их переливанием. Кровь молотком стучала в голове, холодный воздух раздирал лёгкие, а лестница всё не кончалась. Артём несколько раз самовольно садился на пол, но его поднимали и заставляли идти.
Ради чего он это делает? Чтобы жизнь в метро продолжалась? Да. Чтобы на ВДНХ и дальше растили грибы и свиней, и чтобы там жил его отчим, и семья Женьки, и чтобы незнакомые ему люди вернулись и опять мирно зажили на Алексеевской, и на Рижской, и чтобы не затихала беспокойная торговая суета на Проспекте Мира и на Белорусской, чтобы разгуливали в своих халатах брамины в Полисе, и шуршали книжными страницами, постигая знания и передавая их следующим поколениям, и чтобы фашисты и дальше строили свой рейх, отлавливая расовых врагов и запытывая их до смерти, а люди Червя похищали чужих детей и поедали взрослых, а женщина на Маяковской и дальше могла торговать телом своего маленького сына, зарабатывая себе и ему на хлеб, и чтобы на Павелецкой не прекращались крысиные бега, а бойцы революционной бригады продолжали свои нападения на фашистов и смешные диалектические споры, и чтобы тысячи людей по всему метро дышали, ели, любили друг друга, давали жизнь своим детям, испражнялись и спали, мечтали, боролись, убивали, восхищались и предавали, философствовали и ненавидели, и каждый верил в свой рай и свой ад... Чтобы жизнь в метро, бессмысленная и бесполезная, возвышенная и наполненная светом, грязная и бурлящая, бесконечно разная и именно потому такая волшебная и прекрасная, человеческая жизнь продолжалась.
Он думал об этом, и как будто в его спине проворачивался огромный заводной ключ, который подталкивал его к тому, чтобы сделать ещё шаг, а за ним ещё и ещё, Артём продолжил двигаться дальше.
И вдруг всё оборвалось. Они вывалились в просторное помещение – широкий круглый коридор, замыкающийся в виде кольца. Внутренняя стена его была облицована мрамором, отчего Артём сразу почувствовал себя как дома, а внешняя... Внешняя была совершенно прозрачна, и сразу за ней начиналось небо, а где-то далеко-далеко внизу стояли крошечные домики, разрезанные улицами на кварталы, чёрные пятна парков, огромные провалы воронок и фишки уцелевших высотных домов - отсюда был виден весь бескрайний город, серой массой уходивший в тёмный горизонт. Артём съехал на пол, привалившись к стене и долго-долго смотрел на город, на медленно розовеющее небо, и снова на город.
- Артём! Вставай, хватит сидеть! Вот, помоги-ка, - тряхнул его за плечо Ульман.
Боец вручил ему большой моток проволоки, и Артём непонимающе уставился на него.
- Не ловит эта треклятая антенна, - он указал на скрученный шестиметровый штырь, валявшийся на полу.- Будем рамовой пробовать. Вон там, дверь на технический балкон, который этажом ниже. Она как раз со стороны Ботанического Сада. Я пока на рации буду сидеть, выйдите с Пашкой наружу, он антенну разматывать будет, ты его подстрахуешь. Давайте поживее, а то уже светать скоро будет.
Артём кивнул. Он вспомнил, зачем он здесь, и у него открылось второе дыхание. Кто-то подкрутил невидимый ключ в его спине, и внутренняя пружина снова начала разворачиваться. До цели оставалось совсем немного. Он взял проволоку и пошёл к балконной двери.
Створка не поддавалась, и Ульману пришлось всадить в нужную секцию целую очередь, пока изъеденное пулями стекло не треснуло и не рассыпалось. Мощный порыв ветра чуть не сбил их с ног. Артём шагнул на балкон, огороженный решёткой высотой в человеческий рост.
- На вот, посмотри на них, - Павел протянул ему полевой бинокль и махнул рукой в нужном направлении.
Артём приник к окулярам и долго бесцельно водил взглядом по приблизившемуся городу, пока Павел не навёл его силой на то место, о котором говорил.
Ботанический Сад и ВДНХ срослись вместе в одну тёмную, непроходимую чащобу, среди которой высились облупленные белые купола и крыши павильнов Выставки. В этом дремучем лесу оставалось всего две прогалины - узенькая дорожка между главными павильонами («Главная аллея», - боязливо прошептал Павел) и это.
Прямо посреди Сада разрослась огромная проплешина, словно даже деревья отступили от невиданной язвы, образовавшейся среди них. Это было странное и жуткое зрелище – не то городище, не то гигантский животворящий орган, пульсирующий и подрагивающий, раскинувшийся на несколько квадратных километров. Небо постепенно окрашивалось в утренние цвета, и его становилось видно всё лучше: опутанная жилками живая плёнка, вылезающие из выходов-клоак крохотные чёрные фигурки, деловито копошащиеся, как муравьи... Именно муравьи, а их городище-матка напоминало Артёму громадный муравейник. И одна из их тропок шла – он сейчас хорошо видел это – к стоящему на отшибе белому круглому строению, точь-в-точь напоминавшему вход на станцию ВДНХ. Чёрные фигурки добирались до дверей и пропадали. Их дальнейший путь Артём знал слишком хорошо.
Они действительно были совсем рядом, а не пришли откуда-то издалека. Их действительно можно было уничтожить, просто уничтожить. Теперь главное, чтобы Мельник не подвёл. Артём вздохнул с облегчением. Почему-то ему вспомнился чёрный туннель из его снов, но он тряхнул головой и принялся разматывать шнур.
Балкон опоясывал башню по периметру, но сорокаметрового провода не хватило, чтобы сделать полный круг. Привязав конец к прутьям решётки, они стали возвращаться назад.
- Есть! Есть сигнал! – радостно заорал Ульман, завидев их. – Вышли на связь! Живы! Полковник матерится, спрашивает, где мы раньше были! – он приложил наушник к голове, прислушался и добавил, - Говорит, всё даже лучше, чем думали, четыре установки нашли, все в отличном состоянии, их законсервировали... В масле, под брезентом... Говорит, Антон – молоток, со всем разобрался... Скоро готовы будут... Надо координаты сообщить. Привет тебе передаёт, Артём!
Павел развернул большую расчерченную на квадраты карту местности, и, глядя в бинокль, начал надиктовывать координаты, а Ульман повторял их в микрофон своей рации.
- Саму станцию тоже уже на всякий случай запечатаем, – боец сверился с картой, и назвал ещё несколько цифр.
- Всё, координаты ушли, теперь они наводить будут, - Ульман снял наушник и потёр лоб. – На это ещё время уйдёт, твой ракетчик там один на всех. Но это ничего, подождём...
Артём забрал себе бинокль и опять вылез на балкон. Что-то тянуло его к этому мерзкому муравейнику, какое-то непонятное гнетущее чувство, какая-то тоска, словно грудь сдавило что-то тяжёлое, не давая вдохнуть глубоко. Перед глазами снова встал чёрный туннель – да вдруг так ясно, так чётко, как он не видел его даже в своих видениях. Но теперь его можно было не бояться – этим упырям оставалось недолго хозяйничать в его снах.
- Всё, полетело! Полковник говорит, ждите привета! Сейчас мы этих ваших сук чёрных прожарим! – завопил Ульман.
И именно в этот момент город под ногами исчез, кануло в тёмную бездну небо, стихли радостные крики за спиной, - остался только один пустой чёрный туннель, по которому Артём столько раз брёл навстречу... чему?
Время загустело и застыло.
Он достал из кармана пластмассовую зажигалку и чиркнул кремнём. Маленький весёлый огонёк выскочил наружу и заплясал на фитиле, озаряя небольшое пространство вокруг себя.
Артём знал, что увидит, и понимал, что теперь уже не должен страшиться этого – поэтому он просто поднял голову и заглянул в огромные чёрные глаза без белков и зрачков. И услышал.
- Ты – избранный!
Мир перевернулся. В этих бездонных глазах он вдруг за какие-то кратчайшие доли секунды увидел ответ на всё, что оставалось для него непонятным и необъяснённым. Ответ на все его сомнения, колебания, поиски – и он оказался совсем не тем, о котором Артём всегда думал.
Провалившись во взгляд чёрного, он вдруг увидел вселенную его глазами: возрождающаяся новая жизнь, братство и единение сотен и тысяч отдельных разумов, но не растворяющее границы между ними, а сопрягающее мысли каждого в единое целое. Упругая чёрная кожа, отталкивающая губительные прозрачные лучи, способная вынести и палящее солнце и январские морозы, тонкие гибкие телепатические щупальца, способоные и ласково гладить любимое создание, и больно жалить врага, полная невосприимчивость к боли – одним словом, их тела были чистым совершенством. И при этом они обладали любознательным, живым умом, к несчастью, настолько непохожим на человеческий, что никакой возможности наладить контакт не было. До него, до Артёма.
Потом Артём увидел людей глазами чёрных – озлобленных, загнанных под землю грязных ублюдков, огрызающихся огнём и свинцом, уничтожающих парламентёров, которые идут к ним с песней мира – а у них вырывают этот белый флаг и его древком пробивают им глотку. Потом отчаяние - отчаяние наладить общение, свзяь, понимание, что в глубине, в нижних коридорах сидят неразумные, взбесившиеся твари, которые уничтожили свой мир, продолжают грызню между собой и скоро вымрут, если их не перевоспитать. Снова попытка протянуть им руку – и снова они вцепляются в неё с такой ненавистью, что остаётся только один выход – усмирить, успокоить. Убивать? Только для самозащиты, потому что чёрные и не умеют толком убивать, они созданы для другого.
И всё это время – отчаянные поиски хотя бы одного из загнанных, того, кто сможет стать толмачом, мостиком между двумя мирами, который переведёт и одним и другим смысл поступков и желаний каждого, который объяснит людям, что им нечего бояться, и поможет чёрным общаться с ними. Потому что им нечего делить. Потому что они – не соперничающие за выживание виды, а два организма, которые предназначены природой для симбиоза. И вместе – с человеческим пониманием техники и знанием истории отравленного мира, и со способностью чёрных противостоять его угрозам, они могут вывести человечество на другой, новый виток, и остановившаяся Земля, скрипнув, продолжит вращение вокруг своей оси. Потому что и чёрные – это тоже часть человечества, новая, зародившаяся здесь, на останках сметённого войной мегаполиса, ветвь.
Они – порождение этой войны, они – дети этого мира, они лучше приспособлены к новым условиям игры. Как и многие другие появившиеся после создания, они живут и ощущают не только привычными человеку органами, но и щупальцами сознания. Артём вспомнил про загадочный шум в трубах, дикарей, завораживающих взглядом, штурмующую рассудок отвратительную массу в сердце Кремля... Человек не был способен справиться с их воздействием на разум. Чёрные – были словно созданы для этого. Но им был нужен партнёр, союзник... Друг. Нужен кто-то, кто поможет наладить связь с их оглохшими и ослепшими старшими братьями - людьми.
Долгое, терпеливое нащупывание и восторг – от того, что такой толмач, избранный, найден. Но ещё до того, как контакт с ним установлен, он исчезает. Щупальца Общего ищут его повсюду, иногда захватывая, чтобы начать общение, но он тоже боится, вырывается, выскальзывает и убегает. Его приходится поддерживать и спасать, останавливать, предупреждать об опасности, подталкивать, и снова вести его домой, туда, где связь с ним будет особенно сильна и чиста. Наконец, контакт становится довольно твёрдым – каждый день, иногда по нескольку раз удаётся сблизиться с избранным, и тогда он делает ещё один робкий шаг к пониманию своей задачи. Своей судьбы. Он всегда был предназначен именно для этого, ведь даже саму дорогу чёрным в метро, к людям, открыл не кто иной, как он.
Артём мысленно задал им тревоживший его вопрос – что же случилось с Хантером, и ему ответили: в ответ на возникший в его голове образ Охотника ему просто пришёл другой образ, объяснявший: его больше нет. Он был солдат, а не дипломат, он не хотел и не мог установить мир между ними, он был создан для уничтожения. Его пытались убедить в бесполезности и глупости войны, но ничего не вышло, и тогда ему просто приказали умереть. Артём увидел его смерть, тихую и безболезненную, и даже не ощутил в себе гнева и желания отомстить, только жалость по отношению к этому человеку, который оказался неспособен понять.
Теперь его больше ничего не отвлекало от главного, и он снова раскрыл свой разум их разуму.
Артём стоял сейчас на грани осознания чего-то невероятно важного – он уже испытывал это чувство в самом начале своего похода, когда сидел у костра на Алексеевской. Это было именно оно – ясное ощущение, что километры туннелей и недели блужданий снова вывели его к потайной дверце, открыв которую, он обретёт понимание всех тайн мироздания и вознесётся над убогими человеками, выдолбившими свой мирок в неподатливой мёрзлой земле и зарывшимися в него с головой. Он мог отворить её уже в тот раз, и тогда всё его странствие было бы ни к чему. Но в прошлый раз он попал к этой двери случайно, заглянул в замочную скважину и отпрянул, испугавшись увиденного. А теперь его долгий путь к ней заставлял его без колебаний открыть её и предстать перед светом абсолютного знания, который хлынет наружу. И пусть он ослепит его – глаза тогда уже будут лишь неуклюжим и бесполезным инструментом, годным для тех, кто ничего в своей жизни не видел, кроме сводов туннелей и замызганного гранита станций.
Он должен был только протянуть руку навстречу поданной ему ладони – пусть страшной, пусть непривычной, обтянутой лоснящейся чёрной кожей – но несомненно дружеской. И тогда дверь откроется. И всё будет по-другому. Перед его мысленным взором распахнулись необозримые новые горизонты, прекрасные и величественные. Сердце заполнила радость и решимость, и была только капелька раскаяния в том, что он не мог понять всего этого раньше, что он гнал от себя друзей и братьев, тянущихся к нему, так рассчитывающих на его помощь, его поддержку, потому что только он один во всём мире может это сделать.
Он взялся за ручку двери и потянул её вниз.
Сердца тысяч чёрных далеко внизу вспыхнули радостью и надеждой.
Тьма перед глазами рассеялась и, приникнув к биноклю, он увидел, что сотни чёрных фигурок на далёкой земле замерли на местах. Ему показалось, что все они сейчас смотрят на него, не веря, что столь долго ожидаемое чудо свершилось, и конец бессмысленной братоубийственной вражде положен.
В эту секунду первая ракета молниеносно прочертила огненно-дымный след в небе и ударила в самый центр городища. И сразу за ней алеющий небосклон располосовали ещё три таких же метеора.
Артём рванулся назад, надеясь, что залп ещё можно остановить, приказать, объяснить... Но тут же сник, понимая, что всё уже произошло.
Оранжевое пламя захлестнуло «муравейник», вверх взметнулось смоляное облако, новые взрывы окружили его со всех сторон, и он сдулся, рухнул, испустив усталый предсмертный стон, потом его заволокло густым дымом горящего леса и плоти. А с неба всё падали и падали новые ракеты, и этот гибельный дождь продолжался секунду за секундой, и каждая смерть, которую он нёс, отдавалась тоскливой болью в душе Артёма.
Он отчаянно пытался нащупать в своём сознании хотя бы след того присутствия, которое только что так приятно наполняло и согревало его, которое обещало спасение ему и всему человечеству, которое давало ему смысл... Но от него ничего не оставалось. Его сознание было как заброшенный туннель метро, где совершенную пустоту не даёт разглядеть только стоящая в нём кромешная тьма. И Артём чётко, остро почувствовал, что уже никогда за отведённое ему время там не возникнет тот свет, которым он сможет озарить свою жизнь и найти в ней дорогу.
- Как мы славно их взгрели, а? Будут знать, как к нам с мечом! – потирал руки Ульман. – А, Артём? Артём!
Весь Ботанический сад, а заодно и ВДНХ превратились в одно страшное огненное месиво, огромные клубы жирного чёрного дыма лениво поднимались в осеннее небо, и багровое зарево чудовищного пожара мешалось с нежными лучами восходящего солнца.
Артёму стало невыносимо душно и тесно. Он взялся за противогаз, сорвал его и жадно, полной грудью вдохнул горький холодный воздух. Потом вытер выступившие слёзы и, не обращая внимания на окрики, стал спускаться по лестнице вниз.
Он возвращался в метро.
Домой.
К О Н Е Ц
Поделиться книгой: