— Хорошо, идите!

Лейтенант отдал честь, молодцевато повернулся на каблуках и удалился. Император обернулся ко мне. Я много раз слышал о том, что некоторые обладают глазами, которые, казалось, пронизывают всё ваше существо,— его глаза были именно такими, я чувствовал, что он читал мои сокровеннейшие мысли. Но на лице Наполеона уже не было и следа того гнева, который искажал его черты за минуту до этого; оно выражало теперь самую теплую приветливость.

— Вы приехали служить мне, мсье де Лаваль?

— Да, Ваше Величество!

— Но вы ведь долгое время не желали этого?

— Это зависело не от меня.

— Ваш отец эмигрант-аристократ?

— Да, Ваше Величество!

— И приверженец Бурбонов?

— Да!

— Теперь во Франции нет ни аристократов, ни якобинцев. Мы, все французы, объединились, чтобы работать для славы отечества. Вы видели Людовика Бурбона?

— Да, мне пришлось один раз видеть его!

— Его внешность не произвела на вас особенно сильного впечатления?

— Нет, Ваше Величество, я нахожу, что это был очень изящный и приятный человек, но и только!

На мгновение искра гнева промелькнула в этих изменчивых глазах, затем он слегка потянул меня за ухо, говоря:

— Мсье де Лаваль, вы не созданы быть придворным! Знайте, Людовик Бурбон не получит обратно трона уже только за распространение прокламаций, которые он усиленно пишет в Лондоне и подписывает просто «Людовик». Я нашел корону Франции лежащей на земле и поднял ее на конец моей сабли!

— Вашей саблей вы возвысили Францию, Ваше Величество,— сказал Талейран, стоявший всё время за его плечом.

Наполеон взглянул на своего фаворита, и тень подозрения мелькнула в его глазах. Потом он обратился к своему секретарю.

— Отдаю мсье де Лаваля в ваши руки, де Меневаль,— сказал он,— я желаю видеть его у себя после смотра артиллерии.

11. СЕКРЕТАРЬ

Император, генералы и офицеры отправились на смотр, а я остался наедине с весьма симпатичным большеглазым молодым человеком, одетым во все черное с белыми гофрированными манжетами. Это был личный секретарь Наполеона, мсье де Меневаль.

— Прежде всего вам надо несколько подкрепиться, мсье де Лаваль,— сказал он. — Всегда надо пользоваться случаем подкрепить свои силы едой, если имеешь к этому возможность, тем более что вы будете ждать Императора для переговоров по вашему делу. Он сам подолгу может не есть ничего, и в его присутствии вы тоже обязаны поститься! Уверяю вас, что я совершенно истощен от постоянного голодания!

— Но как же он выносит это? — спросил я.

Мсье де Меневаль произвел на меня очень приятное впечатление и я отлично чувствовал себя в его обществе.

— О, это железный чловек, мсье де Лаваль, мы не можем с него брать пример. Он часто работает по восемнадцать часов и для подкрепления выпивает всего одну или две чашки кофе. Он поражает нас всех! Даже солдаты менее выносливы, чем он. Клянусь, я считаю за высшую честь быть его секретарем, хотя с этой должностью соединено много тяжелых минут. Очень часто в двенадцатом часу ночи я еще пишу под его диктовку, хотя чувствую, что глаза слипаются от усталости. Это трудная работа. Наполеон диктует так же быстро, как говорит, и ни за что не повторит сказанного. «Теперь, Меневаль,— скажет он вдруг,— мы закончим с вами дела и пойдем спать!» И когда я в душе уже поздравлял себя с вполне заслуженным отдыхом, он добавляет: «Мы начнем с вами в три часа утра». Трех часов, по его мнению, вполне достаточно, чтобы успеть отдохнуть!

— Но разве у вас нет определенного времени для обеда и ужина, мсье де Меневаль! — спросил я, идя за голодным секретарем.

— Да, конечно, для еды установлены определённые часы, но Наполеон совершенно не хочет считаться с этим. Вот сегодня, например, уже давно прошло обеденное время, а он отправился на смотр. После смотра он увлечется еще чем-нибудь и только вечером вспомнит, что не успел пообедать. Тогда Наполеон потребует, чтобы обед был готов в один момент, и бедный Констан должен подать горячий обед!

— Но ведь очень же вредно есть в такое позднее время!

Секретарь улыбнулся с видом человека, привыкшего владеть собою.

— Вот императорская кухня,— сказал он, указывая на большую палатку как раз за главной квартирой,— у двери стоит Борель, второй повар. Сколько сегодня зарезано цыплят, Борель?

— Ах, мсье де Меневаль, это надрывает мне сердце,— вскричал повар,— вот полюбуйтесь-ка!

И он отдернул занавес, закрывающий вход в палатку, и показал семь блюд с холодной птицей.

— Восьмая жарится и скоро будет готова, но я слышал, Его Величество отправился на смотр, так что надо готовить девятую.

— Вот видите, что из этого выходит,— сказал мой спутник, когда мы вышли из кухни,— был случай, когда для Императора приготовили двадцать три обеда, один за другим, прежде чем он спросил свой обед. В этот день он обедал в одиннадцать часов ночи. Он мало обращает внимание на еду и на питьё, но не любит ждать. Полбутылки шамбертена [сорт вина] и рыба под красным соусом или цыпленок а-ля маренго [с грибами и томатами] вполне удовлетворяют его, но сохрани Бог подать крем или какое-либо пирожное прежде птицы, он не станет их есть, прежде чем не подадут птицу. А вот не хотите ли посмотреть на любопытное зрелище?

Я вскрикнул от удивления: грум на чудном арабском коне мелким галопом ехал по переулку. В это время гренадер, державший в руках маленького поросенка, бросил его как раз под ноги лошади. Поросенок с отчаянным хрюканьем пустился удирать во все лопатки, но лошадь продолжала идти тем же аллюром, не переменив даже ноги.

— Что же это такое? — спросил я.

— Это Жардан, главный грум; на него возложена выездка императорских лошадей. Сначала он приучает лошадей к пушечным выстрелам, потом их пугают различными предметами и, наконец, последнее испытание — бросание поросенка под ноги. Император не особенно крепко сидит в седле и, кроме того, часто задумывается, сидя на лошади, так что далеко не безопасно давать ему невыезженных лошадей. А вон посмотрите-ка на этого юношу, спящего у входа в палатку.

— Да, я вижу его!

— Вы, конечно, не предполагаете, что в настоящий момент он исполняет свою обязанность по отношению к Императору?

— Если это так, то служба его незатруднительна!

— Я бы хотел, чтобы все наши обязанности были бы так же легки, как эта, мсье де Лаваль! Это Жозеф Линден, обладатель ног совершенно одной величины с Наполеоном. Он разнашивает его башмаки и сапоги, прежде чем надеть их на Императора. Вы можете судить по золотым пряжкам на его башмаках, что они принадлежат Наполеону. Ба! Мсье де Коленкур, не хотите ли присоединиться к нам и пообедать в моей палатке?

Высокий, красивый, очень элегантно одетый человек, издали раскланиваясь, подошел к нам.

— Редко удаётся с вами повидаться, мсье де Меневаль! У меня немало работ по домашнему хозяйству, и всё же я свободнее вас. Успеем ли мы пообедать до возвращения Императора?

— Конечно, однако, вот и моя палатка, всё уже готово. Отсюда можно видеть, когда Император будет возвращаться, и мы всегда успеем добежать до приёмной. Мы здесь на биваках, и потому наш стол не может отличаться изысканностью, но, без сомнения, мсье де Лаваль извинит нам это!

Я с наслаждением ел котлеты и салат, слушая рассказы моих приятелей о привычках и обычаях Наполеона; меня интересовало всё, что относилось к этому человеку, гений которого так быстро сделал его самым популярным человеком в мире. Мсье де Коленкур говорил о нем с удивительной непринужденностью.

— Что говорят о нем в Англии, мсье де Лаваль? — спросил он. 

— Мало хорошего!

— Я так и понял это из газетных известий! Все английские газеты называют Императора неистовым самодуром, и всё-таки он хочет читать их, хотя я готов побиться об заклад, что в Лондоне он прежде всего разошлет всю свою кавалерию в редакции газет с приказанием хватать их издателей.

— А затем?

— Затем в виде заключения мы вывесим длинную прокламацию, чтобы убедить англичан, что если мы и победили их, то только для их же блага, совершенно против нашего собственного желания, и что если они желают правителя протестанта, то и его взгляды мало расходятся со взглядами их Святой Церкви.

— Ну уж это слишком,— воскликнул де Меневаль, удивленный и, пожалуй, испуганный смелостью суждений своего приятеля,— конечно, он имел серьезные основания вмешаться в дела магометан, но я смело могу сказать, что он будет так же заботиться об англиканской церкви, как в Каире о магометанстве.

— Он слишком много думает сам,— сказал Коленкур, и грусть звучала в его голосе,— он так много думает, что другим уже не о чем больше размышлять. Вы угадываете мою мысль, де Меневаль, потому что вы сами в этом убедились не хуже меня!

— Да, да,— ответил секретарь,— он, конечно, не позволяет никому из окружающих особенно ярко выделиться, потому что, как он не раз высказывался в этом смысле, ему нужны посредственности. Должно сознаться, что это весьма грустный комплимент для нас, имеющих честь служить ему! 

— Умный человек при дворе, только притворяясь тупицей может выказать свои способности,— сказал Коленкур.

— Однако же здесь много замечательных людей,— заметил я. 

— Если это действительно так, то только скрывая свои способности, они могут оставаться здесь. Его министры — приказчики, его генералы — лучшие из адъютантов. Это все действующие теперь силы. Вы посмотрите на Бонапарта, этого удивительного человека, окруженного свитой, где как в зеркалах отражаются различные стороны его деятельности. В одном вы видите Наполеона-финансиста, это Лебрен. Другой — полицейский,это — Савари или Фуше. Наконец, в третьем вы узнаете Наполеона-дипломата, это Талейран! Это всё разные личности, но на одно лицо. Я, например, стою во главе домашнего хозяйства, но не имею права сменить ни одного из моих служащих. Это право сохраняет за собою Император. Он играет нами, как пешками, надо сознаться в этом, Меневаль! По-моему, в этой способности особенно сказывается удивительный ум. Он не хочет, чтобы мы были в добрых отношениях между собою, во избежание возможности заговоров. Он так возбудил всех своих маршалов одного против другого, что едва ли можно найти двух, которые были бы не на ножах. Даву ненавидит Бернадота, Ланн презирает Бесьера, Мей — Массену. С большим трудом они удерживаются от открытых ссор при встречах. Он знает наши слабые струнки. Знает любовь к деньгам Савари, тщеславие Камбасереса, тупость Дюрока, самодурство Бертье, пошлости Мюрата, любовь Талейрана к различным спекуляциям! Все эти господа являются орудием в его руках. Я не знаю за собой никакой особой слабости, но уверен, что он знает ее и пользуется этим знанием.

— Но сколько же зато ему приходится работать! — воскликнул я.

— Да, это можно сказать про него,— сказал де Меневаль,— работает он с большой энергией иногда не менее восемнадцати часов в сутки. Он председательствовал в Законодательном Собрании до тех пор, пока представители его не истомились совершенно. Я сам глубоко уверен, что Бонапарт будет причиной моей смерти, как это было с де Буриенном, но я безропотно умру на моем посту, потому что, если Император строг к нам, он не менее строг также и к самому себе!

— Он именно тот человек, в котором нуждалась Франция,— сказал Коленкур,— он гений порядка и дисциплины. Вспомните хаос, царивший в нашей бедной стране после революции, когда ни один человек не был способен управлять ею, но когда каждый стремился достичь власти! Один Наполеон сумел спасти нас! Мы всею душою стремились к тому, кто пришел бы к нам на помощь, и этот железный человек явился в самое тяжелое время полного хаоса. Если бы вы видели его тогда, мсье де Лаваль! Теперь он человек, достигший всего, к чему стремился, спокойный и хорошо настроенный; но в те дни он не имел ничего и стремился к достижению заветных замыслов. Его взгляд пугал женщин; он ходил по улицам, как разъяренный волк. Все невольно долго провожали его глазами, когда он проходил мимо. И лицо его в то время было совсем иное: бледные, впалые щеки, резко очерченный подбородок, глаза, всегда полные угроз. Да, этот маленький лейтенант Бонапарт, воспитанник военной школы в Бриенне, производил странное впечатление. Этот человек,— сказал я тогда,— или будет властителем Франции, или погибнет на эшафоте. И вот теперь посмотрите на него! 

— И эта перемена всего в каких-нибудь десять лет! — воскликнул я.

— Да, в десять лет он из солдатских казарм перешел в Тюильрийский дворец! Судьба предназначила Бонапарта для этого высокого поста. Нельзя винить его за это! Буриенн говорил мне, что когда он был еще совсем маленьким мальчиком в Бриенне, в нем уже сказывался будущий император, в его манере одобрять или не одобрять, в его улыбке, в блеске глаз в минуту гнева,— всё предсказывало Наполеона наших дней. Видели вы его мать, мсье де Лаваль? Она точно королева из трагедии. Высокая, строгая, величественная и молчаливая. Яблочко от яблони недалеко катится!

Я видел по красивым льстивым глазам де Меневаля, что его тревожила и раздражала откровенность его друга.

— Из слов моего друга вы могли убедиться, что над нами не тяготеет власть ужасного тирана, мсье де Лаваль,— сказал он,— раз мы так смело и откровенно судим о нашем Императоре. Всё то, что мы говорили здесь, Наполеон выслушал бы не только с удовольствием, но и с одобрением! Как вообще у всех людей, у него есть свои слабости, но, если принять во внимание все достоинства этого исполина ума как правителя, то сразу будет видно, как был справедлив выбор нации. Он работает больше, чем каждый из его подданных. Он любимейший полководец в среде солдат; он хозяин, любимый слугами. Для него не существуют праздники, и он готов работать всегда. Под крышей Тюильри нет более умеренного в пище и питье. Бонапарт воспитывал своих братьев, будучи сам чуть не нищим; он дал возможность даже дальним своим родственниками принять участие в его благосостоянии. Одним словом, он экономен, очень трудолюбив, воздержан. Я читал в лондонских газетах характеристику принца Уэльского, и я не скажу, чтобы сравнение его с Наполеоном было ему выгодно!

Я вспомнил все лондонские истории и решил не вступаться за Георга.

— По моим понятиям, газеты имеют в виду,— сказал я,— главным образом не личную жизнь Императора, но его общественнное частолюбие!

— При чем тут общественное честолюбие, когда и мы, и сам Император понимаем, что Франции и Англии слишком тесно вместе на земном шаре! Та или другая нация должны исчезнуть. Если Англия сдастся, мы сможем положить основания постоянного мира. Италия — наша. Австрия снова будет наша, как это уже было раньше. Германия разделилась на части. Россия может распространяться только на юг и восток. Америкой мы можем овладеть впоследствии на досуге, имея вполне справедливые притязания на Луизиану и Канаду. Нас ожидает владычество над всем миром, и только одно задерживает выполнение нашей миссии.

Он указал через открытый вход в палатку на широкие воды Ламанша. Там вдали, словно белые чайки, мелькали паруса сторожевых английских судов. Я снова вспомнил виденную мною несколько часов тому назад картину: огни судов на море, и свет огней лагеря на берегу. Столкнулись две нации: одна — владычица моря, другая — не знавшая соперников своей мощи на суше; столкнулись лицом к лицу, и весь мир следил с затаенным дыханием за этой титанической борьбой.

12. ЧЕЛОВЕК ДЕЛА

Палатка де Меневаля была расположена так, что главная квартира была видна со всех сторон. Я не знаю, мы ли слишком углубились в нашу беседу, или же Император вернулся другим путем, но только мы не видели, как он проехал, и спохватились только тогда, когда перед нами выросла фигура капитана гвардейской команды егерей, который, запыхавшись, сообщил нам, что Наполеон ожидает своего секретаря. Бедный Меневаль стал бледен как полотно и в первую минуту не мог даже говорить от душившего его волнения.

— Я должен был быть там! — почти проостонал он. — Господи, какое несчастье! Я прошу извинения, мсье де Коленкур, что должен вас покинуть!.. Где же моя шпага и фуражка?.. Идемте же, мсье де Лаваль, нельзя терять ни минуты.

Я мог судить по ужасу де Меневаля, по той суете, которой я был невольным свидетелем, и сцене с адмиралом Брюи, какое влияние имел Император на своих окружающих. Никогда они не могли быть спокойны; каждую минуту можно было опасаться катастрофы. Сегодня обласканные, они завтра могли быть опозорены перед всеми: ими пренебрегали, их третировали, как простых солдат, и всё же они любили его и служили ему так, как можно пожелать того же каждому императору.

— Я думаю, мне лучше остаться здесь,— сказал я, когда мы дошли до приемной.

— Нет, нет, ведь я отвечаю за вас! Вы должны инди вместе со мною! О! Я всё еще не теряю надежды, что не слишком виноват перед ним. Но как мог я не видеть, когда он проехал?

Мой взволнованный спутник постучал в дверь; Рустем, мамелюк, стоявший около нее, тотчас же раскрыл ее перед нами.

Комната, куда мы вошли, отличалась значительной величиной и простотой убранства. Она была оклеена серебристо-серыми обоями; в центре потолка был изображен золотой орел со стрелой — эмблема императорской власти.

Несмотря на теплую погоду, в комнате топился камин, и тяжелый, спёртый создух был пропитан сильнейшим ароматом. На середине комнаты стоял большой овальный стол, покрытый зеленым сукном и сплошь заваленный письмами и бумагами. По другую сторону возвышался письменный стол; около него в зеленом кресле с изогнутыми ручками сидел Император. Несколько офицеров стояло вдоль стен, но он как будто не замечал их.

Маленьким перочинным ножом Наполеон водил по деревянным украшениям своего кресла. Он мельком взглянул на нас, когда мы вошли, и холодно обратился к де Меневалю.

— Я ждал вас, мсье де Меневаль,— сказал он,— я не помню случая, чтобы Буриенн, мой последний секретарь, заставлял себя ожидать. Ну, однако, довольно! Пожалуйста, без извинений! Потрудитесь взять это приказ, который я написал без вас, и снимите с него копию!

Бедный де Меневаль дрожащей рукой взял бумагу и отправился к своему столику. Наполеон встал. С опущенной вниз головой, тихими шагами он стал ходить взад и вперед по комнате. Я видел, что он не мог обходиться без секретаря, потому что для написания этого знаменательного документа он залил весь стол чернилами; на его рейтузах остались ясные следы того, что о них он обтирал перья. Я по-прежнему стоял около двери; он не обращал на меня ни малейшего внимания.

— Ну что же, готовы ли вы, де Меневаль? — спросил он вдруг. У нас еще много дел!

Секретарь полуобернулся к нему с лицом еще более взволнованным, чем прежде.

— С вашего разрешения, Ваше Величество… — заикаясь, пробормотал он. 

— В чем дело?

— Простите меня, но я с трудом понимаю написанное вами, Ваше Величество.

— Однако вы поняли, о чем приказ?

— Да, Ваше Величество, конечно: здесь речь идет о корме для лошадей кавалерии!

Наполеон улыбнулся, и это придало ему совершенно детское выражение.

— Вы напоминаете мне Кажбасереса, де Меневаль! Когда я писал ему отчет о битве при Маренго, он усомнился, могло ли дело происходить так, как я описал? Удивительно, с каким трудом вы читаете написанное мною! Этот документ не имеет ничего общего с лошадьми, в нем содержится инструкция адмиралу Вильнёв, чтобы он, приняв на себя командование в Ламанше, сосредоточил там свой флот. Дайте я прочту его вам!

Быстрым, порывистым движением, весьма характерным для него, он вырвал бумагу из рук секретаря и, посмотрев на него долгим строгим взглядом, скомкал ее и зашвырнул под стол.

— Я продиктую вам всё это,— сказал он, продолжая ходить по комнате. Целый поток слов изливался из его уст, и бедный де Меневаль, с лицом, покрасневшим от напряжения, с трудом успевал заносить их на бумагу.Возбужденный своими же идеями, Наполеон ходил всё быстрее и быстрее; его голос всё повышался; одной рукой он крепко сжал красный обшлаг рукава, кисть другой руки как-то особенно выгнулась и вздрагивала.

Но его мысли и планы поражали своей ясностью и величием, так что даже я, плохо знакомый с делом, без труда следил за ними. Я удивлялся его способности схватывать и запоминать все факты; Наполеон с поразительной точностью мог говорить не только о числе линейных боевых судов, но о фрегатах, шлюпках и бригах в Ферроле, Рошфоре, Кадисе, Картахене и Бресте; с поразительной точностью он знал численность экипажа каждого из них и количество орудий, находившихся в их распоряжении. Как свои пять пальцев, он знал названия и силу каждого из английских судов. Такие познания даже в моряке казались бы очень большими, но, принимая во внимание, что вопрос о судах был одним из пятидесяти других вопросов, с которыми ему приходилось иметь дело, я начал понимать всю разносторонность его проницательного ума. Он совершенно не обращал на меня внимания, но в то же время оказалось, что он неотступно следил за мною. Окончив диктовку, он обратился ко мне:

— Вы, кажется, удивлены, мсье де Лаваль, что я могу вести дела моего флота, не имея под рукой своего морского министра; но имейте в виду, что одно из моих правил — это во всё входить самому. Если бы Бурбоны имели эту хорошую привычку, то, верно, им не пришлось бы проводить свою жизнь в мрачной и туманной Англии.

— Для этого нужно иметь вашу память, Ваше Величество,— заметил я. 

— Это просто плод моей системы,— сказал он. — В моем мозгу все сведения распределены по отдельным ящикам, которые, судя по надобности, я и открываю, в то же время оставляя другие закрытыми. Со мною редко бывает, что я не могу вспомнить то, что мне нужно. Я обладаю очень плохой памятью на числа и имена, но зато я прекрасно запоминаю факты и лица. Да! Многое приходится держать в голове, мсье де Лаваль! Например, вы видели, что у меня есть в голове маленький ящик, заполненный морскими судами. Я должен также помнить о всех крепостях и гаванях Франции. Я могу вам привести в пример такой эпизод: когда мой военный министр давал мне отчет о всех береговых укреплениях, я мог указать ему, что он не упомянул о двух пушках в береговых батареях Остенде. В моем мозгу запечатлены все войска Франции. Согласны ли вы с этим, маршал Бертье?

Гладко выбритый человек, стоявший всё время у окна, покусывая ногти, поклонился в ответ на этот вопрос императора.

— Я всё больше и больше убеждаюсь, Ваше Величество, что вы знаете имя каждого солдата в строю!

— Я думаю, что знаю большую часть из моих старых египетских ворчунов,— сказал он. — Кроме того, мсье де Лаваль, я должен помнить о каналах, мостах, дорогах, о промышленности, одним словом обо всех отделах внутренней жизни страны. Законы и финансы в Италии, колонии в Голландии — всё это тоже занимает много места в моей голове. В наши дни, мсье де Лаваль, Франция предъявляет большие требования к своему правителю. Теперь уже мало одного умения с достоинством носить царскую порфиру или мчаться за оленями по лесам Фонтенбло!

Я вспомнил беспомощного, красивого, любившего более всего роскошь и блеск, Людовика, которого я видел, будучи еще маленьким, и понял, что Франция после пережитых волнений и страданий нуждалась в твердой и сильной руке.

— Как вы об этом думаете, мсье де Лаваль? — спросил Император. Он на минуту остановился около огня и грел свою ногу, изящно обутую в туфлю с золотой пряжкой.

— Я вполне убедился, что это именно так и должно быть, Ваше Величество!