– Половцы, – сообщил только что прибывший второй гонец, молодой ковуй из отчего-то задержавшегося отряда Ольстина Олексича.
– Уже знаем, – откликнулся Буй-Тур Всеволод и, заметив искреннее огорчение на лице неудачливого гонца, хлопнул его по плечу плотной кожаной безрукавки и сказал ободряюще: – Не волнуйся так, это
Предчувствие – где ты?!
– Дым на горизонте!
– Вижу, – тихо произнес Ольстин Олексич, ровно сказав не гонцу, себе. И уже громко, чтобы все услышали, приказал: – В боевой порядок!
Князь Святослав Рыльский взмахнул рукой, и постоянно находившийся поблизости дружинник поднес к губам рог и затрубил. Протяжный вой холодил лезвием кинжала внутренности воинов, настраивая их на грядущий бой. Шерсть на волчьем загривке становится дыбом еще до того, как хищник увидит свою добычу, воин должен быть готов к сече и смерти, лишь почуяв противника. Когда боевой конь галопом несет тебя в ощетинившееся окровавленным смертоносным железом, запорошенное степным прахом месиво живого и мертвого, некогда бороться с собственным страхом и неуверенностью в силах. Победит не тот, у кого больше мускулов, а тот, кто тверже духом. Душа правит человеком, душой же – Бог.
Хотя как же быть с поверженными в схватке? Отчего их оставила удача? Бог ли их оказался слабее, или по вере воздалось – каждому свое?!
Под одобрительный рык турьего рога рыльские дружинники растягивались во вторую линию за ощерившуюся копьями полосу черниговских ковуев. Кто бы ни был впереди, ему требовалась особая милость богов-покровителей, чтобы не то чтобы победить – выжить в предстоящей схватке. Ковуи, подвижные, как все степняки, подобно загонщикам на охоте должны были поднять неведомого пока зверя и гнать прямо на бронированную стену рыльской дружины. И выбор для так некстати обнаружившего себя врага станет простым и печальным: погибнуть от прямого русского меча либо от изогнутой сабли, которой отдавали предпочтение не забывшие кочевого прошлого ковуи.
– Вижу половецкие вежи! – раздался тот же голос, который перед этим сообщил о дыме над горизонтом.
– Видишь?! – воскликнул боярин Ольстин. – Так что же стоим?! Князь, – обернулся он к Святославу Рыльскому, – прикажи только!..
– В бой! – юношеский голос сорвался, прозвучав излишне высоко, но никто даже не усмехнулся.
Впереди смерть или добыча, слава или позор. Впереди – неизвестность. И какая нам разница, каким ключом открывается дверь в таинственную комнату, позолоченным гигантом или проржавевшим железным карликом? Какая разница, баритон или фальцет отправил тебя в бой.
Все равно.
Там – в неизвестности – все равно…
– Вижу половецкие вежи!
Князь Владимир Путивльский внутренне подобрался. Вот и наступил день, ради которого он направился в неурочное время в глубь Половецкого поля.
Владимир оглянулся на отца, ехавшего немного поодаль, разглядел добрую, все понимающую улыбку, заметил лукавые огоньки в глазах дружинников, таких же молодых, как и он сам.
– Построиться в боевой порядок! – приказал князь путивльский, и дружинники, стараясь сохранять серьезный вид, стали выполнять княжье повеление.
Сокол, высматривавший с высоты добычу, заметил, как люди, а они твари опасные, приближаться к ним не стоило, некоторые умели жалить сильнее, чем осы – до смерти, двигавшиеся по выросшей до конского брюха траве, сложили на степной глади иной, чем раньше, узор. До этого человеческие стаи напоминали сверху аистиные клювы, длинные и заостренные к началу, теперь же вместо них по степи двигались небольшие живые шарики, похожие, как решил про себя сокол, на катышки овечьего навоза.
На другом берегу небольшой степной речки, воскресавшей, по примеру Ярилы, по весне вместе с таянием снегов и умиравшей под рукой Дажьбога в начале лета, виднелись половецкие вежи. Белый войлок отражал солнечные лучи, и яркие конусы бросались в глаза еще издали. Поэтому и старались половецкие художники одну из сторон войлочных листов покрывать сплошь разноцветными узорами, сливавшимися со степным разнотравьем. Белый – цвет зимы и снега. Еще это цвет силы и безнаказанности; летом в белом шатре мог жить лишь великий воин.
Или хан.
Обовлый погиб первым, и в этом его счастье. Он уже не видел, как бродники перебили мужчин его племени. Убивали буднично, привычно. Не было надсадных криков сражающихся и погибающих, размахивания оружием. Почти не было звона клинков – половцы просто не успели их обнажить. Были точные, выверенные за многие годы движения не рук даже, ладоней.
Движение – удар.
Движение – жизнь… Кровь… Смерть…
Насаженного на вертел кабана забыли над пламенем костра. Снять тушу или хотя бы повернуть ее над огнем было некому. Сладкий запах паленого плавно потек в низину, где скрылись от назойливых степных ветров половецкие вежи. Черный дым от сгорающего мяса витой базальтовой колонной поднялся к запятнанному облаками небу, став на время надгробным памятником для погибших.
Ехавший во главе своего отряда Свеневид казался богом войны, высокий, со львиной гривой откинутых назад волос, удерживаемых кожаным ремешком, с небрежно опущенным книзу широким мечом, потемневшим от недавно пролитой крови. Свеневиду всегда казалось, что после боя его меч становится шире, словно упившийся комар поутру.
Несколько стрел, шипя, воткнулись в землю возле копыт коня Свеневида. Это половецкие женщины и дети пытались отогнать коварных врагов подальше от веж. Наконечник одной стрелы чиркнул по кольчуге ехавшего рядом со Свеневидом бродника, но пробить стальное плетение не смог. Степной лук требовал от стрелка большой физической силы, иначе становясь бесполезной безделкой.
Бродники окружали соединенные в окружность половецкие вежи. Они не торопились. Жертва никуда не уйдет. Как не уйдет и развлечение. Человеку хочется чувствовать себя если не богом, то ближним к нему существом. А что даст броднику ощущение божественной силы больше, чем уверенность в праве даровать либо отнимать жизнь?
Жизнь – дар Тэнгри-Неба? Чушь! Жизнь для половцев, прятавшихся за деревом и войлоком веж, будет даром бродников Свеневида.
Или, что вернее, не будет. Бродник берет, не дарует…
Еще пощелкивали бессильные стрелы по щитам и кольчугам, еще сжимали детские и старческие руки плохо кованные сабли, недавно осиротевшие по вине бродников, но судьба племени Обовлыя была уже решена. Бродники не спешили. Поспешность не к лицу смерти.
Свеневид легко, как девицу у костра в ночь на Купалу, провернул ладонью копье. Теперь иззубренное острие недоуменно смотрело назад, на испачканный фекалиями конский хвост, не понимая, за что такое бесчестие. Пожелай бродник объяснить, копье услышало бы, что арабские торговцы живым товаром предпочитают, чтобы перекупаемая ими добыча выглядела насколько возможно целой и неповрежденной. Тупым концом древка, которое Свеневид запретил оковывать металлом, удобно глушить будущих рабов – это занятие не требовало ссаживаться с коня, да и сарацины не делали проблемы из-за одной-другой шишки на лбу товара.
Левая ладонь Свеневида небрежно, но тем не менее крепко держала витую плеть. Один удар по конскому крупу, и послушное животное взовьется в воздух, за своим повелителем внутрь защитного круга хлынут другие бродники – и конец.
Конец – ожиданию добычи.
Конец – чувству божественного всемогущества. Из бога, решающего судьбу человека, победивший воин неминуемо превращается в палача. Это же – суть занятие человеческое.
Конец – ожиданию смерти.
Вот она, смерть, неспешно едет себе поодаль от веж, медленно, по спирали, приближаясь к своим жертвам. Плачь, бойся, сопротивляйся, замри обреченно – какая разница! Вот она, смерть, неизбежная, как рвота после сладкого ромейского вина, заеденного соленым огурцом. Вот она – смерть…
Река, как невидимая стена, разделила русских и половецких воинов. Много уже было сказано – и о масти коней, и о состоянии оружия, и о мастерстве наездников и воинов. Каждый удачный выкрик сопровождался громким, идущим от сердца хохотом с одной стороны, звенящим салютом из стрел – с другой. Стрела – она тоже может быть от сердца, здесь ведь все зависит от того, как натягивать тетиву. Может быть – и в сердце…
Сразу несколько стрел глухо впились в траву у копыт коня князя путивльского. Древко одной из них, выкрашенное сажей в черный цвет, нервно подрагивало, стыдясь промаха.
– Хорошо кладут, – восхитился молодой ковуй Беловод Просович, так и не покинувший княжеский отряд.
Какой отдых гонцу, когда тут такое происходит!
Еще одна черная стрела, довольно взвизгнув, впилась в заостренный верх шишака ковуя и вместе с ним рухнула наземь.
– Да что же это… – растерянно сказал Беловод, нашаривая закинутое за спину налучье.
Вытащив лук и сноровисто натянув тетиву, ковуй положил поверх стрелу и, прищурясь, стал выискивать для себя жертву на противоположном берегу.
– Вот она, – выдохнул он. – Вон у той вежи, что с красным пологом!
– Кто? – поинтересовался Владимир Игоревич.
– Девчонка. То ее стрелы черные, я заметил. Как и волосы… Взгляни, князь, как она хороша, внутри все так и замирает, аж прицелиться не могу!
Князь Владимир Путивльский еще никогда не видел своей нареченной, полагаясь на волю и вкус отца. Но сердце подсказывало ему, что стройная темноволосая девушка, одетая в традициях Половецкого поля в длинные кожаные штаны, заправленные внутрь сшитых по ноге кожаных сапог, свободную полотняную рубаху, выбеленную на солнце, девушка, управляющаяся с тугим луком не хуже дружинника или солтана, и есть та самая, которая предназначена ему судьбой и выбором родителя.
Сердце не всегда врет. Предчувствие Рюриковичей сослужило на этот раз верную и честную службу. Там, у вежи с откинутым красным пологом, действительно стояла дочь Кончака Гурандухт. Со времени, что прошло с визита в Шарукань Миронега, девочка с ободранными коленками подросла и округлилась, превратившись в предмет вожделений большей части видевших ее мужчин. Восточные женщины созревают рано и цветут так же щедро, как фруктовый сад по весне. Как описать тебя, дочь Кончака? Слово солжет, пристрастное к такой красоте. Милая девушка, листающая эти страницы, взгляните, Бога ради, на свое отражение в зеркале. Вы прекрасны, и, возможно, такова же была Гурандухт. А вы, юноша или мужчина, что вы скажете о своей любимой? Скажите то же и о ханской дочери – не ошибетесь!
«Ничего особенного», – прошипит, небрежно всмотревшись, какой-нибудь брюзга. Если взять европейский канон красоты… а вот на Востоке… Полноте, голубчики, да любили ли вы? Прекрасен любимый человек, что бы ни говорили злопыхатели, прекрасен, и да сгинут те, кто не понял этого, ибо не познавший любви человек – что смоковница без плодов.
Бог есть любовь.
Что еще скажешь?
– Хороша, – вздохнул Беловод Просович.
И на выдохе, как учили старшие, плавно отпустил тетиву.
Стрела ввинтилась в воздух и бросилась вперед, как сокол на добычу. Точно к юрте с красным пологом.
К Гурандухт.
Слова «смерть» и «смех» схожи не случайно. Смерть – смеется. Череп ухмыляется. Непостижимый дух, Тот-Кому-Нет-Имени, довольно улыбается, получив новых подданных в свое призрачное ханство, называемое отвлеченно, чтобы не накликать раньше положенного, нижним миром.
Напуганный человек, когда его страхи благополучно разрешаются, может разразиться истеричным нервным смехом. Чем больше страх, тем громче смех. Какой страх превосходит страх смерти? Вот уж – нахохочешься…
Женщины и дети из племени несчастного Обовлыя приготовились к смерти. Но той надоела затянувшаяся чрезмерно игра.
И смерть отступила.
– Ковуи! – крикнул кто-то из бродников.
– Ковуи! – был подхвачен этот крик.
– В степь! Отходим! – громче всех заорал Свеневид.
И бродники, погоняя коней, кто пятками, кто плетью, помчались прочь от так и не покорившейся им окружности из сцепленных потертыми вожжами половецких веж.
И это было не трусливое паническое бегство от неожиданно нагрянувшего врага, а заранее обговоренное отступление.
За бегство от черниговских ковуев Свеневид и его люди получили незадолго до этого щедрую плату черниговским же золотом. Оно ждало их в узкой лощине неподалеку, охраняемое дозорными, даже и не подозревавшими, что лежит в неприметном седельном мешке, небрежно брошенном на слежавшееся сено в одной из телег обоза. Свеневид разумно рассудил, что в противном случае он не нашел бы по возвращении ни людей, ни обоза, ни, разумеется, золота. А то он не знал своих бродников! Подбирал-то, поди, под себя и свой характер…
– Уйдут, – огорченно воскликнул Святослав Рыльский, глядя на столб пыли, поднятый копытами коней отступающих бродников.
– Уйдут, – согласился Ольстин Олексич, скакавший рядом с князем. – Но, прошу заметить, без добычи!
– Что с того? – не понял князь Святослав. – Нам с этого все равно не поживиться. Идем землями Кончака, а он не позволит безнаказанно грабить своих людей ни бродникам, ни нам. А благодарность в калиту не положишь, не так ли?
– Так. И не так.
– В чем дело?
Князь рыльский в недоумении даже придержал коня, переведя его с галопа на неспешную рысь.
– Взгляни повнимательнее на вымпелы над вежами, князь, – вкрадчиво проговорил Ольстин Олексич, в свою очередь переводя коня на рысь. – Цвет-то у них желтый, не красный. Это вежи Бурчевичей, а не Шаруканидов!
Бунчуки каждого из полновластных половецких ханов различались расцветкой, и попытки поднять вымпелы неправильного цвета, дабы скрыть свою родовую принадлежность, карались единственным наказанием, признаваемым в Степи, – смертью. Что же говорить тогда о том, с какой болезненной яростью ханы защищали не просто традиционные цвета рода, но родовую землю?!
Бурчевичам нечего было делать на землях Кончака. Они здесь были пришельцами. Чужаками. Нарушителями обычаев и законов Степи. Преступниками.
Преступление же требовало наказания.
Грабя невинного, тем более лишая его жизни, ты совершаешь тяжкое преступление. Отбирая имущество и жизнь у преступника, ты всего лишь помогаешь вершить правосудие.
Дело-то выходило богоугодное!
И князь Святослав Рыльский взмахом руки послал своих дружинников на штурм жалкой преграды из сцепленных ветхих веж. Не ожидая подтверждения приказа от своего боярина и воеводы, вместе с рыльской дружиной на половецкий обоз обрушились черниговские ковуи.
Смерть смеялась.
Игра в кошки-мышки удалась на славу. Редки мгновения такого резкого перехода от надежды к отчаянию, от жажды жизни к обреченности, и смерть ценила каждый из пойманных ею всплесков эмоций с понятным восторгом знатока.
Стрелы ковуев не знали промаха, безошибочно находя себе жертвы. Беззащитные человеческие тела, не прикрытые кольчугами или пластинчатыми панцирями, с покорностью принимали в себя смертоносный металл и падали на войлок веж либо вытоптанную землю, содрогаясь в последних конвульсиях агонии. Древки стрел, глубоко ушедшие в застывшее месиво костей и мяса, недавно еще бывшее живыми людьми, торчали кверху уродливыми толстыми обрубками, напоминая насытившихся болотных пиявок.
Раб в Степи – обуза, а отпущенный на волю – предатель. Поэтому хладнокровное убийство детей и женщин дружинники и ковуи воспринимали как объяснимую необходимость. Воинская честь не умалялась этим поступком, более того, требовала именно такого поведения. Что дороже, если мы, благородные воины, соблаговолим, конечно, задуматься, – жизнь незнакомых нам чужаков или опасность, которой может подвергнуться, если поддадимся неверно понятой жалости, собственная дружина?
Воинская честь – существовала ли ты где-либо, кроме рыцарских романов?!
Тем временем азарт боя сменился разочарованием. Видно было любому, кто хоть раз был в Половецком поле, – добыча попалась куцая. Вытертый войлок и латаные борта телег говорили от имени убитых хозяев, обвиняя с немой, но явной укоризной. Стоило ли ради этого проливать столько крови?
– Бродники на падаль не кидаются, – раздался в наступившей тишине голос Ольстина Олексича. Рассудительный такой. Разумный.
Хлипкие повозки безжалостно переворачивались на бока, хрустели деревянные каркасы веж, лопались окованные давно проржавелым железом большие колеса. Жалкий скарб небогатого племени стыдливо высыпался под лучи насмешливо ухмылявшегося сверху солнца.
– Бродники на падаль не кидаются, – повторяли, как заклинание, дружинники и ковуи.
Повторял это, правда, про себя, и князь рыльский. Ему, как никому другому, нужна была богатая добыча. И не от алчности, хотя… не без греха, увы… Что сможет привезти Святослав Ольгович из своей сторожи? Бессмысленно загубленные души или нежданный богатый подарок на свадьбу родственника? Выбор, знаете ли…
Последней разбили телегу, стоявшую в стороне от оборонного периметра. Казалось, что ее просто не успели связать в единое целое с остальными, так неожиданно было нападение бродников. Телегу эту едва не пропустили. Островерхой юрты-вежи на ней не было, а небрежно брошенный поверх войлок грязно-желтого цвета сливался со степной травой.
Громко хрустнула одна из осей телеги, не выдержав резкого рывка кверху. Наполнявший телегу груз вывалился на траву, и дружинники замерли, боясь спугнуть нежданную удачу.
Из разбитого сундучка, покрытого затейливой арабской вязью, с любопытством уставились на новых хозяев оправленные в золото драгоценные камни. Рулоны расшитых тканей, франкского бархата, хинских шелков легли перед победителями с покорностью наложниц. Шубы из дорогих мехов, которые даже не дружиннику простому, боярину, а то и князю не зазорно надеть будет, раскинули пустые рукава, пав навзничь на землю по примеру мертвых прежних хозяев.
Бродники на падаль не кидаются.
Поделиться книгой: