— О, русичи! И что мы за народ, такой? Сами себя бьем да примучиваем. Вот, к примеру, Волчата этот. Был гридинь как гридинь. Воевал. За службу князь его землицей пожаловал. И пропал человек! Жадность его обуяла. Насобирал вокруг себя людишек бесчестных, копья им роздал, коней — вот и боярин! Полюдье начал устраивать на земле своей, словно князь какой. Мужиков обирать.

Илья Иванович тяжело вздыхал, размышляя. Мне хотелось объяснить ему сущность феодального строя, рассказать, как и что будет дальше с Русью, но я боялся, что он не поймет, не поверит. И я продолжал молча ехать рядом с ним, привыкая к своей лошадке и с интересом глядя по сторонам. Дорога шла теперь лесом. Несколько раз мы переезжали вброд ручьи, вдоль которых густо рос ивняк. То справа, то слева из травы или зарослей черники, громко хлопая крыльями, взлетали тетерева и тут же рассаживались на ветвях деревьев, ничуть не опасаясь людей. Я каждый раз жалел про себя, что нет ружья, а Илья Иванович не обращал на тетеревов никакого внимания, словно это были самые обыкновенные галки или вороны.

Иногда, на полянах или в долинах ручьев, мы проезжали довольно близко от пасшихся зубров. Мой небольшой конек, которого я назвал Орликом, пугливо косился на них и норовил спрятаться за Чубарого, такого же большого, как зубр. А косматые звери поднимали массивные головы и лишь провожали нас взглядом.

В полдень мы остановились у тихой, заросшей вдоль берегов белыми и желтыми кувшинками речки. Илья Иванович выбрал для отдыха местечко повыше и более открытое, чтобы ветерком комаров относило. Мы расседлали коней и прилегли на траву. Илья Иванович расстелил полотенце, положил на него хлеб, нарезал крупными ломтями балык, подаренный Ратибором, и очистил несколько молодых луковиц с зелеными перьями.

— Почали! — сказал он и, перекрестившись, откусил чуть ли не половину здоровенного ломтя хлеба. Ел он со вкусом, не спеша, тщательно собрав хлебные крошки в ладонь, отправил их в рот. Какая-то мысль не давала ему покоя. Он смотрел на речку, на мирно пасущихся на лугу стреноженных наших коней и словно не видел ничего этого. Он хмурил густые, кустистые брови и даже временами переставал жевать, крепко задумавшись. И лишь потом, когда я принес от реки в его большом железном шлеме прохладной воды и мы «долюби», как он выразился, напились после хлеба и соленого балыка, Муромец решился задать волновавший его вопрос.

— А как оно в будущем? Неужели и тогда богатый бедного обирать будет? Говорят, в старину не бывало такого, все меж собой поровну люди делили. И еду, и одёжу. Князей только на время войны избирали. А теперь вон как пошло. Мало того, что князь на себя да на дружину свою дань собирает, дак еще и бояре с дворянами вроде того Волчаты мужичков грабить стали. Разве это дело? И ведь все больше таких плодится! Неужто всегда так будет?

— Нет! — очень довольный, что смогу порадовать старика, сказал я. — Не будет на нашей земле таких, как Волчата. И князей тоже не будет.

— Ну, обрадовал ты меня! — сразу повеселел Илья Муромец. — Хоть я и сам знал, что только так и может быть, но все-таки иной раз сомнение брало: уж больно силу они берут, князья да бояре.

Мне тоже хотелось кое-что выяснить у Ильи Муромца.

— Илья Иванович, — спросил я, — ты славу любишь?

— Славу? — переспросил богатырь. — Нет. Я квашеную капусту люблю. Щи со сметаной!

Он улыбнулся и посмотрел на меня с хитринкой. Потом добавил уже серьезно:

— Слава мне ни к чему.

— Зачем же ты тогда очевидцев ждал на дороге, когда с «драконом» биться хотел? Небось рассчитывал, что про тебя еще одну героическую былину сложат?

— Глупый ты, Володимирко. Да разве я для себя, для своей славы стараюсь? Ведь оно как? Услышат враги, что на земле русской невиданной силы богатырь есть, ну и поопасаются на нас нападать. Понял?

Я внутренне улыбнулся детской наивности этого рассуждения. Но потом вспомнил, что ведь и в наше время, не так уж давно, государства друг друга пугали атомными и другими разными бомбами. «У меня, мол, вот что имеется. Не подходи!» В принципе, это ведь то же самое, что и с богатырями могучими.

— Ну а как другие богатыри — Добрыня Никитич, Алеша Попович. Они тоже не ради своей личной славы стараются?

— Вестимо, — ответил Муромец, связывая в узелок остатки еды. — Чем больше витязей знаменитых, тем стране спокойнее. Силачами земля славится и оборона крепится.

— Кто же из вас самый сильный? — подзадорил я старика.

— А мы с Добрынюшкой силой мерялись. Без оружия я верх взял. Ну а с оружием кто его знает, чья бы победа была? Тут ведь не только сила нужна. А Добрыня, он ловок и быстр. Да и силенка в нем тоже есть. А вот Алешка Попович слабоват. Тот больше наскоком берет, как петух. И бражник к тому же. Ему бы все меды пить да на гуслях бренчать. Ну, верно, с Тугариным, князем хазарским, дрался. Да ведь Тугарин-то обжорой был, вот и вся его доблесть. Еще Алешка отцовску корову через забор кинул. Верно. Так ведь коровенка та дробненькая была, почти телушка. А все же слава и об Алешке идет, Руси нашей на пользу. Я ведь так мыслю: главная сила не во мне, не в Добрыне или Алешке, а в народе. Мы только запевалы. А как беда для страны придет, тут на народ вся надежда — на оратаев да на рыбаков, на кузнецов да охотников, на скудельников да древоделов и на разных других трудяг, что по всей Руси расселились. Сейчас кто хлеб растит, кто бортничает, кто рыбу ловит и зверя бьет, а как придет для Руси лихолетье — каждый свое дело оставит, сойдутся все под боевые стяги, грудью землю свою оборонять станут. В них сила! Ну а пока нет вражеского нашествия, страну от ворога бережем мы — богатыри да дружинники князевы. На заставах стоим, от набегов спасаем.

Рассказывая, Илья Иванович седлал своего Чубарого, но вдруг остановился, зорко взглянул на меня:

— А откуда ты, Володимирко, знаешь про нас? Про Алешу Поповича, про Добрыню?

— Так ведь про вас в народе былины сложены, песни поются. В них все и рассказано. И про Соловья-разбойника, и про Тугарина, и про корову.

— Ишь ты! — удивился Илья Иванович. — Дела… Неужто через тысячу лет дошло? Выходит, что и впрямь нужны мы, богатыри, народу, ежели помнят о нас. Ну а сами-то вы что там, в будущем, делаете? Вот ты, к примеру.

— Я учусь.

— Чему учишься?

— Наукам разным. Сначала, когда маленьким был, учился читать, писать и считать. Историю разных народов изучал. Географию, то есть где какие страны находятся.

— Это хорошо, этому надо учиться. Ну а потом, после учения, что стал бы делать?

— Снова учиться. Но уже не в школе, а в институте. Там науки более сложные. Высшая математика, механика, сопромат.

— Ишь ты! — вздохнул Илья Муромец. — Слова-то какие мудреные. Ну а после второго учения?

— Потом в аспирантуру бы поступить постарался, чтобы настоящим ученым стать.

— Опять учиться?

— Опять.

— Это сколько же лет у вас учатся? — изумился Илья Иванович.

— Десять лет в школе, пять в институте, да еще три в аспирантуре. Всего, значит, восемнадцать. Это, если все хорошо пойдет. А может, и дольше.

— Ну, дела… Это что же выходит? Ежели так, то у вас сыновья аж до тридцати лет на родительской шее сидят?

Я не знал, как ему объяснить, что в наше время технической революции учеба это не грамматика с арифметикой, не берестяные грамотки. И поэтому сам перешел в наступление:

— Но ведь и ты, Илья Иванович, тридцать лет на шее родителей сидел, прежде чем богатырем стать. Ну-ка, вспомни!

— Ой, не могу! — рассмеялся Муромец. — Уморил, право слово. Неужто и об этом до вашего времени слух дошел? Да как же вы, люди ученые, в эдакое поверить могли? Ежели тридцать лет на печи сиднем сидеть, так и у здорового человека руки-ноги отсохнут. Неужто этого в соображение взять не могли? Ну, насмешил ты меня! Эту штуку со мной те самые старички-волхвы придумали. Давно меня, понимаешь, еще князь Святослав, отец нынешнего, в дружину к себе заманивал. Из-за силы моей. А мне родителей жалко было оставить. Как-никак один я у них… Тут те самые старички к нам в село пожаловали. Не знаю, может, их Святослав подослал? «С такой, — говорят, — силой, как у тебя, непременно надо воином быть. Ты Русь и прославишь, и от врагов убережешь. Иди в Киев. Но не так просто иди, а по-мудрому. Надо чудо сотворить, чтобы слух о нем впереди тебя побежал». Вот они чудо и сотворили: заставили меня днем на печи сидеть. А как стемнеет, я в поле выходил, новую росчисть отцу готовил. Ну и разминался, конечно, силу работой в поле наращивал. Знаешь, каково пеньки корчевать? Вот то-то… А старички те к нам, в село Карачарово, странников разных да калик перехожих и гусляров бродячих целый год направляли, чтобы те, значит, видели, как Илья на печи сидит, слезть не может. Ну, без малого через год те старички-кудесники снова в дом к нам пришли. И у всех на глазах, принародно, меня «исцелили». Вот как оно, дело-то, было!

— А Соловей-разбойник? — спросил я Илью Ивановича. — Он действительно свистом людей пугал?

Илья Муромец не ответил. Он придержал коня и к чему-то прислушался. В лесу было тихо. Только кузнечики в траве стрекотали.

— Слышишь? — спросил меня Муромец, кивнув головой в глубину леса. Но я ничего не слышал, хотя и старался изо всех сил.

— Никак стонет кто-то? Да и вороны, эвон, на сосне примостились. Ждут… Не к добру это. Делать нечего, надо сходить посмотреть, что там случилось.

Илья Иванович спешился, взял в руку копье.

— Ты, Володимирко, тут побудь. Коней постережешь.

Было немного жутковато оставаться одному на краю дремучего леса. Но я не показал вида, поглаживая теплые спины Орлика и Чубарого. От их присутствия мне было спокойней. Минуты через три Илья Иванович позвал меня из леса к себе. Ведя за собой коней, я пошел прямо на его голос. Он сидел на корточках и что-то разглядывал. Подойдя ближе, я увидел перед ним маленького, дрожащего олененка. Между ним и Ильей Ивановичем зияла глубокая яма. В нее-то и смотрел Муромец. Я тоже заглянул в яму. На дне, неловко подвернув ногу и неестественно выгнув шею, лежала оленуха.

— О, господи! — сказал Илья Муромец, поднимаясь. — Ну что за народ такой! Неужто нельзя зверя стрелой али рогатиной на потребу свою добыть? А ежели сделал ловушку, так проверяй ее как положено, каждый день. А тут никто, почитай, неделю не появлялся. Оленуха-то едва дышит. И детеныша жалко. Ослаб совсем. Это он тут и мяучит от горести, мамку зовет.

Илья Иванович, кряхтя, полез в яму, нагнулся, говоря что-то судорожно забившейся оленухе, потом крякнул и поднял ее одним махом наверх, точно штангист вырвал на вытянутых руках тяжелую штангу. Оленуха попыталась вскочить на ноги, но они не слушались, и она чуть-чуть не угодила копытом по лицу своего спасителя.

— Вот глупая! — рассмеялся Муромец, вылезая из ямы. — Нет чтобы спасибо сказать… Придется тебе, Володимирко, к реке сбегать, воды принести. Без воды она помирает.

Я схватил шлем Ильи Муромца и бегом помчался к реке. Зачерпнув воды, я понес шлем перед собой двумя руками, стараясь не расплескать воду. Вдруг за кустами что-то мелькнуло. Но поскольку я весь был занят тем, чтобы не запнуться о валежину или корень, и смотрел больше под ноги, то не смог толком рассмотреть, что именно мелькнуло. Мне показалось, что это был пригнувшийся человек, одетый во что-то рыжее с белым. Но, возможно, мне только это показалось. Я громко спросил: «Кто тут?» Но никто не откликнулся. Не шевельнулась ни одна веточка. И я, успокоившись, понес шлем с водой дальше.

Забрав его у меня, Илья Иванович приблизился к оленухе, подсунул ей воду почти к самой морде и стал тихонько посвистывать, как делают, когда поят коней. Но самка не стала пить. Она поднялась на ноги, постояла минуту-другую и, шатаясь, побрела меж деревьев по направлению к речке. Олененок направился вслед за ней.

— Ничего, оклемается! — сказал довольный Илья Муромец. — Речка близко, дойдет. А напьется, жить будет.

Он выплеснул воду, и мы, сев на коней, поехали дальше. Я так и не сказал Илье Ивановичу о промелькнувшей в кустах человеческой фигуре. Зачем? Ведь это мог быть совсем и не человек, а какое-нибудь животное. А если даже и человек, то что из этого? Мало ли людей ходит по лесу? И грибники, и охотники.

К вечеру дорога вывела нас к полю с копнами уже убранного хлеба, за которыми виднелась деревня. Эти копны были очень хитро устроены: несколько снопов стояли вплотную друг к другу колосьями вверх, а на них, словно шапка, был надет еще один сноп, но уже колосьями вниз. Получался как бы шалашик конической формы, хорошо защищавший зерно в колосьях от дождя, птиц и мышей.

— Что это? Как называется? — спросил я Илью Ивановича, показывая на одну из таких копен.

— Суслоны, — рассеянно ответил он, вглядываясь в приближавшееся село. — Вот оно, Кричное! Добрались. Никак у Кузьмы баня топится. В самый раз подгадали!

Я тоже стал смотреть в ту сторону. От деревни тянуло запахом дыма и печеного хлеба. Справа от нас высился холм с небольшой крепостью. Как и капище Ратибора, она была сделана из вкопанных в землю бревен с остро затесанными вершинками. От крепости влево тянулся улицей двойной ряд домов. За ней, между крышами и деревьями, проглядывала серебристая река — один из притоков Оки.

Здесь, как оказалось, Илью Ивановича тоже все знали. Едва мы въехали через проулок на главную улицу, как босоногие ребятишки, скакавшие верхом на хворостинах, помчались вдоль домов с криками:

— Муромец приехал!

Из дверей рубленых изб стал появляться люд — мужчины и женщины, старики и старухи низко кланялись Илье Ивановичу, приветливо улыбались и, проводив нас поклоном, возвращались к своим делам. Илья Иванович, довольный, поглаживал бороду, щурился, улыбаясь, и отвечал на все без исключения приветствия. Видно было, что он рад этому месту, шумливо скачущим вокруг ребятишкам и тому уважению и сердечности, с которыми приветствовали его здешние жители.

У пятой или четвертой по счету избы, с крошечными, высоко расположенными оконцами, Илья Иванович свернул в проезд между огородами, и мы стали спускаться к реке. Здесь, у низкого, сильно закопченного строения, в котором кто-то постукивал молотком по железу, Илья Муромец спешился.

— Эй, Кузьма, чего гостей не встречаешь?

Стук молотка прекратился, и из широкого проема в стене кузницы показался худощавый, но мускулистый, голый до пояса человек в кожаном фартуке. Тронутые сединой волосы были схвачены узеньким ремешком через лоб. Я догадался, что это и есть знаменитый кузнец, к которому мы ехали. Кузнец и Илья Иванович обнялись.

— Вот и опять свиделись! — гудел Муромец басом. — А ты, говорят, от хвори какой-то едва не помер?

— Я-то жив, а вот Даны моей не стало. Вдвоем теперь с дочкой хозяйствуем, — ответил кузнец, надевая рубашку.

Кузнец

Подворье кузнеца Кузьмы стояло на пологом спуске к реке. Кроме бревенчатого жилья и маленького огорода с грядками и тремя яблонями, здесь были хлев, кузница и низенькая банька, приткнувшаяся к плетню у самой реки. Илья Иванович, Кузьма, а вслед за ними и я, ведя за уздечки коней, вернулись проулком на главную улицу, обогнули дом и остановились перед тесовыми низенькими воротами. Это были, как успел я понять, не пиленые, а именно тесанные топором доски, не слишком ровные, но зато прибитые крупными гвоздями с коваными, большими шляпками.

Хозяин широко распахнул ворота, и мы вошли на небольшой, чисто подметенный двор. С левой стороны его было жилище, справа — сарай с навесом, а прямо перед нами чернели низкие открытые двери хлева для коровы и лошади. Под навесом стояла одноосная телега с поднятыми вверх оглоблями, на деревянных подкладках лежали перевернутые вверх полозьями сани.

Все это я рассмотрел, пока расседлывал Орлика и Чубарого. Не зная, куда положить седла, я оглянулся. Позади, на самой середине двора, стояла девчонка в белом длинном платье-рубашке. Она, видимо, стояла здесь уже давно, наблюдала, как я расседлывал лошадей, а потому молча показала рукой на деревянные колышки, вбитые в стену под навесом. Я понял, что сбрую можно повесить на них. Но куда положить седла? И опять девчонка, мотнув двумя светлыми косичками, показала мне на опрокинутые сани. Я кинул на них тяжелое седло Чубарого и нагнулся, чтобы поднять седло Орлика. А когда повернулся к саням, первое седло лежало уже не кое-как брошенным мною, а повернутым войлочными потниками вверх, чтобы они лучше могли просохнуть. И когда только эта девчонка успела его поправить?

— Ты княжич? — спросила она, склонив голову набок и рисуя большим пальцем ноги полукруг на утрамбованной земле дворика. Носик у девчонки был прямой, тоненький и без веснушек, которые я терпеть не могу. И вообще она была ничего. Даже очень ничего. Она, пожалуй, смотрелась бы и в нашем веке.

— С чего ты решила, что я княжич?

— Так, — уклонилась она от ответа и тут же переменила тему. — А у нас сегодня пироги! Я как чувствовала, что к нам гости приедут.

Мы вошли в дом. Жилище кузнеца было просторнее и лучше устроено, чем у Ратибора. Там нары и пол были земляные — здесь деревянные, из плотно пригнанных досок. В стене было даже два небольших оконца, затянутых чем-то похожим на пергамент. Был настоящий стол, а в углу, на бревенчатом срубе, сложена печь с низкой, не доходящей до закопченного потолка трубой. В передней стене кухни была дверь, завешенная медвежьей шкурой, а за ней — еще одна комната, из которой сейчас доносились голоса Ильи Муромца и хозяина.

На деревянных рамах оконец были, как оказалось, натянуты бычьи пузыри. Света они пропускали ровно столько, чтобы в жилище можно было передвигаться, не натыкаясь на пол и скамейки. Но зато не пропускали и комаров. Под черным от копоти потолком висели свежие пучки мяты. У входа на двух поленьях стояла кадушка с водой, прикрытая деревянной крышкой. На полках были расставлены глиняные кувшины, горшки и миски. Я потрогал рукой постель с набитым соломой матрасом, но никакой живности из него не выпрыгнуло.

— Не, блох у нас нет! — рассмеялась девчонка с косичками, все это время смотревшая на меня.

— Эй, Зорянушка! — позвал ее из второй половины избы Илья Муромец. — Глянь-ка, какой я тебе гостинец привез из Киева.

Илья Иванович, откинув рукой тяжелый занавес на двери, вышел к нам, держа на ладони красного цвета бусы. Девчонка взяла их, вся зардевшись от радости, приложила на груди к платью и даже зажмурилась от восторга. Но тут же лицо ее погрустнело, и она протянула подарок назад Илье Муромцу.

— Благодарствую, дедушка. Только не надо мне их.

— Это почему же не надо? — обиженно поднял брови Илья Иванович. — Или не глянутся?

— Глянутся, очень даже глянутся! Да ведь налетят лихие люди, отымут.

— Кто отымет?! — грозно выпрямился Илья Муромец, но, вспомнив, видно, Волчату, крякнул с досады и безнадежно махнул рукой.

— Да ты не кручинься, дедушка. Я вот эти бусы носить стану. Смотри, какие красивые!

И Зорянка сняла с деревянного колышка, вбитого в стену, и надела на шею ярко-красные самодельные бусы из сушеных ягод шиповника. Бусы и в самом деле очень шли к ее светлой головке и личику. Илья Иванович одобрительно хмыкнул и все-таки вложил ей в руку свой богатый подарок.

— Спрячь. На свадьбу наденешь. А ты, Володимирко, коли коней справил, то готовься: в баню сейчас пойдем. Есть у вас бани-то? — подмигнул он мне. — Или нет?

Ни чистого белья, ни мыла, ни полотенца у меня, разумеется, не было. Но оказалось, что Зорянка уже обо всем позаботилась, приготовив и отцу, и Илье Ивановичу, и мне свертки с бельем и мочалки. Мыла, конечно, не было, поскольку люди его еще не придумали. Зато каждый из нас получил в руки пышный, приятно пахнувший свежий березовый веник.

Хозяин повел нас между грядок с горохом, репой, капустой, а потом через смородиновые кусты по узкой тропинке мимо отягощенных плодами яблонь, вниз, к речке. Здесь, на таком расстоянии от воды, чтобы не заливало в половодье, целой улицей стояли бани. Солнце уже спряталось за густой лес на другом берегу реки. Сильно пахло смородиной, крапивой и прокопченными бревнами банных срубов. Отворив скрипучую дверь, хозяин, а за ним и Илья Муромец вошли в предбанник. Я несколько задержался в дверях, потому что там и одному Илье Муромцу было не слишком просторно. Усевшись на скамью, он неспешно стащил через голову пропахшую потом холстинную рубаху, я мысленно ахнул — штангист, настоящий штангист тяжелого веса! Если бы он распрямился да уперся руками в стены, а головой в потолок, то банька бы развалилась, как карточный домик. В этом не было никакого сомнения. Но Илья Иванович вовсе не собирался ее рушить. Раздевшись, он нахлобучил на голову старую шапку с ушами и ловко протиснулся через низенькую дверь в парную.

Вслед за ним пошел кузнец. Хотя он был и ростом пониже, и в плечах много уже Муромца, но крепкий мужик. И тоже весь в рубцах и шрамах от старых ран. Видно, и ему довелось воевать. Скорее всего вместе с Ильей Ивановичем и Ратибором.

Последним полез в парную я. В полумраке с трудом можно было различить сидевших на полке Муромца и Кузьму. Они прогревали тела в пока еще сухом, прокаленном жаре. И хотя я не раз бывал в финских саунах с температурой в сто градусов, здесь, в этой баньке, мне пришлось сразу же опуститься на пол. Уши горели, раскаленный воздух жег ноздри при каждом вздохе. А эти двое, в шапках и рукавицах, только блаженно покряхтывали там, наверху.

— Вроде бы и поддать пора? — произнес Илья Муромец. Кузнец слез с полка, взял в руки большой деревянный ковшик. «Как они могут тут находиться?» — подумал я и, зная, что сейчас станет еще жарче, на карачках полез через дверь обратно в предбанник.

— Закрывай двери! — закричал Илья Муромец. — Жар упустишь!

Повалившись на свежую солому, расстеленную в предбаннике, я с трудом отдышался. Вот это баня! Что там финские сауны! Да и вообще, чем они отличаются от исконно русских бань? Только камни там нагреваются не дровами, а электричеством. А пар точно такой же: пока не кинут воды на каменку, он сухой, а когда плеснут ковшик-другой воды или кваса с мятой, тогда пар «мокрый». Никакой разницы. Та же самая баня. Только появилась она, наша русская баня, намного раньше финской сауны. Еще когда и самой Финляндии не было. А ведь поди-ж ты: во всем мире знают теперь финскую сауну, а не русскую баню. И даже мы сами все чаще баню сауной называем. «Эх, русичи… Да что же мы за народ такой?» — невольно повторил я мысленно слова Ильи Муромца.

А в бане тем временем раздавалось то уханье, то медвежье рычание, то шлепки веников по голому телу.

— Поддай, Кузьма! — кричал Илья Муромец. — Еще малость. Вот теперь ладно, теперь хорошо. Теперь берет!

Первым, красный как вареный рак, выбрался из парной кузнец. Свалившись рядом со мной на солому, он простонал:

— Вот леший… Разве его пересидишь?

А Илья Иванович все покрякивал да поохивал, все хлестал себя веником и вылезать из парной, вроде, не собирался. Наконец вылез и он, весь облепленный березовыми листочками, багровый, пышущий жаром. Не стыдясь, голым, он спустился к реке, плюхнулся с мостков в воду, разогнав волны аж до противоположного берега.

Искупавшись, оба друга снова полезли в парилку. Потом еще раз остужались в безлюдной вечерней реке и опять хлестали себя вениками в нестерпимо горячем пару.

— Ну и баня у тебя! — говорил, отдыхая, Илья Иванович кузнецу. — Каждый раз удивляюсь. Ни у кого такой нет. А ведь я где только не парился! И у древлян, и у вятичей, и в Зубцове-городке, и в Волоке Ламском, и у себя в Муроме. Такой бани, как у тебя, нигде нет. Дух в ней легкий, и жар хорошо держит.

— Это потому, — довольный похвалой Муромца, пояснил кузнец, — что она с понятием строена. Рублена банька из липовых бревнушек, с двойной конопаткой. А потолок глиной помазан да землицей присыпан, чтобы пар верхом не уходил. В каменку только речной голыш кладен, что от воды да жару не трескается. Вот и служит банька верой и правдой. Нам, кузнецам, без хорошей бани никак не возможно.

Поев испеченных на каменке кислых яблочек и выпив жбан кваса, они не спеша оделись в чистое и, умиротворенные, расслабленные, медленно побрели в гору, домой. Теперь настала и для меня очередь мыться. Прежде всего я открыл настежь двери и выпустил весь пар наружу. Потом набрал в деревянную шайку воды и окатил себя ею. Что делать дальше, я просто не знал: намылиться нечем, а одной водой, даже горячей, не вымоешься. Оставалось одно — тоже париться веником. Я забрался на горячие и мокрые доски полка и стал хлестать себя веником. Все было как и у нас в современной бане. Вот только к потолку и стенам нельзя было прикасаться — они пачкались сажей. Но я тут же освоил способ мытья «по-черному». Да и вообще, кажется, я довольно успешно начинал адаптироваться к десятому веку. А что делать? Плачь не плачь, а назад, в свое время, все равно не вернешься.