Где-то около полтора тысяч лет назад, когда религия, насколько я могу судить, была более жизнеутверждающей, не было никаких церквей и священнослужителей; но религиозные догмы занимали в жизни любого человека непостижимо большое место. Позднее появились и церкви, и священнослужители, чтобы сохранить явно приходившее в упадок религиозное сознание. Прошло еще немного времени, и за несколько столетий до Промышленной Революции организованная религия настолько подчинила себе наиболее цивилизованные народы, что три четверти их национального дохода тратилось на содержание религиозных учреждений. Более того, рабочий люд, вкалывавший на собственников за мизерную зарплату, большую часть своих жалких грошей отдавал священникам и жил еще беднее, чем мог бы.

Развитие науки и промышленности привело к одной из тех внезапных и отмеченных крайностями революций в образе мышления, которые были так характерны для «Других Людей». Почти все церкви были разрушены или временно отданы фабрикам и музеям индустриализации. Атеизм, впоследствии подвергшийся преследованиям, тогда был в большой моде. Все лучшие умы стали агностиками. Однако по прошествии определенного времени, по всей видимости, придя в ужас от материалистической цивилизации, гораздо более циничной и вульгарной, чем наша, – наиболее развитые народы стали снова обращаться к религии. Естественные науки были обоснованы с духовной точки зрения. Были вновь освящены старые церкви, а новых понастроили так много, как у нас кинотеатров. И действительно, новые церкви скоро стали выполнять функции кинотеатров, бесконечно показывая кинокартины, представлявшие собой мастерски приготовленную смесь из оргий и религиозной пропаганды.

Ко времени моего визита на эту планету, церкви вернули себе утраченное влияние. Одно время конкуренцию им составляло радио, но они сумели поглотить и его. Они по-прежнему отказывались транслировать «непорочную связь», отчего это ощущение приобрело еще большую престижность, – люди решили, что оно слишком духовно, чтобы его передавать по волнам эфира. Впрочем, наиболее прогрессивные церковники согласились с тем, что если создать всемирную систему «радиоблаженства», то эту проблему можно было бы решить. Коммунисты, тем временем, упорствовали в своем отрицательном отношении к религии. Но в двух крупных коммунистических странах официальное «безбожие» стало во всем походить на религию, за исключением названия. У него были свои учреждения, свои священнослужители, свои ритуалы, своя мораль, своя система отпущения грехов, свои метафизические доктрины, которые, несмотря на весь их ярый материализм, являлись, тем не менее, суевериями. А вкус и запах божества были заменены вкусом и запахом пролетариата.

Стало быть, религия была по настоящему значительной силой в жизни всех народов этой планеты. Но в их набожности было нечто озадачивающее. В определенном смысле она была искренней и даже имела благотворное воздействие: в отношении маленьких личных искушений и устоявшихся нравственных норм «Другие Люди» вели себя куда достойнее моих собратьев. Но я обнаружил, что типичный современный «Другой Человек» проявляет добросовестность только в стандартных ситуациях. При этом у него наблюдается странное отсутствие подлинной нравственной душевности. Поэтому, несмотря на большую (в сравнении с нами) житейскую щедрость и склонность к завязыванию ни к чему не обязывающих дружеских отношений, здешние жители с чистой совестью «промывали мозги» другим людям, причем самыми изощренными методами. Чувствительные личности должны были быть постоянно начеку. Подлинная близость и взаимное доверие были хрупким и редким видом отношений. В этом живущем такой страстной общественной жизнью мире, одиночество неотступно следовало за духом. Люди постоянно «общались», но до истинного общения дело так и не доходило. Каждый приходил в ужас от перспективы остаться наедине с самим собой; но в компании, несмотря на дружескую атмосферу, эти странные существа оставались такими же далекими друг от друга, как звезды на небе. Ибо каждый искал глазами глаза соседа, чтобы увидеть в них свое отражение. Больше он ничего не видел, а если и видел, то это приводило его в гнев и ужас.

К моменту моего посещения в религиозной жизни «Других Людей» появилась еще одна ошеломляющая особенность. Хотя все были очень набожными, и любое богохульство воспринималось с ужасом, – отношение к божеству было торгашеским. Люди считали, что вкус и запах божества можно приобрести с помощью денег или соблюдения ритуала. Более того, – Бог, которому они возносили молитвы на прекрасном и трогательном языке древности, – воспринимался либо как строгий работодатель или же как снисходительный отец, либо, как физическая энергия в чистом ее виде. А венцом этого вульгарного отношения было убеждение, что еще никогда раньше религия не была настолько широко распространена и настолько мудра. Почти все соглашались с тем, что только сейчас учения пророков древности понимались именно в том смысле, какой в них заложили сами пророки. Современные писатели и радиокомментаторы утверждали, что они переписывают древние рукописи в соответствии с потребностями просвещенных верующих, живущих в Век Научной Религии (название придумали они сами).

И все же, я часто чувствовал, что за благодушием, характерным для цивилизации «Других Людей» накануне всемирной войны, скрывается какое-то смутное беспокойство. Конечно, как и на моей планете, подавляющее большинство людей занималось только своими делами и было поглощено только своими частными интересами. Люди были слишком заняты заработками, женитьбами, воспитанием детей, извлечением максимальной выгоды из отношений друг с другом, чтобы тратить время на возвышенные размышления о смысле жизни. И все же они часто производили впечатление человека, забывшего что-то очень важное и отчаянно пытающегося вспомнить, что именно он забыл. Они также напоминали стареющего проповедника, произносящего зажигательные речи, уже не совсем ясно понимая их смысл. Я все сильнее начинал подозревать, что, несмотря на все достижения этой расы, сейчас она живет идеями давно минувших времен и пользуется концепциями, сути которых уже не в состоянии понять. Она громогласно молится идеалам, стремиться к которым у нее нет никакого желания, и подчиняется системе ценностей, многие из которых пригодны только для разумных существ, отличающихся меньшей черствостью характера. Я подозревал, что эта самая система ценностей была создана расой, обладавшей не только более высоким (в сравнении с нынешними «Другими Людьми») разумом, но и большей способностью к истинному общению. Эта система явно основывалась на предположении, что все люди являются добрыми, разумными и обладающими самодисциплиной существами.

Я часто задавал Бваллту вопросы на эту тему, но он всегда уходил от ответа. Следует помнить, что хотя я и имел доступ ко всем его мыслям, но только до тех пор, пока у него не возникало желания скрыть их от меня. Сделав особое усилие, он всегда мог «уединиться». Я уже давно подозревал, что он что-то скрывает от меня, когда, наконец, он рассказал мне странную и трагическую историю.

Это было через несколько дней после того, как столица его страны подверглась бомбардировке. Глазами Бваллту, сквозь стекла его противогаза, я увидел последствия бомбардировки. Самой бомбардировки мы не видели, но попытались вернуться в город, чтобы принять участие в спасательных работах. Сделать можно было немного. От пылающего центра города по прежнему шел такой жар, что мы не смогли продвинуться дальше первых улиц пригорода. Даже и эти улицы были завалены обломками разрушенных зданий. Тут и там, из-под битого кирпича торчали обугленные и раздавленные человеческие тела. Большая часть населения была погребена под руинами. На открытых пространствах лежали тела людей, погибших от ядовитого газа. Команды спасателей в бессилии метались от руины к руине. В просветах между тучами дыма изредка появлялось Другое Солнце, а иногда даже и дневная звезда.

Побродив некоторое время среди руин и не найдя никого, кому могла бы понадобиться помощь, Бваллту присел отдохнуть. Похоже, что расстилавшиеся вокруг нас руины города «развязали ему язык», если конечно таким выражением можно определить ту неожиданную откровенность его мыслей обращенных ко мне. Я сказал что-то насчет удивления, с которым будущие поколения будут оглядываться на это безумное разрушение. Он вздохнул в своем противогазе и сказал: «Скорее всего, моя несчастная раса уже обрекла себя на неотвратимую гибель». Я возразил: хотя это далеко не последний разрушенный город, но день возрождения обязательно придет, раса, наконец, преодолеет этот кризис и начнет подниматься от вершины к вершине. Вот тогда Бваллту и поведал мне эту странную историю, которую, по его словам, он часто порывался рассказать мне, но каждый раз что-то сдерживало его. Хотя у многих ученых и исследователей современного мирового сообщества уже возникли смутные подозрения насчет истины, вся правда была известна лишь очень немногим людям, в том числе и ему.

Он сказал, что населяющие эту планету виды явно подвержены каким-то странным и давно сформировавшимся флуктуациям природы, длящимся примерно двадцать тысяч лет. Этот величественный ритм духа проявляется в любой расе любой климатической зоны, причем во всех одновременно. Причина его неизвестна. Было похоже, что планета подвергается мощному воздействию, которое, возможно, исходит из какой-то одной точки, но быстро распространяется по всей территории «Другой Земли». Совсем недавно один, далеко продвинувшийся в своих исследованиях ученый, предположил, что это явление может быть связано с колебаниями интенсивности «космических лучей». Исследования геологов показали, что такие колебания космического излучения действительно имеют место, и связаны они, вероятно, с изменениями в группе молодых звезд, расположенных по соседству с планетой. Предположение, что психологический и астрономический ритмы совпадают, по-прежнему вызывало сомнения. Но имелось немало доказательств того, что в моменты наибольшей интенсивности излучения человеческий дух приходил в наибольший упадок.

Бваллту эта теория не убедила. Он вообще был склонен считать, что причины ритмичных взлетов и падений человеческого духа следует искать гораздо ближе. Как бы то ни было, но почти ни у кого не вызвал сомнений тот факт, что в прошлом цивилизация неоднократно достигала высокого уровня развития, и каждый раз, под воздействием какой-то мощной силы, человечество «теряло голову». В провалах между этими огромными волнами «Другой Человек» опускался до такого состояния умственной и духовной тупости, какого моя раса не ведала с тех времен, когда стала собственно человеческой расой. Но на гребне волны сила человеческого разума, нравственные устои и духовное провидение поднимались на такую высоту, какую мы бы назвали сверхчеловеческой.

Вновь и вновь раса проходила стадию дикости, затем варварской цивилизации и, наконец, достигала повсеместного расцвета и торжества разума. Целые народы одновременно демонстрировали способность к щедрости, самопознанию, самодисциплине, бесстрастному и глубокому мышлению, и чистому религиозному чувству.

В течение нескольких столетий мир представлял собой сообщество свободных и счастливых государств. В подавляющем своем большинстве, человеческие существа отличались беспрецедентной ясностью мышления и способностью объединяться для борьбы с социальной несправедливостью и преступлениями против личности. Вооруженные мудростью предков и живущие в благоприятной окружающей среде, целые поколения трудились над построением всемирного сказочного государства просвещенных людей.

Потом начинался закат. Золотой век сменялся веком серебряным. Титаны мысли, живущие достижениями прошлого, либо блуждали в хитросплетениях собственных теорий, либо, истощив свой потенциал, впадали в обыкновенное невежество. Одновременно начинался упадок нравственности. Люди в целом становились менее искренними, менее склонными к самосовершенствованию, менее чувствительными к нуждам друг друга, в общем, менее способными к общению. Социальную систему, эффективную при условии определенного уровня гуманизма в обществе, начинали расшатывать несправедливость и коррупция. Тираны и тиранические олигархии принимались за уничтожение гражданских свобод. Ненависть угнетенных классов была для них хорошим оправданием. И если материальных благ цивилизации могло хватить на несколько веков, даже при постепенном их сокращении, то пламя духа превращалось в маленькую искорку, тлеющую в нескольких отшельниках. А затем наступало время обыкновенного варварства, после чего следовало падение в пропасть дикости.

Было похоже на то, что недавние волны подняли человечество на большую высоту, чем волны «геологического» прошлого. По крайней мере, некоторые антропологи убедили себя в этом. Существовало твердое убеждение, что нынешний взлет цивилизации был самым величественным, что лучшее было все еще впереди, что поднятая на невиданную высоту наука поможет уберечь мышление расы от циклических кризисов.

Не было никаких сомнений в том, что род человеческий пребывал ныне в исключительном состоянии. Ни в каких письменных исторических источниках нельзя было найти упоминания о более развитой в научном и техническом отношении цивилизации. Если судить по фрагментарным остаткам материальной культуры прошлого цикла, то техническая мысль не поднялась в нем выше уровня примитивных машин, сравнимых лишь с нашей техникой середины девятнадцатого столетия. Существовало убеждение, что промышленные революции, имевшие место в циклах, предшествовавших предпоследнему, затормозились на еще более ранних стадиях.

Хотя большинство современных интеллектуалов пришло к выводу, что лучшее все еще впереди, Бваллту и его друзья были убеждены, что гребень волны был пройден много веков тому назад. Разумеется, большинству людей предшествовавшее войне десятилетие казалось эпохой наивысшего расцвета цивилизации. С их точки зрения «цивилизация» и «механизация» были почти синонимами, а такого уровня механизации человечество еще никогда не достигало. Наука принесла неоспоримые плоды. В отличии от своих предшественников, преуспевшие в жизни люди наслаждались большим комфортом, более крепким здоровьем, более привлекательной внешностью, более долгой молодостью. К их услугам была настолько обширная и сложная система технических знаний, что в ней до мельчайших подробностей уместились все знания, накопленные человечеством. Более того, развитие средств связи позволило всем народам находиться в постоянном контакте друг с другом. Радио, кинематограф, звукозапись стирали национальные особенности. За этими обнадеживающими признаками трудно было разглядеть, что человеческая конституция, хоть внешне и окрепла в результате улучшения условий жизни, внутренне же была менее стабильной, чем прежде. Наблюдался медленный, но уверенный рост разрушительных болезней. В особенности, увеличилось количество заболеваний нервной системы, имевших теперь более серьезные последствия. Циники поговаривали, что больниц для душевнобольных скоро будет даже больше, чем церквей. Но на них смотрели как на шутов. Почти все сходились во мнении, что несмотря на войны, экономические проблемы и социальные потрясения, все идет хорошо и будет идти еще лучше.

Бваллту был уверен в ошибочности подобных взглядов. Я подозревал, что у него были неопровержимые доказательства повсеместного падения среднего уровня мышления и нравственности. Падение это, по всей видимости, должно было продолжаться. Раса уже жила своим прошлым. Все великие плодотворные идеи современного мира родились много столетий тому назад. За это время эти идеи действительно претворились в жизнь и изменили мир. Но ни один из достигнутых блестящих результатов не имел ничего общего с той невероятно мощной и всеобъемлющей интуицией, изменившей в прошлом весь образ мышления человечества. Бваллту признавал, что за последние годы было сделано множество революционных научных открытий, но, по его словам, ни одно из них не являлось принципиально новым. Все они представляли собой комбинации из уже известных достижений. Научный метод, изобретенный несколько столетий тому назад, был настолько плодотворным, что мог приносить богатый урожай еще в течение нескольких столетий и в том случае, если им пользовались люди, неспособные даже на незначительную оригинальность.

Но падение уровня мышления по-настоящему ощущалось не столько в научной сфере, сколько в области нравственности и практической деятельности. С помощью Бваллту, я, до определенной степени, сумел оценить потрясающую литературу давно минувших веков, того периода, когда искусство, философия и религия процветали во всех странах; когда каждый народ изменил общественный и политический строй, чтобы добиться свободы и процветания для каждого члена общества; когда все государства проявили мужество и поочередно разоружились; они поставили на карту свое существование, но пожинали мир и благоденствие, когда полиция была распущена, а тюрьмы переоборудованы под библиотеки и учебные заведения; когда оружие и даже дверные замки стали лишь музейными экспонатами; когда четыре мировых религии этой планеты открыли свои тайны, отдали свои богатства беднякам и возглавили успешное движение за всеобщее единение; когда священнослужители занялись сельским хозяйством, ремеслами, преподаванием, как и подобает истинным и скромным приверженцам новой религии, которой не требуются священники, молитвы, выраженное словами поклонение, и Богом которой является идея всемирного единства.

Прошло около пяти веков, и замки, ключи, оружие, а также политические доктрины начали постепенно возвращаться. От золотого века остались только очаровательная и фантастическая идея, да набор определенных принципов. К сожалению, эти принципы трактовались уже неправильно, но они все же продолжали оказывать положительное влияние на смятенный мир.

Ученые, связывавшие падение уровня мышления с интенсивностью космического излучения, утверждали: если бы раса создала науку на несколько столетий раньше, когда у нее в запасе был больший период наивысшего подъема сил, то все было бы хорошо. Она быстро справилась бы с присущими индустриальной цивилизации социальными проблемами. Она создала бы не «средневековую», а высоко механизированную «утопию». Она, скорее всего, справилась бы с чрезмерно интенсивным космическим излучением и тем самым предотвратила падение уровня мышления. Но наука была создана слишком поздно.

У Бваллту на этот счет было другое мнение. Он полагал, что падение уровня мышления связано с каким-то фактором, присущим самой человеческой природе. Он был склонен считать, что наука, вроде бы изменившая к лучшему окружающую среду, невольно создала обстановку, неблагоприятную для духовного здоровья человека. Он не притворялся, что знает, в чем именно заключалась причина катастрофы: в увеличении количества искусственной пищи, в увеличении нервного напряжения, во вмешательстве в процесс естественного отбора, в менее строгом воспитании детей и т. д. Возможно, причину нельзя было искать среди этих сравнительно недавно возникших факторов; ибо были все основания полагать, что падение уровня мышления началось еще на заре века науки, если не раньше. Может быть, «гниение» пошло от какого-то фактора, присущего самому золотому веку. Может быть, предположил Бваллту, это подлинное сообщество людей само приготовило себе отраву, поскольку молодое поколение, выросшее в этом совершенном обществе, в этом настоящем «Царстве Божьем на Земле», неизбежно должно было взбунтоваться и потянуться к нравственной и интеллектуальной лени, к романтическому индивидуализму и откровенному греху. Если такое мировоззрение пускало корни, то развитие науки и техники в обществе только способствовало его нравственному разложению.

Незадолго до того, как я покинул «Другую Землю», один геолог обнаружил среди ископаемых диаграмму очень сложного радиоприемника. Это была литографическая пластина, изготовленная примерно десять миллионов лет тому назад. От создавшего ее высокоразвитого общества не осталось других следов. Это открытие потрясло разумный мир. Но он очень быстро успокоил себя теорией, гласившей, что много миллионов лет тому назад какие-то «нечеловеческие» и менее стойкие существа создали цивилизацию, просуществовавшую очень недолгое время. Все согласились с тем, что если человек достиг таких высот цивилизации, то он-то с них никогда не свалится.

С точки зрения Бваллту, человечество, время от времени, взбиралось на одну и ту же высоту, но только для того, чтобы быть низвергнутым с нее каким-то скрытым аспектом своих собственных достижений.

Когда среди руин своего родного города Бваллту выдвинул эту теорию, я высказал предположение, что когда-нибудь, пусть даже и не сейчас, но человечество преодолеет эту критическую точку своего развития. Тогда Бваллту заговорил о вещах, которые, свидетельствовали о том, что мы похоже присутствуем при последнем акте этой долгое время повторявшейся драмы с предопределенным концом.

Ученые уже установили, что из-за слабой гравитации на их планете, ее и без того скудная атмосфера неуклонно продолжала сокращаться. Рано или поздно, но человечество должно было заняться проблемой ликвидации постоянной утечки драгоценного кислорода. Доселе жизнь на планете успешно адаптировалась к прогрессирующему разрежению атмосферы, но физиология человека уже достигла пределов адаптации. Если в ближайшее время утечка не будет ликвидирована, раса неминуемо исчезнет. Надежда была только на то, что решение этой проблемы будет найдено до начала следующей эпохи варварства. Но надежда эта была очень и очень слабой. А война окончательно с ней покончила, отбросив науку на столетие назад как раз тогда, когда ослабевала сама человеческая природа. А она уже и не могла найти в себе сил для решения этой сложнейшей проблемы.

Мысль о неотвратимо надвигавшейся на «Другое Человечество» катастрофе пробудила во мне ужасные сомнения насчет вселенной, в которой могло произойти нечто подобное. Идея гибели целого мира разумных существ не была мне в новинку, но есть большая разница между абстрактной возможностью и реальной, неизбежной опасностью.

На своей родной планете, всякий раз, когда меня ужасала тщетность полной страданий жизни отдельных личностей, я утешался мыслью, что общее неосознанное стремление человечества к прекрасному приведет все-таки к постепенному, но величественному пробуждению человеческого духа. Эта надежда – нет, эта уверенность была моим единственным утешением. Но сейчас я видел, что не существовало никаких гарантий подобного триумфа духа. Похоже, что вселенная или ее Создатель были равнодушны к судьбам миров. Конечно, нельзя было не согласиться с тем, что борьба, страдания и потери – бесконечны; более того, они необходимы, поскольку являются той самой почвой, на которой произрастает дух. Но чтобы вся борьба была изначально бесполезна, чтобы весь мир разумного духа должен был неминуемо пасть! Такое положение вещей следовало считать абсолютным злом. Моему объятому ужасом разуму представилось, что Создатель Звезд есть Ненависть.

Бваллту со мной не согласился. «Даже если Сила уничтожит нас, – сказал он, – то кто мы такие, чтобы осуждать ее? С таким же успехом бесплотное слово может осуждать произнесшего его оратора. Может быть Сила использует нас в своих собственных высших целях, использует нашу силу и нашу слабость, наше счастье и наше горе, складывая их в непостижимую для нас и прекрасную схему». Но я возразил: «Какая схема может оправдать подобную тщетность бытия? И как же это нам не быть судьями? И в соответствии с чем же нам судить, как не со светом наших сердец, с которым мы судим самих себя? Низко будет восхвалять Создателя Звезд, зная, что он настолько черств, что его не волнует судьба созданных им миров». На какое-то время в мозгу Бваллту воцарилась тишина. Затем он поднял глаза к небу, стараясь отыскать среди туч дыма дневную звезду. А потом его разум обратился ко мне со следующими словами: «Если бы он спас все миры, но при этом мучил бы одного человека, ты бы простил его? Или же если бы он проявил жестокость только к одному несмышленому ребенку? Что ему до нашей боли, до наших поражений? Создатель Звезд! Хорошее название, хоть мы понятия не имеем, что оно значит. О, Создатель Звезд, даже если ты уничтожаешь меня, я должен тебя восхвалять! Даже если ты терзаешь самых близких мне людей, даже если ты терзаешь и бессмысленно уничтожаешь все созданные тобою очаровательные миры, эти маленькие плоды твоего воображения, – я должен восхвалять тебя! Даже если ты поступаешь именно так, ты прав. Я могу ошибаться, но ты – никогда».

Он еще раз окинул взглядом разрушенный город и продолжил: «И если, все-таки, Создателя Звезд не существует, если масса галактик вдруг взяла и стала существовать сама по себе, даже, если этот наш маленький мерзкий мир является единственным местом обитания духа и он обречен, то я все равно должен вознести хвалу. Но если не существует никакого Создателя Звезд, то чему же мне возносить хвалу? Я не знаю. Я бы назвал эту Силу острым вкусом жизни. Но сказать только это, значит сказать слишком мало».

ГЛАВА 4

Снова в пути

Должно быть я провел на «Другой Земле» несколько лет, то есть гораздо дольше того, что я запланировал, когда впервые повстречал крестьянина, бредущего по проселочной дороге. Очень часто мне хотелось вернуться домой. С болью и тревогой я частенько думал о том, как там живут близкие мне люди и какие перемены ждут меня, если я, конечно, вернусь. К моему удивлению, несмотря на массу совершенно новых переживаний, связанных с пребыванием на «Другой Земле», мысли о доме неотвязно преследовали меня. Мне казалось, что с того времени, как я сидел на холме и разглядывал огни пригородных улиц, прошла всего лишь минута. Между тем прошло уже несколько лет. Дети, наверное, изменились так, что и не узнать. А их мать? Как она там?

Своим долгим пребыванием на «Другой Земле» я был, отчасти, обязан Бваллту. Он и слышать не хотел о моем «отъезде» до тех пор, пока мы по-настоящему не поймем друг друга и наши миры. Я постоянно стимулировал его воображение, чтобы он как можно яснее представил себе жизнь нашей планеты, и он нашел ее такой же прекрасной и нелепой, какой я считал жизнь на его Земле. Вообще-то, он совсем не торопился согласиться с тем, что его мир был в целом значительно нелепей моего.

Потребность в объективной информации была не единственной причиной, из-за которой я привязался к Бваллту. Мы с ним очень подружились. В самом начале наших отношений у нас с ним бывали стычки. Хотя мы оба были цивилизованными человеческими существами и всегда старались вести себя вежливо и с достоинством, наша столь сильная близость иногда утомляла. Например, я находил весьма утомительной его страсть к вкусовому изящному искусству. Он, бывало, часами сидел и перебирал своими чувствительными пальцами соответствующим образом заряженные струны, чтобы уловить вкусовые аккорды, представлявшие для него сложную форму возвышенного символизма. Поначалу я был заинтригован, а потом и сам стал получать эстетическое удовольствие. Несмотря на его терпеливую помощь, на этой ранней стадии я не мог сразу и полностью воспринять эстетику вкуса. Рано или поздно, но я от этого уставал. Кроме того, меня раздражала его потребность во сне. Поскольку я сам был бесплотен, то такой потребности не ощущал. Конечно, я мог «отключиться» от Бваллту и побродить по миру в одиночестве; но очень часто я приходил в отчаяние от необходимости прервать какое-нибудь интересное дело, чтобы дать отдых телу моего «хозяина». С другой стороны, в первые дни нашего знакомства Бваллту возмущала моя способность смотреть его сны. Бодрствуя, он мог скрывать от меня свои мысли, но во сне был беспомощен. Конечно, очень скоро я научился удерживаться от соблазнов этой моей способности; а когда наша близость переросла во взаимное уважение, то он уже не стремился к «уединению».

Со временем мы оба стали исследовать жизнь отдельно друг от друга, значит упускать половину всего разнообразия оттенков. Ни один из нас не мог полностью доверять своему здравому смыслу и своим мыслям, если другой не подвергал их беспощадной, но, вместе с тем, дружеской критике.

Нам пришел в голову план, осуществление которого могло благотворно сказаться и на нашей дружбе, и на его интересе к моему миру, и на моей тоске по дому. Почему бы нам не попытаться вместе отправиться на мою планету? Я добрался сюда; почему бы нам вдвоем не пройти тот же путь в обратном направлении? Пожив какое-то время на моей планете, мы могли бы вместе отправиться в более длительное путешествие.

Для этого нам нужно было решить две очень важных задачи. Мы должны были в совершенстве овладеть техникой межзвездных путешествий, которой я овладел совершенно случайно и имел о ней очень сумбурное представление. Кроме того, по астрономическим картам «Других Людей» мы должны были каким-то образом определить местонахождение моей родной планетной системы.

Эта географическая, а вернее космографическая проблема оказалась неразрешимой. Как бы мне этого не хотелось, но я не мог представить себе никаких ориентиров. Наш план привел нас к потрясающему, а для меня ужасающему открытию. Я совершил путешествие не только в пространстве, но и во времени. Во-первых, высоко развитая астрономия «Других Людей» утверждала, что старые звезды, типа «Другого Солнца» и моего Солнца, были большой редкостью. Но астрономы моей Земли считали такой тип звезд самым распространенным в галактике. Как такое могло быть? И тогда я сделал еще одно потрясающее открытие: галактика, известная «Другим Астрономам», оказалась совершенно непохожей на галактику, которую я помнил по книгам наших астрономов. В отличие от нас», Другие Люди» считали великую звездную систему гораздо менее плоской. Наши астрономы считали, что она напоминает круглое пирожное, ширина которого в пять раз превышает его толщину. С точки зрения местных астрономов, она была больше похожа на булочку. Я сам часто поражался ширине и бесконечности протянувшегося над «Другой Землей» Млечного пути. Я был удивлен, что «Другие Астрономы» полагают, будто галактика содержит много газообразной материи, еще не сконцентрировавшейся в звезды. Нашим астрономам казалось, что галактика состоит почти из одних звезд.

Неужели я, сам того не подозревая, проделал гораздо более длинный путь, чем полагал, и на самом деле попал в какую-то другую и более молодую галактику? Возможно, что в тот период тьмы, когда вокруг меня исчезли все рубины, аметисты и бриллианты неба, я на самом деле мчался по межгалактическому пространству. Поначалу, это казалось единственным подходящим объяснением, но определенные факты вынудили нас отказаться от него в пользу еще более странного предположения.

Сравнив астрономию «Других Людей» с моими фрагментарными познаниями из нашей астрономии, я убедился, что весь известный «Другим Людям» космос галактик отличался от всего космосе галактик, известного нам. В среднем галактики были более округлыми, гораздо более газообразными и, по сути, более примитивными, чем они казались нам.

Более того, некоторые галактики располагались настолько близко к «Другой Земле», что были видны в форме полос яркого света даже невооруженным глазом. А местные астрономы доказали, что многие из этих так называемых «галактик» были гораздо ближе к «галактике-матке», чем любая из галактик, известная нашим астрономам.

Озарившая меня и Бваллту догадка действительно могла ошарашить. Все подтверждало то, что я каким-то образом совершил путешествие вверх по реке времени и высадился на берег далекого прошлого, когда звезды, в своем подавляющем большинстве, были молодыми. Потрясающая близость многих галактик, установленная «Другими Астрономами», могла быть объяснена только теорией «расширяющейся вселенной». Я очень хорошо знал, что эта смелая теория была незавершенной и вызывала много вопросов. Но, по крайней мере, в данном случае у меня было неопровержимое доказательство того, что в каком-то смысле она должна быть верной. В раннюю эпоху галактики должны были находиться ближе друг к другу. Не могло быть никаких сомнений в том, что я переместился в мир, который достиг человеческой стадии задолго до того, как моя родная планета была извлечена из матки Солнца.

Полностью осознав свою отдаленность во времени от родного дома, я вспомнил об одном факте, или, по крайней мере, его возможности, о чем я, как это ни странно, давно забыл: я ведь мог умереть. Теперь я отчаянно жаждал вернуться домой. Дом постоянно казался мне таким близким. Я видел его так отчетливо. Даже если расстояние до него могло измеряться парсеками и вечностями, он продолжал оставаться на расстоянии вытянутой руки. Конечно же, стоит мне только «проснуться», как я вновь окажусь на вершине нашего холма. Но проснуться я не мог. Глазами Бваллту я разглядывал карты звездного неба и страницы астрономических книг. Когда он поднял глаза, я увидел, что перед нами стоит карикатура на человеческое существо, с жабьим лицом, которое и лицом-то назвать было нельзя, с грудной клеткой птичьих размеров, «покрытой» только зеленым пушком. Из красных шелковых панталон торчали ноги-спицы, обтянутые зелеными шелковыми чулками. Это создание, которое на моей планете назвали бы просто «крокодилом», на «Другой Земле» считалось молодой и красивой женщиной. Да я и сам, глядя на нее благожелательными глазами Бваллту, посчитал эту женщину красивой. С точки зрения обитателя «Другой Земли», каждая черточка и каждый жест этой женщины говорили об ее уме. Если я ею восхищался, значит во мне, несомненно, произошли серьезные изменения.

Я утомил бы читателя, если бы принялся рассказывать об экспериментах, благодаря которым мы в совершенстве овладели искусством управляемого полета в межзвездном пространстве. Достаточно будет сказать, что после многих неудач, мы научились одним лишь усилием воли воспарять над планетой и перемещаться от звезды к звезде. Было похоже на то, что вместе мы путешествуем в космосе гораздо быстрее и точней, чем поодиночке. Наверное, слияние наших разумов укрепило нашу способность даже к перемещению в пространстве.

Было очень странно оказаться в глубинах космоса, окруженным только тьмой и звездами, и, в то же время, находиться в постоянном тесном контакте со своим невидимым спутником. Ослепительно сияющие фонари небес проносились мимо нас, а мы анализировали наши ощущения или обсуждали наши планы, или делились воспоминаниями о наших мирах. Иногда мы говорили на моем языке, а иногда – на его. Иногда слова вообще были не нужны, ибо его разум и мой были соединены потоком воображения.

Бесплотные межзвездные полеты наверняка являются самым волнующим видом спорта. Спорт этот – небезопасен; но мы скоро обнаружили, что опасность была скорее психологического, а не физического свойства. Ввиду нашей бесплотности столкновение с небесными объектами не могло причинить нам вреда. На ранней стадии нашего путешествия мы иногда по невнимательности врезались в какую-нибудь звезду. Разумеется, внутренняя температура звезды была невероятно высокой, но нам мешал только ослепительный свет.

А вот таившаяся в этом спорте психологическая опасность была велика. Вскоре мы обнаружили, что оторванность от земли, умственная усталость, страх – все вместе ослабляют нашу способность к передвижению. Не раз мы замирали в пространстве, словно брошенное командой судно на поверхности океана. Это состояние повергало нас в такой ужас, что мы никак не могли двинуться с места, пока, не испив чашу отчаяния до самого дна, не начинали смотреть на все равнодушно и с философским спокойствием.

Всего один только раз нам пришлось испытать еще более серьезную опасность – конфликт между моим и его разумом. Серьезные разногласия по поводу наших планов на будущее обрекли нас не только на неподвижность, но повергли в ужасное смятение ума. Мы утратили четкость восприятия. Мы стали жертвой галлюцинаций. Мы перестали связно мыслить. Проведя в таком состоянии горячечного бреда некоторое время, наполненное непреодолимым ощущением неминуемой гибели, мы вновь оказались на «Другой Земле»: Бваллту – во плоти, лежа на той самой кровати, с которой он и начал путешествие, а я – снова в виде бесплотной точки обзора, витающей где-то над поверхностью планеты. Оба мы пребывали в состоянии панического ужаса, выйти из которого нам удалось не сразу. Прошло немало месяцев, прежде чем мы возобновили нашу дружбу и приключения.

Только по прошествии длительного времени мы нашли объяснение этому болезненному инциденту. Видимо, его и мой разум достигли такого единства, что возникший конфликт напоминал скорее не спор между двумя разными индивидуумами, а раздвоение личности. Отсюда и его серьезные последствия.

Когда мы развили нашу способность к бесплотному полету, мы стали получать огромное наслаждение от беготни между звездами. Мы одновременно испытывали и радость полета, и радость скольжения. Время от времени, мы описывали огромные «мертвые петли» вокруг двух спутников «двойной звезды» исключительно ради удовольствия. Иногда мы надолго прекращали движение, чтобы вблизи понаблюдать за пребыванием и убыванием переменной звезды. Часто мы ныряли в плотную группу звезд и скользили между солнцами, словно машина, мчащаяся по ярко освещенным улицам ночного города. Часто мы проскакивали над волнующейся бледной поверхностью газа или между колеблющимися перьями протуберанцев. Иногда мы погружались в туман, чтобы оказаться в мире тусклого утреннего света. Иногда темные континенты пыли неожиданно поглощали нас, закрывая от нашего взгляда вселенную. Иногда, когда мы пересекали какой-нибудь «густонаселенный» район небес, какая-нибудь звезда неожиданно озаряла все вокруг себя своим фальшивым величием, превращаясь в «новую звезду». Поскольку такая звезда была окружена облаком несветящегося газа, то после ее взрыва мы видели увеличивающийся в размерах светящийся шар. Он был похож на растущий со скоростью света надувной шарик, свет которого отражался от окружающего газа, бледнея по мере продвижения.

Немало звездных спектаклей доставило нам удовольствие, когда мы легко, как ласточки, скользили между соседями «Другого Солнца». Это было в тот период, когда мы постигали искусство межзвездного полета. Овладев им в достаточной степени, мы пошли дальше, и научились перемещаться настолько быстро, что звезды впереди и позади нас становились цветным, как и во время моего первого невольного полета, а вокруг нас царила тьма. Более того, мы достигли того уровня духовного видения, который я достиг во время своего первого полета. На этом уровне капризы физического света уже не имели значения.

Однажды нас занесло к самой границе галактики. Перелетев ее мы оказались в пустоте. Звезд вокруг становилось все меньше и меньше. Находившееся за нами полушарие неба было заполнено слабыми огоньками, а впереди нас простиралась беззвездная тьма, если не считать нескольких очень удаленных друг от друга пятнышек света, – то ли разбросанных фрагментов галактики, то ли планетарных «субгалактик». Помимо них, во тьме можно было разглядеть только с полдюжины бледных точек, которые, как мы знали, представляли собой наиболее близкие из иных галактик.

Потрясенные этим зрелищем, мы надолго зависли в пустоте. Да, на нас произвела сильное впечатление расстилавшаяся перед нами «вселенная», с ее миллиардами звезд и, возможно, тысячами обитаемых миров. Мы осознали, что каждая точка на черном небе сама является другой такой «вселенной», и миллионы таких точек мы не видим, поскольку они невероятно далеки от нас.

Какое значение имели эти физические сложность и безграничность? Сами по себе они, несомненно, представляли абсолютную тщету и отчаяние. Но с благоговением и надеждой мы сказали себе, что они предполагают сложность, тонкость и разнообразие, неведомые в физическом мире. Только это могло оправдать их существование. Однако эта потрясающая перспектива не только вдохновляла, но и ужасала.

Подобно птенцу, впервые увидевшему огромный мир и испуганно юркнувшему назад в свой маленький домик, – мы выскочили из того маленького, сплетенного из звезд, гнезда, которое человек, столь долго и неверно, называл «вселенной». И тут же бросились назад в гостеприимные пределы нашей родной галактики.

Поскольку во время нашего путешествия мы столкнулись с многочисленными теоретическими проблемами, которые невозможно было решить без дальнейшего изучения астрономии, мы решили вернуться на «Другую Землю». Наши долгие поиски ее закончились ничем, и мы поняли, что окончательно сбились с пути. Все звезды были похожи одна на другую, за исключением тех немногих, которые в эту раннюю эпоху были такими же старыми и умеренно жаркими, как «Другое Солнце». Стремительно рыская по вселенной наугад, мы не нашли ни моей планеты, ни планеты Бваллту, ни другой солнечной системы. Разочарованные, мы снова неподвижно зависли в пустоте, чтобы поразмыслить над нашим положением. Куда ни глянь, – всюду было лишь загадочное небо цвета черного дерева, инкрустированное бриллиантами звезд. Какая же крупинка этой звездной пыли была «Другим Солнцем»? Как и положено небу ранней эпохи, оно все было исполосовано облачностями; но их формы ни о чем нам не говорили и не могли быть использованы в качестве ориентиров.

То, что мы заблудились среди звезд, не пугало нас. Наше приключение приводило нас в дикий восторг, и каждый старался морально поддержать друг друга. В ходе путешествия наша умственная деятельность активизировалась, и мой разум продолжал сливаться воедино с разумом Бваллту. Да, в большинстве случаев каждый из нас по-прежнему воспринимал другого, как отдельную личность; но наши воспоминания и свойства наших характеров настолько перемешались, что мы частенько забывали о том, что являемся двумя разными существами. Вряд ли можно считать двумя разными существами два бесплотных разума, занимающих одну и ту же точку обзора, обладающих одними и теми же воспоминаниями и желаниями, и зачастую в одно и то же время мысленно совершающими одни и те же поступки. И все же, как это ни странно, дальнейшее развитие этого тождества осложнялось ростом взаимного признания и упрочением дружеских отношений.

Взаимопроникновение наших разумов обогатило их не только в количественном, но и в качественном смысле, ибо каждый внутренне осознавал не только себя и своего напарника, но и существующую между ними полифоническую гармонию. Действительно, в определенном смысле союз наших разумов породил некий, не поддающийся точному определению, третий разум, пусть периодически и прерывающий свою деятельность, но обладающий более тонким сознанием, чем любой из его создателей в отдельности. Просто время от времени каждый из нас, а вернее, мы оба одновременно «просыпались» и обнаруживали, что являемся этим сверхдухом. Все ощущения каждого из нас обретали новое значение в свете ощущений другого; и два наших разума сливались в один новый, более проницательный и обладающий большим самосознанием разум. Войдя в это состояние обостренного сознания, мы, или, вернее, новое Я начинало тщательно исследовать психологическую возможность существования других типов существ и других разумных миров. Во время нашего нового взаимопроникновения я разобрался, какие черты моего характера и характера Бваллту изначально присущи духу, а какие являются случайным результатом воздействия того мира, в котором сформировывался каждый из нас. Эти усилия моего воображения очень скоро привели к рождению очень эффективного метода проведения космологических исследований.

Сейчас мы четче стали себе представлять то, о чем долго только догадывались. Во время моего предыдущего межзвездного путешествия, в результате которого я оказался на «Другой Земле», я неосознанно использовал два разных способа движения: способ бесплотного полета в пространстве и способ, который я буду называть «психическим притяжением». Последний заключался в телепатической проекции разума непосредственно в какой-то чужой мир, удаленный, как во времени, так и в пространстве, но умственно «настроенный» на разум путешественника в конкретное время данного путешествия. Видимо, прежде всего, именно этот способ привел меня на «Другую Землю». Удивительное сходство между двумя нашими расами создало сильное «психическое притяжение», легко преодолевшее мою тенденцию к бесцельному блужданию в космосе. В настоящее время мы с Бваллту практиковались и совершенствовались как раз в этом способе движения.

Тут мы заметили, что вышли из состояния неподвижности и медленно дрейфуем. Кроме того, у нас возникло странное ощущение, что несмотря на наше внешнее одиночество в огромной пустыне звезд и туманностей, на самом деле, где-то неподалеку от нашего разума витает другой, невидимый, разум. Сосредоточившись на этом ощущении постороннего присутствия, мы обнаружили, что скорость нашего движения увеличивается. И если отчаянным усилием воли нам удавалось изменить направление движения, то стоило нам прекратить совершать это усилие, как мы сразу же возвращались к исходному направлению. Скоро наш дрейф превратился в стремительный полет. Снова звезды впереди по курсу стали фиолетовыми, а звезды сзади – красными. Все вокруг исчезло.

В абсолютной тьме и тишине мы обсудили наше положение. Не было никаких сомнений в том, что сейчас мы перемещаемся в пространстве со скоростью, превышающей скорость света. Возможно, каким-то непостижимым образом мы перемещались также и во времени. Тем временем, смутное ощущение близкого присутствия других существ становилось все более неотвязным.

Снова появились звезды. Они, хотя и проносились мимо нас подобно летящим искрам, но были бесцветными и выглядели как обычно. Одна, особенно яркая, находилась прямо перед нами. Она увеличивалась в размерах, ее свет становился ослепительным, затем она приобрела отчетливую форму диска. Усилием воли мы сбросили скорость, после чего осторожно обследовали окрестности этого солнца. К нашему восторгу здесь оказалось несколько зернышек, на которых могла быть жизнь. Ведомые безошибочным ощущением присутствия разумных существ, мы выбрали одну из этих планет и плавно опустились на нее.

ГЛАВА 5

Бесчисленные миры

1. Разнообразие миров

Планета, на которую мы опустились в конце нашего долгого полета среди звезд, была первой из тех, которые нам удалось посетить. На некоторых из них мы провели (в соответствии с местным календарем) только несколько недель, а на других – по несколько лет, вместе пробираясь в разум кого-нибудь из местных жителей. Когда наступало время нашего «отъезда», часто случалось, что наш «хозяин» вместе с нами отправлялся в дальнейшие странствия. Поскольку мы перемещались из мира в мир, а впечатления нагромождались друг на друга словно слои геологических пород, – возникало ощущение, что затраченного на этот «круиз» времени хватило бы на многие жизни. Но наши родные планеты постоянно присутствовали в наших мыслях. Что касается меня, то только после того, как я ощутил себя самым настоящим изгнанником, я понял истинную цену оставленной мною маленькой драгоценности – союзу двух личностей. Для того, чтобы лучше понять любой из встреченных мною миров, я сравнивал его с тем далеким миром, в котором возникла моя собственная жизнь, а главным критерием был быт, созданный женщиной и мной.

Прежде, чем я постараюсь описать, а, вернее, обрисовать бесконечное разнообразие исследованных мною миров, я должен сказать несколько слов о том, каким образом происходило само путешествие. После только что описанных мною событий мне стало ясно, что метод бесплотного полета бесперспективен. Да, благодаря ему мы могли абсолютно четко наблюдать видимые черты нашей галактики. И мы часто применяли его, чтобы понять, где мы находимся после того, как совершали очередное открытие с помощью метода психического притяжения. Но поскольку бесплотное перемещение было путешествием в пространстве, а не во времени, и поскольку, к тому же, планетные системы были редким явлением, – было маловероятно, что этот метод чисто физического полета наугад может дать какие-то результаты. А вот психическое притяжение – стоило им овладеть – оказалось очень эффективным. Этот метод зависел от силы нашего воображения. На первых порах, когда наше воображение находилось в жестких рамках представлений, свойственных жителям наших родных планет, мы могли устанавливать контакт только с мирами, в значительной степени похожими на наши. Более того, мы обязательно наталкивались на эти миры как раз в тот момент, когда они переживали точно такой духовный кризис, в каком пребывает нынешний Homo Sapiens. У нас складывалось такое впечатление: для того, чтобы проникнуть в какой-либо мир, мы, в своей основе, должны быть похожи на обитателей этого мира или тождественны им.

По мере того, как мы перемещались от одного мира к другому, мы все больше понимали принцип нашего движения и возможности его использования. Кроме того, в каждом из исследованных нами миров мы находили союзника, который помогал нам понять суть его мира, расширяя тем самым пределы нашего воображения и способствуя дальнейшему изучению галактики. Наша компания росла как снежный ком и это было очень важно, поскольку в результате наши силы многократно увеличивались. На заключительной стадии нашего путешествия мы совершили открытия, которые можно смело считать находящимися бесконечно далеко за пределами любого отдельно взятого и не пользующегося посторонней помощью человеческого разума.

В самом начале путешествия мы с Бваллту решили, что оно является нашим исключительно частным делом. Затем, когда у нас уже появились помощники, мы продолжали верить, что являемся единственными инициаторами великого космического путешествия. Но по прошествии некоторого времени, мы вошли в психический контакт с другой группой исследователей космоса, состоявшей из обитателей еще неизвестных нам миров. В результате целой серии трудных, а зачастую и вредных экспериментов, мы объединили наши силы. Поначалу это выглядело как дружное сообщество, которое, впоследствии переросло в то странное единение разумов, уже испытанное мною и Бваллту во время нашего первого межзвездного путешествия.

А когда мы повстречали еще немало подобных групп, мы поняли: несмотря на то, что каждая маленькая экспедиция стартовала в отдельности, всем им было суждено рано или поздно повстречаться. Ибо, какими бы разными не были эти группы в самом начале своего пути, постепенно они развили свое воображение до такой степени, что рано или поздно просто не могли не установить контакты друг с другом.

Со временем стало ясно, что мы, представители самых разных миров, являемся малой частью одного из тех великих движений, посредством которых космос пытается познать себя и даже находящееся за его пределами.

Из вышесказанного никак не следует, что я, участвуя в огромном процессе самопознания космоса, берусь утверждать, будто та история, которую собираюсь поведать, является абсолютной правдой. Конечно же, она не заслуживает того, чтобы считаться частью абсолютной объективной правды о космосе. Я, человеческий индивидуум, могу только крайне поверхностно и в очень искаженном виде воспринимать сверхчеловеческое ощущение общего «Я», изучаемого бесчисленными исследователями. Данная книга не может быть ничем иным, как карикатурой на то, что с нами происходило на самом деле не имеющей отношения к действительности. Более того, несмотря на то, что мы были и остаемся множеством, извлеченным из множества миров, на самом деле мы являемся всего лишь мельчайшей частичкой всего разнообразия космоса. Таким образом, даже в кульминационный момент нашего исследования, когда нам показалось, что мы проникли в самую суть реальности, нам достались лишь небольшие обрывки истины, да и то в символическом, а не буквальном смысле этого слова.

Мой рассказ о той части путешествия, в ходе которого я установил контакт с мирами, более или менее похожими на человеческий, может быть достаточно точным. То, что касается контактов с совершенно иными мирами, далеко от истины. В своем описании «Другой Земли» я вряд ли допустил больше искажений, чем допускают наши историки в своих рассказах о прошлом Homo Sapiens. Повествуя о мирах, не похожих на человеческий, и о фантастических существах, повстречавшихся во время путешествий по галактике, всему космосу и даже за его пределами, я буду вынужден говорить вещи, которые не будут иметь почти ничего общего с действительностью, если их воспринимать буквально. Я могу надеяться только на то, что в моей истории содержится истина, подобная той, какую мы иногда находим в мифах.

Поскольку сейчас мы были свободны от оков пространства, мы с одинаковой легкостью путешествовали и по ближайшим, и по самым удаленным от нас тропам галактики. Мы далеко не сразу установили контакт с разумами из других галактик. Виной тому были не разделяющие нас огромные пространства, а, скорее всего, укоренившийся в нас провинциальный образ мышления – странная сосредоточенность только на своих интересах, которая в течение долгого времени препятствовала приему посланий из миров, расположенных за пределами Млечного Пути. Я более подробно опишу эту любопытную ограниченность, когда буду рассказывать о том, как нам удалось, в конце концов, преодолеть ее.

Освободившись от оков пространства, мы освободились и от оков времени. Некоторые миры из числа тех, что мы исследовали в самом начале нашего путешествия, прекратили свое существование задолго до образования моей родной планеты; другие были ее современниками; третьи родились уже тогда, когда наша галактика была старой, Земля погибла, а большинство звезд погасло.

По мере того, как мы рыскали во времени и пространстве, то отыскивали все больше и больше тех редких зернышек, что называются планетами. По мере того, как мы наблюдали за отчаянными попытками разных рас поднять свое сознание на уровень абсолютной ясности, которые заканчивались катастрофой, вызванной либо каким-то внешним фактором, либо, что бывало гораздо чаще, каким-то пороком, свойственным самой природе рас, – нас все больше начинало угнетать ощущение бесполезности и неорганизованности космоса. Лишь только несколько миров сумели достичь той ясности сознания, благодаря которой они стали совершенно непостижимыми для нас. Но некоторые из этих, достигших высшей степени развития, миров существовали в самом начале галактической истории. Ничего из того, что мы смогли узнать о более поздних стадиях развития космоса, не давало основания предположить, что какие-либо галактики (не говоря уже о космосе в целом), в конце концов достигли (или, в конце концов, достигнут) большего пробуждения духа, чем в потрясающих мирах ранней эпохи. Только на более поздней стадии нашего исследования мы доросли до понимания той величественной и в тоже время душераздирающей, полной иронии кульминации, по отношению к которой весь этот длиннейший процесс воспроизводства миров был всего лишь прологом.

В первой фазе наших приключений, когда, как я уже говорил, наши способности к телепатическим исследованиям были еще не развиты, – все посещаемые нами миры корчились в муках духовного кризиса, который был нам хорошо знаком по жизни наших родных планет. Я пришел к умозаключению, что у этого кризиса имеются два аспекта. С одной стороны, это был эпизод в борьбе духа за овладение способностью к истинной общности во всемирном масштабе; а с другой стороны – кризис представлял собой определенную стадию в решении вековой задачи по выработке единственно верного духовного отношения к вселенной.

В каждом из этих миров – «зародышей» тысячи миллионов индивидуумов один за другим мгновенно появлялись на свет только для того, чтобы в течение всего лишь нескольких мгновений космического времени наугад побродить по жизни, а потом исчезнуть. Большинство из них были способны до определенной степени на тот интимный вид общения, который называется личной привязанностью, но почти у всех чужак всегда вызывал страх и ненависть. Даже любовь их была непостоянной и лишенной озарений. Почти всегда они просто искали спасения от усталости или скуки, страха или голода. Подобно представителям моей расы, они так до конца и не пробуждались от сна примитивности. Только немногих из них, крайне редко и очень непродолжительное время утешало, вдохновляло или мучило истинное просветление. И совсем немногие обретали ясное и постоянное видение и даже постигали один из аспектов истины; но их полуправду почти всегда воспринимали, как абсолютную истину. Раздавая эти маленькие обрывки истины, эти индивидуумы в равной степени помогали своим собратьям и сеяли среди них смятение.

Почти в каждом из этих миров любой индивидуальный дух, в какой-то момент своей жизни, достигал определенного (невысокого) уровня просветления и духовной целостности только для того, что снова плавно или резко погрузиться в ничто. По крайней мере мне так показалось. Во всех этих мирах жизнь проходила в пути к не до конца понятной цели, всегда остававшейся за ближайшим холмом. Здесь пролегали широкие дороги скуки и разочарований, изредка пересекаемые светлыми тропинками радости. Здесь можно было увидеть восторг от личной победы, совокупления и любви, интеллектуального озарения, создания произведения искусства. Здесь можно было увидеть религиозный экстаз; но здесь, как и везде, восторг и экстаз омрачались их неправильным пониманием. И здесь можно было увидеть безумный экстаз ненависти и жестокости по отношению к отдельным личностям и целым группам. Иногда, в ходе начальной стадии нашего путешествия, нас настолько потрясало то невероятное количество страданий и жестокости во всех этих мирах, что мужество покидало нас, наши телепатические способности слабели и мы сходили с ума.

И все же, большинство этих миров было ничем не хуже нашего мира. Как и мы, они достигли той стадии развития, когда дух, наполовину пробудившийся от дикости и еще очень далекий от зрелости, мог испытывать самые отчаянные страдания и проявлять самую страшную жестокость. Подобно нашему миру, эти полные трагизма, и все же жизнелюбивые миры, увиденные нами в начале нашего путешествия, страдали от неспособности разума угнаться за меняющимися условиями. Разум вечно отставал, вечно пользовался старыми концепциями и следовал старым идеалам, непригодным в новых условиях. Как и нас, их постоянно мучила жажда общения на том уровне, какого требовало их положение, но которого не могли достичь их несчастные, трусливые, эгоистичные души. Истинным общением, основанным на взаимных уважении, понимании и любви, могли похвастаться только пары индивидуумов или небольшие группы друзей. Но племя или нация слишком легко изобретали фальшивую общность стаи, завывающей в унисон от ненависти и страха.

Был один аспект, в котором сходство всех этих рас с моей проявлялось особенно ярко. Воспитание абсолютно всех рас зиждилось на странной смеси насилия и доброты. Каждая раса следовала то за апостолами насилия, то за апостолами доброты. Ко времени нашего визита многие из этих миров содрогались в конвульсиях от этого конфликта. В недавнем прошлом было произнесено немало лицемерно-хвалебных речей о доброте, терпимости и свободе; но эта политика провалилась, поскольку в ней отсутствовали искренность, убежденность духа, истинное уважение к личности индивидуума. В скрытом виде процветали все формы эгоизма и мстительности, впоследствии переросшие в открытый бесстыдный индивидуализм. Затем пришедшие в ярость народы отвернулись от индивидуализма и ударились в поклонение стаду. В то же самое время, испытывая отвращение к неоправдавшей себя доброте, они стали открыто восхвалять насилие, безжалостность ниспосланного Богом героя и свирепость вооруженного племени. Племена, полагающие, что их Богом является доброта, вооружались для борьбы с другими племенами, которых они обвиняли в поклонении злу. Высокоразвитая техника насилия грозила привести цивилизацию к гибели. Год от года доброты становилось все меньше. Только очень немногие индивидуумы могли понять: мир следует спасать не молниеносным применением насилия, а постоянной добротой. И уж совсем немногие понимали: доброта будет эффективной только в том случае, если станет религией, а длительный мир не наступит до тех пор, пока многие индивидуумы не обретут ту ясность сознания, которая во; всех этих мирах была уделом лишь немногих.

Если бы я принялся описывать в подробностях все исследованные нами миры, то пришлось бы написать не одну книгу, а столько, что их хватило бы на всемирную библиотеку. Я могу посвятить только несколько страниц всем тем многочисленным видам миров, которые мы обнаружили на начальной стадии нашего путешествия, прочесав всю нашу галактику вдоль и поперек. Некоторые из этих типов насчитывали только несколько миров, другие – десятки или сотни.

Наиболее многочисленным из всех типов разумных миров был тот, к которому принадлежит планета, хорошо знакомая читателям этой книги. С недавнего времени Homo Sapiens стал льстить себе утверждением, что, если он и не единственный разум в космосе, то, по крайней мере, уникальный, и что миры, пригодные для разумной жизни любого вида, вообще представляют собой крайне редкое явление. Эта точка зрения до смешного неверна. В сравнении с невообразимым количеством звезд, разумные миры действительно являются большой редкостью; но мы открыли тысячи миров, очень похожих на Землю и заселенных существами, которые по сути своей являются людьми, хотя внешне они не похожи на существо, которое мы именуем человеком. «Другие Люди» принадлежали к числу рас, явно родственных человеку. Но на более поздней стадии нашего путешествия, когда наши исследования уже не ограничивались мирами, достигшими знакомого нам духовного кризиса, мы наткнулись на несколько планет, заселенных расами, почти идентичными Homo Sapiens – теми созданиями, из которых состоял род человеческий в самом начале своего существования. Мы не натолкнулись на эти миры раньше, потому что, по той или иной причине, они были уничтожены еще до того, как достигли нашего нынешнего уровня развития мышления.

После того, как мы сумели расширить рамки нашего исследования и перейти от самых высокоразвитых миров к мирам, отставшим от нас в умственном развитии, – мы еще долго не могли установить никакого контакта с существами, так и не достигшими уровня Homo Sapiens. Кроме того, хоть мы и проследили историю многих миров и видели как они либо гибли в результате какой-нибудь катастрофы, либо погружались в застой, неизбежно ведший к упадку – было несколько миров, с которыми мы, несмотря на все наши усилия, утратили связь как раз в тот момент, когда они, казалось, созрели для прыжка на более высокий уровень мышления. Гораздо позднее, когда наше «коллективное» существо окрепло в результате присоединения других высших душ, мы обрели способность еще раз вернуться к этим мирам обладающим наиболее захватывающей историей.

2. Странные человекоподобные

Хотя все миры, которые мы посетили в начале нашего путешествия, корчились в конвульсиях кризиса, хорошо известного нашему миру, не все из них были заселены существами, биологически сходными с человеком. Расы, наиболее похожие на человека обитали на планетах, сходных по размеру и природным условиям с Землей и «Другой Землей». Несмотря на все капризы биологической истории, все они, в конце концов, стали прямоходящими, что, по всей видимости, наиболее подходило для жизни в такого рода мирах. Почти у всех у них две нижние конечности использовались для передвижения, а две верхние – для манипуляций. Почти все имели какое-то подобие головы, содержавшей мозг и органы «дистанционного» восприятия, а также отверстия для дыхания и приема пищи. Одни из этих квазилюдей своими размерами превышали нашу самую большую гориллу, другие были меньше нашей мартышки; впрочем, мы не могли точно определить их размеры, поскольку у нас не было привычных стандартов и масштабов.

Но и этот, наиболее близкий к человеку тип отличался крайним разнообразием. Нам встречались покрытые перьями и похожие на пингвинов люди, которые явно произошли от пернатых; на некоторых маленьких планетах мы обнаружили людей-птиц, сохранивших способность к полету и, в то же время, обладавших мозгом, по размерам вполне соответствующем человеческому. Даже на планетах большого размера, но обладавших исключительно плотной атмосферой, люди имели возможность летать на своих крыльях. Нам также встречались люди, произошедшие от беспозвоночных и, уж конечно, не от млекопитающих слизняков. Люди этого типа обрели необходимую твердость и гибкость членов благодаря скелету, напоминавшему «плетеную корзину» и состоящему из тонких костей.

На одной маленькой, но очень похожей на Землю, планете мы обнаружили квазичеловеческую расу, которую, вероятно, можно назвать уникальной. Хотя жизнь на этой планете разливалась примерно также, как и на Земле, все животные достигшие высокого уровня развития, в сравнении с известными нам типами, имели одно очень существенное отличие. В отличие от всех наших позвоночных, их органы не дублировались. Поэтому человек этого мира напоминал половину земного человека. Он ковылял на одной короткой косолапой ноге, удерживая равновесие с помощью хвоста, похожего на хвост кенгуру. Из его груди торчала одна рука. Правда, у нее были три кисти и очень цепкие пальцы. Над его ртом виднелась единственная ноздря, над которой располагалось единственное ухо, а на макушке раскачивался хоботок, делившийся на три стебелька, на каждом из которых имелось по глазу.

Чрезвычайно оригинальный и довольно широко распространенный тип квазилюдей иногда появлялся на планетах, размеры которых превышали размеры Земли. Из-за более сильной гравитации здесь поначалу возникал шестиногий тип, а не хорошо нам знакомый четвероногий. На таких планетах в изобилии водились маленькие шестилапые грызуны, элегантные шестиногие травоядные, шестиногие мамонты, у которых даже имелись бивни, а также многие разновидности шестилапых плотоядных. Люди этих миров происходили, как правило, от маленьких, похожих на опоссума созданий, поначалу использовавших первую из своих трех пар конечностей для устройства гнезд или лазания по деревьям. Со временем передняя часть тела выпрямлялась, постепенно приобретая форму, напоминающую земного человека, у которого торс оказался на месте шеи. В сущности, это был кентавр с четырьмя ногами и двумя руками. Мы чувствовали себя очень странно в этом мире, где все удобства цивилизации были рассчитаны на людей такого типа.

В одном из таких миров, в размерах значительно уступавшем всем остальным, человек уже не был кентавром, хотя среди его далеких предков были и кентавры. В дочеловеческих фазах эволюции, под давлением окружающей среды, горизонтальная часть тела кентавра настолько ужалась, что передние и задние ноги, в конце концов, срослись в одну пару коротких и толстых ног. Таким образом, человек и его ближайшие предки стали двуногими, отличавшимися большим задом, напоминавшим турнюр эпохи королевы Виктории, и ногами, внутренняя структура которых по-прежнему напоминала об их происхождении.

Один из самых распространенных видов квазилюдей я должен описать более подробно, поскольку он играет важную роль в истории нашей галактики. Определенная группа миров была заселена людьми, которые, хотя и отличались друг от друга формами и судьбой, но произошли от одного пятиугольного морского животного, типа «морской звезды». Со временем это создание один из своих зубцов превратило исключительно в орган восприятия, а четыре других использовало для передвижения. Потом у нее появились легкие, сложная пищеварительная система и единая нервная система. Прошло еще какое-то время, и орган восприятия обзавелся мозгом, а четыре других зубца приспособились к беганию и лазанию. Мягкие колючки, покрывавшие «морскую звезду», превратились в некое подобие колючего меха. По прошествии определенного периода времени, появилось прямоходящее, разумное, двуногое, снабженное глазами, ноздрями, вкусовыми органами, а, иногда и органами электрического восприятия, создание. Хотя у этих созданий были очень смешные лица, а рот находился на животе, они были очень похожи на людей. Впрочем, их тела были покрыты характерными для этих миров колючками или жирным мехом. Одежды они не знали, за исключением тех, кто жил в арктических регионах и нуждался в ней для защиты от холода. Их лица, конечно же, были мало похожи на человеческие. Высоколобая голова зачастую была украшена диадемой из пяти глаз. Большие, расположенные по отдельности ноздри были органом дыхания, обоняния и речи, и представляли собой диадему, находившуюся пониже глаз.

Внешность этих «человекоподобных иглокожих» была обманчива, ибо, несмотря на безобразность лиц, их образ мышления, в основе своей, ничем не отличался от нашего. Их ощущения были очень похожи на наши, если не считать того, что в некоторых мирах они были более чувствительны к цвету. С теми расами, которые обладали электрическим органом восприятия, нам пришлось несколько туго, чтобы понять их мысли, нам пришлось познать целую гамму новых ощущений и огромную систему незнакомых нам символов. Электрические органы восприятия улавливали даже самые незначительные изменения электрического поля, в котором находился индивидуум. Поначалу, этот орган восприятия использовался для обнаружения врага, снабженного электрическими органами нападения. А затем, он стал использоваться, в основном, для общения. Он сообщал информацию об эмоциональном состоянии собеседника. Кроме того, он имел и метеорологическую функцию.

Я должен подробно описать еще одну очень характерную и интересную особенность этого мира.

Я считаю, что ключом к пониманию этой расы является ее странный метод размножения, который можно назвать «коллективным». От каждого индивидуума мог отпочковаться новый индивидуум; но произойти это могло только в определенное время года и в результате стимуляции какой-то пыльцой, выдыхаемой всем племенем и разносившейся по воздуху. Ультрамикроскопические пылинки этой пыльцы были не клетками-зародышами, а «генами» – элементарными наследственными факторами. Занимаемая племенем территория была постоянно слегка «надушена» его пыльцой; но если племенем овладевали бурные эмоции, облако пыльцы становилось настолько плотным, что его можно было увидеть, как некую дымку. Оплодотворение было возможно только в очень редких случаях. Выдыхали пыльцу все индивидуумы, но вдыхали ее только те, кто созрел для оплодотворения. Все ощущали эту пыльцу, как ощущают аромат насыщенных и нежных духов, к которому каждый индивидуум добавлял свой особенный запах. Любопытный психический и физиологический механизм заставлял любого возбужденного индивидуума стремиться к стимуляции запахом всех или подавляющего большинства племени. В самом деле, если облако пыльцы было недостаточно сложным, то зачатия не получалось. Перекрестное оплодотворение племен происходило во время войн и в результате бесконечного перемещения людей, свойственного современному миру.

Таким образом, любой представитель этой расы мог родить ребенка. Любой ребенок воспринимал родившего его индивидуума, как мать, а своим отцом считал все племя. Беременные особи считались святыми, и о них заботилось все общество. Когда «иглокожий» ребенок отделялся от родительского тела, он, как и все подрастающее поколение, становился предметом общей заботы племени. В цивилизованных обществах его передавали под опеку профессиональных сиделок и учителей.

Нет надобности объяснять важные психологические последствия такого способа продления рода. Это племя не ведало того восторга и отвращения, которое мы испытываем от контакта с порождением нашей плоти. С другой стороны, индивидуумы очень остро чувствовали постоянно меняющийся запах племени. Невозможно описать ту странную разновидность романтической любви, которую каждый отдельный индивидуум периодически испытывал по отношению ко всему племени целиком. Сопротивление, подавление, извращение этой страсти были источником и наиболее возвышенных, и наиболее мерзких достижений этой расы.

Коллективное отцовство давало этому племени единство и силу, совершенно неведомые более индивидуалистичным расам. В примитивную эпоху племена представляли собой группы из нескольких сотен или тысяч индивидуумов, но в современный период их численность значительно увеличилась. Однако, во все времена, здоровое чувство преданности племени должно было зиждиться на личном знакомстве. Даже в самом многочисленном племени, каждый его член по отношению к любому другому был, по крайней мере, «другом друга его друга». Телефон, радио и телевидение позволили племенам, численность которых равнялась приблизительно численности населения наших небольших городов, в достаточной степени поддерживать общение друг с другом.

Но рост численности племени, рано или поздно, достигал того предела, за которым он становился уже опасным. Даже в самых маленьких и самых разумных племенах постоянно присутствовал конфликт между естественной привязанностью индивидуума к племени, его уважением к своей собственной индивидуальности и к индивидуальности его собратьев. Но если племенной дух малых и больших племен, благодаря равновесию между уважением к обществу и уважением к личности, отличался добротой и благоразумием, то у самых больших и несовершенных в умственном отношении племен постоянно наблюдалось стремление подавить личность. Представители такого племени могли перестать осознавать себя самих и своих собратьев как личности, а стать простыми составляющими племени. Такое общество вырождалось в руководствующееся только инстинктами стадо животных.

В ходе истории, лучшие умы расы поняли, что высшим искушением индивидуума было его желание полностью подчиниться племени. Пророки снова и снова понукали людей оставаться верными самим себе, но их проповеди почти всегда звучали впустую. Величайшие религии этого странного мира провозглашали любовь не к ближнему своему, а к самому себе. Если люди нашего мира жаждали пришествия царства, в котором они все будут любить друг друга, то «иглокожие» отчаянно молились за дарование им силы быть «самими собой», не капитулируя перед обществом. Как мы компенсируем наш неисправимый эгоизм религиозным поклонением обществу, так эта раса компенсировала неисправимую стадность религиозным поклонением индивидууму.

Конечно, в наиболее чистом и завершенном виде, религия, основанная на «любви к себе» была почти тождественна «любви к ближнему» в ее наиболее приемлемом виде. Любить – означает желать самовыражения любимого человека и находить в самой его деятельности случайные, но жизненно важные элементы собственного развития. С другой стороны, для того, чтобы быть верным самому себе, всему своему потенциалу, требуется любовь. Индивидуальному «Я» требуется дисциплина, чтобы оно могло служить большому «Я» общества и самовыражению духа расы.

Но религия «любви к себе» принесла «иглокожим» не больше пользы, чем нам принесла религия «любви к ближнему». Заповедь «Возлюби ближнего своего, как себя самого» чаще всего вызывает у нас желание воспринимать ближнего своего, как бледную копию себя самого, и ненавидеть ближнего, если он не соответствует этому представлению. А у представителей этой расы, заповедь «будь верным самому себе» вызывала желание быть верным образу мышления племени.