Я вспыхнул от стыда и видел, что Император понял мои ощущения. 

— Да, да! У него не очень симпатичное ремесло, но уверяю вас, что он один из наиболее полезных мне людей. Кстати, он завладел теми имениями, которые должны были принадлежать вам?

— Да, Ваше Величество!

Император подозрительно взглянул на меня.

— Надеюсь, что вы вступили ко мне на службу, не рассчитывая на возвращение этих имений вам?

— Нет, Ваше Величество! Мое стремление — пробить себе дорогу без посторонней помощи!

— Гордые замыслы,— сказал император,— создать себе свой путь, не желая следовать пути предков. Я не могу восстановить ваших прав, мсье де Лаваль, потому что в настоящее время все дела приняли новый оборот, и если бы я занялся восстановлением нарушенных прав владений, то подобные дела тянулись бы без конца и поколебали бы доверие народа к правителю. Я уже не могу более преследовать людей, завладевших землей, не принадлежавшей мне. За долговременную службу, как, например, службу вашего дяди, я даровал им эти земли. Но чего может хотеть от меня эта девушка? Попроси ее войти, Констан!

Через минуту моя кузина вошла в комнату. Ее лицо было бледно и грустно, но глаза Сибиллы светились сознанием собственного достоинства, и держалась она как принцесса.

— Что вам угодно, мадемуазель? Зачем вы прибыли сюда? — спросил Император тем особенным тоном, которым он обыкновенно говорил с женщинами, имевшими честь ему понравиться.

Сибилла оглянулась по сторонам, и когда на мгновение наши глаза встретились, я видел, что мое присутствие придало ей мужества. Она смело взглянула на Императора.

— Я пришла просить милости, Ваше Величество!

— Вы всегда можете рассчитывать на меня за услуги вашего отца, мадемуазель! Что вам угодно?

— Я пришла просить не во имя заслуг моего отца; я прошу за себя. Я умоляю вас пощадить Люсьена Лесажа, обвиненного в заговоре против императорской власти и арестованного третьего дня. Ваше Величество! Он скорее поэт, ученый, мечтатель, склонный жить вдали от света, но не заговорщик; он был лишь орудием в руках дурных людей.

— Хорош мечтатель! — с гневом воскликнул Наполеон. — Да эти мечтатели самые опасные люди! — Он посмотрел в записную книгу. — Мне кажется, я мало ошибусь, если скажу, что он имеет счастье быть вашим возлюбленным?

Сибилла вспыхнула и опустила глаза под острым, насмешливым взглядом имератора.

— Я имею здесь все показания. Не много хорошего заслужил он. Я могу только одно сказать: из всего слышанного о нем заключаю, что он недостоин вашей любви!

— Я умоляю пощадить его!

— Это невозможно, мадемуазель! Против меня составлялись заговоры с двух сторон — приверженцами Бурбонов и якобинцами. Я слишком долго терпел от них, и мое терпение лишь ободрило этих господ. Я долго не трогал Кадудаля и герцога Ангиенского. Надо дать такой же урок и якобинцам!

Я удивлялся и до сих пор удивляюсь страсти к этому низкому трусу, охватившей мою кузину, хотя давно уже установлено, что для любви не существует законов.

Услышав этот решительный ответ Императора, Сибилла уже не могла долее владеть собою; ее лицо стало белее прежнего, и она залилась горькими слезами, одна за другою катившимися по ее исхудалым щекам, словно капли росы на лепестках лилии.

— Ради Бога, ради любви вашей матери, не губите его! — вскричала она, падая на колени к ногам Императора. — Я поручусь, что он откажется от политики и не будет вредить империи!

Наполеон резким движением отшатнулся он нее и, повернувшись на каблуках, стал ходить взад и вперед по комнате.

— Я не могу сделать этого! Я никогда не изменяю своих решений. В государственных делах ничего нельзя решать в зависимости от чьего-либо и особенно женского вмешательства. Якобинцы, кроме того, крайне опасны, и им необходим пример достойного наказания, в противном случае завтра же создастся новый заговор на мою жизнь!

В неподвижном лице, в тоне его голоса можно было видеть, что дальнейшие просьбы бесполезны, тем не менее моя кузина с упорством женщины, защищавшей своего возлюбленного, продолжала:

— Но он совершенно безвреден и безопасен, Ваше Величество! 

— Его смерть послужит уроком другим!

— Пощадите Лесажа, и я отвечаю за него!

— Это невозможно!

Констан и я подняли ее с полу.

— Вы правы, мсье де Лаваль,— сказал Император,— бесполезно продолжать разговор, который ни к чему не приведет. Проводите вашу кузину отсюда!

Но Сибилла снова обратилась к нему, и мне казалось, надежда еще не покинула ее.

— Ваше Величество! — почти крикнула она,— вы сказали, что необходим пример. Но вы забыли о Туссаке!

— О, если бы я имел Туссака в моем распоряжении!

— Да, вот это опасный человек! Вместе с моим отцом они довели Люсьена до погибели. Если нужен урок, то уж лучше давать его на виновном, чем на невинном.

— Они оба виновны! Да и самое главное, что только один из них находится в наших руках!

— Но если я найду другого?

Наполеон на минуту задумался.

— Если вы найдете его,— сказал он,— Лесаж будет прощен! 

— Для этого мне нужно время!

— Сколько же дней отсрочки вы просите?

— По крйней мере, неделю.

— Хорошо, я согласен дать вам неделю срока. Если Туссак будет найден в это время, Лесаж будет помилован! Если же нет, на восьмой день он умрет на эшафоте. Однако, довольно. Мсье де Лаваль, проводите вашу кузину, у меня есть более важные дела, которыми я должен заняться. Я буду ждать вас в Пон-де-Брик, чтобы представить вас императрице.

13. МЕЧТАТЕЛЬ

Провожая мою кузину от Императора, я был очень удивлен, встретив в дверях того же молодого гусара, который доставил меня в лагерь. 

— Удачно, мадемуазель? — порывисто спросил он, приближаясь к нам.

Сибилла утвердительно кивнула головой.

— Слава Богу! Я боялся уже за вас, потому что Император непреклонный человек! Вы были очень смелы, рискнув обратиться к нему. Я скорее готов атаковать на истощенной лошади целый батальон солдат, построившихся в каре, чем просить его о чем-нибудь. Но я мучился за вас, уверенный, что ваша попытка не увенчается успехом!

Его по-детски наивные голубые глаза затуманились слезами, а всегда лихо закрученные усы были в таком беспорядке, что я бы расхохотался, если бы дело было менее важно.

— Лейтенант Жерар случайно встретил меня и проводил через лагерь,— сказала моя кузина. — Он настолько добр, что принял во мне участие. 

— Так же, как и я, Сибилла,— вскричал я. — Вы были похожи на ангела милосердия и любви; да, счастлив тот, кто завладел вашим сердцем. Только бы он был достоин вас!

Сибилла мгновенно нахмурилась, не вынося, чтобы кто-нибудь мог считать Лесажа недостойным ее. Видя это, я немедленно замолчал. 

— Я знаю его так, как не можете знать ни Император, ни вы,— сказала она. — Душой и сердцем Лесаж поэт, и он слишком высоко смотрит на людей, чтобы подозревать все те интриги, жертвою которых он пал! Но к Туссаку в моей душе никогда не пробудится сострадания, потому что я знаю о совершенных ими пяти убийствах; я также знаю, что во Франции не наступит тишина, пока этот ужасный человек не будет взят. Луи, помогите мне поймать его!

Лейтенант порывисто покрутил свои усы и окинул меня ревнивым взором. 

— Я уверен, мадемуазель, что вы не запретите мне помочь вам? — воскликнул он жалобным голосом.

— Вы оба можете помочь мне,— сказала она,— я обращусь к вам, если это будет нужно. А теперь, пожалуйста, проводите меня до выезда из лагеря, а там дальше я поеду одна.

Всё это было сказано повелительным, не допускающим возражений тоном, великолепно звучавшим в ее очаровательных устах.

Серая лошадь, на которой я приехал из Гросбуа, стояла рядом с лошадью Жерара, так что нам оставалось только вскочить в сёдла, что мы тотчас и сделали. Когда мы наконец выехали за пределы лагеря, Сибилла обратилась к нам.

— Я должна теперь проститься с вами и ехать одна,— сказала она. — Значит, я могу рассчитывать на вас обоих?

— Конечно! — сказал я.

— Я готов для вас идти на смерть! — с жаром ответил Жерар. 

— Для меня уже слишком много и того, что такие храбрецы готовы оказать мне помощь,— сказала она улыбаясь и, ударив хлыстом по лошади, поскакала по извилистой дороге по направлению к Гросбуа.

Я на некоторое время остановился и погрузился в глубокую думу о ней, недоумевая, какой план мог быть в ее головке, план, исполнение которого могло навести ее на следы Туссака. Я ни одной минуты не сомневался, что женский ум, действующий под влиянием любви, стремящийся спасти от опасности своего возлюбленного, может достичь большего успеха там, где Савари или Фуше, несмотря на их опытность, были бессильны. Повернув лошадь обратно по направлению к лагерю, я увидел, что молодой гусар продолжал следить глазами за удалявшейся наездницей.

— Честное слово! Она создана для тебя, Этьен,— повторял он самому себе. — Эти чудные глаза, ее улыбка, ее искусство в верховой езде! Она без страха говорила даже с Императором! О Этьен, вот наконец женщина, достойная тебя!

Он бормотал эти отрывистые фразы до тех пор, пока Сибилла не скрылась из виду за холмами, только тогда он вспомнил о моем присутствии. 

— Вы кузен этой барышни? — спросил он. — Мы связаны с вами обещанием помочь ей. Я не знаю, что мы должны сделать, но для нее я готов на всё! 

— Надо схватить Туссака!

— Превосходно!

— Это условие сохранения жизни ее возлюбленному.

Борьба между любовью к девушке и ненавистью к ее возлюбленному отразилась на его лице, но прирожденное благородство взяло верх. 

— Чёрт возьми! Я пойду даже на это, лишь бы сделать ее счастливою! — крикнул он и пожал протянутую ему мною руку. — Наш полк расположен там, где вы видите целый табун лашадей. Если вам понадобится моя помощь, вам стоит только прислать за мною, и всегда мое оружие будет в вашем распоряжении. Сразу дайте мне тогда знать, и чем скорее, тем лучше!

Он тронул лошадь уздечкой и быстро удалился; молодость и благородство сказывались во всём — в его осанке, в его красном султане, развевавшемся ментике и даже в блеске и звоне серебряных шпор.

Прошло четыре долгих дня, а я ничего не слыхал ни о моей кузине, ни о моем милейшем дядюшке из Гросбуа. Я за эти дни успел поместиться в главном городе — Булони, наняв себе комнату за ничтожную плату, больше которой мне не по силам было бы платить, потому что мои финансы находились в самом бедственном положении. Комната помещалась над булочной Видаля, возле церкви Св. Августина, на улице Ветров [Rue des Vents].

Только год тому назад я вернулся сюда, поддавшись тому же необъяснимому чувству, которое толкает стариков хоть изредка заглянуть туда, где протекла их юность, подыматься по тем ступеням, которые скрипели под их ногами в далекие времена молодости. Комната осталась всё той же, те же картины, тот же гипсовый бюст Жана Барта, который стоял у стола.

Стоя спиною к узенькому окошку, я мог видеть в мельчайших подробностях все предметы, на которых некогда останавливались мои глаза; здесь всё было без перемены, но я ясно сознавал, что мое сердце, мои чувства уже далеко не те!

Теперь в маленьком круглом зеркале отражалось длинное истощенное старческое лицо, а когда я обернулся к окошку и посмотрел туда, где некогда белели палатки стотысячной армии, где некогда царило оживление, — теперь тянулись унылые, пустынные холмы. Трудно поверить, что Великая армия рассеялась, как легкое облачко в ветреный день, тогда как мельчайшие предметы этого мещанского жилища сохранились в том же виде!

Первым делом, после того, как я основался в этой комнате, было послать в Гросбуа за моими скудными пожитками, с которыми я высадился в ту дождливую бурную ночь. Немедленно же мне пришлось заняться туалетом, потому что после милостивого приема Императора и уверенности в приеме меня к нему на службу, я обязательно должен был исправить свой гардероб настолько, чтобы не компрометировать себя в глазах богато одетых офицеров и придворных, окружавших Наполеона. Все знали, что Наполеон старался одеваться возможно скромнее и вообще не обращал внимания на свой костюм, но вне сомнения также, что даже при той пышности, которая царила при дворе Бурбонов, роскошь костюмов не имела такого значения, как теперь для человека, стремившегося сохранить за собою милость Императора.

На пятый день утром я получил от Дюрока, бывшего камергером двора, приглашение прибыть в лагерь, где я мог рассчитывать на место в экипаже Императора, отправляющегося в Пон-де-Брик, где должны были представить меня императрице. Приехав в лагерь, я прошел через обширную палатку, игравшую роль передней, а затем Констан впустил меня в следующую комнату, где Император, стоя спиной к камину, поочередно грел свои ноги. Талейран и Бертье стояли тут же в ожидании распоряжений, а де Меневаль, секретарь, сидел за письменным столом.

— А, мсье де Лаваль,— сказал Император, приветливо кивая мне головой,— имеете ли вы какие-нибудь известия от вашей очаровательной кузины?

— Нет, Ваше Величество,— ответил я.

— Боюсь, что ее усилия будут тщетны. Я от души желаю ей успеха, потому что совершенно нет оснований опасаться этого ничтожного поэта, Лесажа, тогда как тот, другой,— очень опасный человек. Но, всё равно, пример должен быть показан на ком-нибудь!

Постепенно стемнело, и Констан появился, чтобы зажечь огонь, но Император просил не делать этого.

— Я люблю сумерки,— сказал он. — За ваше долгое пребывание в Англии, мсье де Лаваль, вы, я думаю, тоже привыкли к тусклому свету. Я полагаю, что разум этих обитателей острова так же тяжел, как их туманы, если судить по той чепухе, которую они пишут про меня в своих противных газетах!

С нервным жестом, обыкновенно сопровождавшим внезапные вспышки гнева, он схватил со стола лист последней лондонской газеты и бросил его в огонь.

— Издатель! — вскричал он тем же сдавленным голосом, каким вел свое объяснение с провинившимся адмиралом в первый момент нашей встречи. — Кто он такой? Чернильная душа, несчастный голодный писака! И он смеет рассуждать, как имеющий большую власть в Европе. Ох, как надоела мне эта свобода печати! Я знаю, многие желают установить ее у нас в Париже, в числе их и вы, Талейран! Я же считаю, что не нужно вовсе никаких газет, кроме «Монитёра» [«Вестник»], через который правительство может сообщить свои решения народу.

— Остаюсь при особом мнении, Ваше Величество,— сказал министр. — По-моему, лучше иметь открытых врагов, чем бороться со скрытыми, да и к тому же безопаснее проливать чернила, чем кровь! Что за беда, если ваши враги будут злословить о вас на страницах газет,— они ведь бессильны против вашей стотысячной армии!

— Та, та, та! — вскричал нетерпеливо Император. — Можно подумать, что я получил свою корону от моего отца, бывшего до меня императором! Но, если бы это даже было так, это всё равно не удовлетворило бы газеты. Бурбоны разрешили открыто критиковать себя, и к чему это привело их? Могли ли они воспользоваться своей швейцарской гвардией, как я воспользовался своими гренадерами, чтобы произвести переворот 18-го брюмера? Что сталось бы с их драгоценным Национальным собранием? В это время одного удара штыка в живот Мирабо было бы совершенно довольно, чтобы всё перевернуть вверх дном и окончательно изменить ход вещей. Впоследствии только благодаря нерешительности погибли король и королева и была пролита кровь многих невинных людей.

Он опустился в кресло и протянул свои полные, обтянутые белыми рейтузами ноги к огню. При красноватом отблеске потухавших угольев я смотрел на это бледное красивое лицо, лицо сфинкса, лицо поэта, философа: как трудно в нем было предположить безжалостного честолюбца-солдата! Я слышал мнение, что нельзя найти двух портретов Наполеона, похожих один на другой, потому что каждое душевное настроение совершенно изменяло не только выражение, но и черты его лица. В молодости, когда это лицо еще не обрюзгло и не одряхлело, оно было самым красивым из тех лиц, которые я когда-либо встречал в течение моей долгой жизни!

— Вы не склонны к мечтательности и не способны создавать себе иллюзий, Талейран,— сказал он. — Вы всегда практичны, холодны и циничны. Я не таков. Сплошь и рядом эти сумерки, как сейчас вот, или рокот моря действуют на мое воображение, и оно начинает тогда работать. Тот же эффект на меня производит и музыка, особенно постоянно повторяющиеся мотивы, какие встречаются в пьесах Пассаниэлло. Под их влиянием на меня нисходит вдохновение, мои идеи становятся шире, мои стремления охватывают новые горизонты. В такие минуты я обращаю свои мысли к востоку, к этому кишащему людьми муравейнику; только там можно чувствовать себя великим! Я возобновляю мои прежние мечты. Я думаю о возможности вымуштровать эти массы людей, сформировать из них армию и вести их на восток. Если бы я мог завоевать Сирию, я, без сомнения, привел бы этот план в исполнение, и, таким образом, судьба целого мира решилась бы со взятием Сен д’Акра! Положив Египет к своим ногам, я стал уже детально разрабатывать план завоевания Индии, и всегда в этих грёзах я представлял себя едущим на слоне с новым, сочиненным мною кораном в руке. Я слишком поздно родился. Быть всемирным завоевателем мог только тот, в ком было присутствие божественности. Александр объявил себя сыном Юпитера, и никто не сомневался в этом. Но теперь время далеко ушло вперед, и люди утратили их былую способность увлекаться. Что бы произошло тогда, если бы я объявил подобные притязания? Мсье де Талейран первый стал бы посмеиваться в кулак, а парижане разразились бы градом пасквилей на стенах!

Наполеон не замечал нас и не обращался ни к кому из нас, а просто высказывал вслух свои мысли, самые фантастичные, самые чудовищные!

Это было именно то, что он называл «Оссианство» [Ossianising], потому что при этом он всегда вспоминал дикие, неясные сны и мечты Оccиaна, поэмы которого имели для него какое-то особенное обаяние.

Де Меневаль рассказывал мне, что иногда Император говорит о своих сокровеннейших мечтах и стремлениях его души, а его придворные, стоя вокруг него, в молчании ожидают, когда он от этих бредней вернется к своей обычной практической сметке.

— Великий правитель должен быть законом для всех,— продолжал Наполеон. — Мало уметь пользоваться саблей, нет, нужно управлять душами людей, а не их телами. Султан, например, глава их веры и армии. Многие из римских императоров обладали тою же властью, и мое положение не будет вполне упрочено, пока я не достигну того же. А в настоящее время в Франции в тридцати провинциях папство могущественнее меня! Только подчинив себе весь мир, можно достичь истинного мира и тишины. Только тогда, когда власть над миром перейдет в руки Европы и центр ее будет в Париже, а остальные правители будут получать корону из рук Франции,— только тогда восстановится нарушенная тишина! Если могущество и власть одного сталкиваются лицом к лицу с могуществом и властью других, то это неизбежно ведет к борьбе, пока одна из сторон не признает себя побежденной.

«Географическое положение Франции в центре всех держав, ее богатство, ее история,— всё указывает, что именно Франция должна быть этим центром, управляющим другими и регулирующим их взаимоотношения. И в самом деле, Германия разделилась на отдельные части. Россия — страна варваров. Англия представляет собою незначительный по величине остров. Таким образом, остается только Франция!

Внимая этим речам, я невольно убеждался в правоте моих друзей в Англии, говоривших, что спокойствие не восстановится до тех пор, пока будет жив этот маленький тридцатишестилетний армиллерист.

Наполеон сделал несколько глотков кофе, стоявшего на маленьком столике около него. Затем он снова вытянулся в кресле и, склонив подбородок на грудь, грустно устремил свои взоры на красноватый отблеск огня.

— Если бы всё это осуществилось,— продолжал он,— все правители Европы явились бы к императору Франции, чтобы составить его свиту при коронации! Каждый из них был бы обязан иметь свой дворец в Париже; пространство, занятое дворцами, тянулось бы на несколько миль! Вот какие у меня планы насчет Парижа, конечно, если он окажется их достойным! Но я не люблю Париж, и парижане платят мне тем же! Они не могут простить мне, что я некогда повел своих солдат против Парижа! Они знают, что я и впредь не остановлюсь перед этим. Я заставил их удивляться и бояться меня, но я никогда не мог добиться их любви. А между тем я много сделал для них! Где сокровища Генуи, картины и статуи Венеции и Ватикана? Всё это в Лувре! Добыча моих побед обогатила Париж и послужила к украшению его. Но им нужны перемены, нужен шум побед. Они преклоняются сейчас передо мною, встречают меня с обнаженными головами, но парижане не задумаются приветствовать меня кулаками, если я не дам им нового повода для восхищения и удивления мною. Когда долгое время всё было спокойно, я должен был предпринять постройку Дома Инвалидов и этим развлек их на некоторое время. Людовик XIV дал им войны. Людовик XV — доблестных волокит и придворные скандалы. Людовик XVI не создал ничего нового и за это был гильотинирован! Вы помогли мне ввести его на эшафот, Талейран!

— Нет, Ваше Величество, по своим убеждениям я всегда был умеренным! 

— Однако вы не сожалели о его гибели.

— Да, это верно, но только потому, что вы заняли его место, Ваше Величество!

— Ничто не могло бы остановить меня, Талейран! Я рожден, чтобы быть высшим над всеми. Со мной это всегда было так. Я помню, когда мы составляли условия мира в Кампо-Формио, я был совсем еще молодой генерал, и вот, когда императорский трон стоял в палатке штаба, я быстро вошел по ступеням и сел на него. Я не мог себя принудить думать, что есть что-нибудь выше меня! Я всегда сердцем угадывал свою будущность. Даже в то время, когда я с моим братом Люсьеном жил в крохотной каморке на несколько франков в неделю, я знал, что придет день, когда я достигну императорской власти! А ведь тогда я не имел оснований надеяться на блестящую будущность. В школе я не отличался способностями, шел сорок вторым учеником из пятидесяти восьми. Я всегда был способен к математике, но этим все мои способности и ограничивались. Надо правду сказать, что я всегда предавался грезам, в то время как другие работали. Казалось, ничто не могло бы развить мое честолюбие, тем более что по наследству от отца мне достался только хороший катар желудка!