А утверждение английских историков о том, что на Западном фронте было шестьдесят процентов войск вермахта, объясняется элементарно. Они просто посчитали пленных, капитулировавших после окончания войны! Которые изо всех сил, бросая позиции и игнорируя призывы своего фюрера из окружённого Берлина, спешили на запад. Бросая технику, оставляя победителю госпитали с ранеными и гражданское население, они стремились навстречу английским и американским войскам, страшась возмездия за всё совершённое на востоке.

Список "недоразумений", как выражались западные союзники, можно было продолжать ещё очень долго. Сюда можно отнести отказ поддерживать партизанскую армию Тито в Югославии в самое тяжёлое для неё время, остановку наступления в Италии, позволившую немцам уничтожить основную часть коммунистических партизанских отрядов в северной Италии. Можно также вспомнить приказ английского командования о запрете сброса оружия французским коммунистическим формированиям "Маки" с самолётов западных союзников. Кстати, эта инструкция требовала в случаях вероятности захвата оружия отрядами коммунистов сбрасывать снаряжение в ... расположение немецких войск. Сюда можно добавить и нападения американских истребителей на советские самолёты, достоверно известно, что некоторые советские асы в своём активе имели сбитые "союзные" самолёты, которые в их списке побед просто не фиксировались.

На этом фоне обвинение Сталина, в том что он остановил наступление советских войск в преддверии Варшавы, когда англичане вместе с польским эмигрантским правительством подняли там вооруженное восстание, выглядит по меньшей мере наивной глупостью. Почему Красная Армия должна была проливать кровь своих солдат ради того, чтобы наследники Пилсудского потребовали себе, политые кровью наших бойцов, земли Украины и Белоруссии вплоть до Днепра.

Если бы Андрей был судьей в трибунале истории, то главный вопрос, который он хотел бы задать, звучал бы так: "А за кого воевали Англия, Франция и Америка во Второй Мировой войне?"

Впрочем, своей главной цели они добились - воевал с Германией в основном Советский Союз. А им досталась роль наблюдателей. А по их поведению после окончания войны стало ясно, что они ещё были главными "секундантами" поверженной фашистской Германии.

А обвиненный в невероятном коварстве Сталин в итоге оказался главным дурачком в этой истории. Его обманутого и преданного объявили главным "опереточным" злодеем, приписали ему все свои подлости и мерзости. Любое его действие старательно выворачивали наизнанку, обвиняя в пособничестве Гитлеру. Андрей никак не мог забыть своё первое знакомство с "творениями" Суворова-Резуна. Читая его "Ледокол" он то матерился, то хохотал, доходя до особо идиотских "доказательств", то выбрасывал эту макулатуру в урну. И только наставления деда, требовавшего знать аргументы своих врагов, заставляли его вновь возвращаться к этой белиберде. Поверить в эту чушь мог только откровенный идиот, ничего не понимающий в военном деле. И дело не в идеях, в конце концов, Генштаб Красной Армии действительно разрабатывал планы упреждающего удара, жаль только, что остались эти планы всего лишь теоретическими изысками. Отталкивало его от этого чтива невероятно вывернутая логика, которая любое действие Советского правительства неизменно старалась привязать к планам нападения на Германию. Больше всего Андрея поразила цепочка выводов этого творца логических извращений о стратегической авиации, которой у СССР к началу войны попросту не было, так как промышленность не могла одновременно производить несколько типов самолётов. Основные усилия по решению Сталина были обращены на ближнебомбардировочную авиацию, как более пригодную в оборонительных боях предстоящей войны, а производство дальних бомбардировщиков решено было оставить до более благополучных времён. В "Ледоколе" же дальняя стратегическая авиация США и Англии, стиравшая с лица земли спящие города, но старательно обходившая военные заводы до самой середины сорок четвертого года, объявлена оборонительным оружием. А вот, не имевший столь эффективного наступательного инструмента, СССР объявлен мерзким агрессором. Андрей несколько раз перечитал это место, стараясь уловить логику этих выводов, и не находил абсолютно никакой логики, кроме маниакального желания хоть в чём-то обвинить свою бывшую Родину, которая, кстати, эту мразь, Резуна, вырастила, обучила и воспитала.

Щелкнул замок и в комнату вошёл сержант НКВД, уже другой, бросил: "С вещами на выход". Андрей поднялся и двинул к двери, никаких вещей, требовавших времени собираться, у него не было.

Ещё несколько минут неторопливого шага и они оказались у железной двери самой настоящей камеры со смотровым окошком и прочими причиндалами, о которых Андрей имел весьма смутное представление.

Правда конвойного ритуала не было и здесь, только сплошная вежливость. "Пройдите вперёд, покажите руки. Можете опустить. Можете отдыхать. Можете написать свои претензии к условиям содержания".

Вот только обозначить лицо, которому можно писать претензии, не удосужились.

Но Андрею было глубоко наплевать на все эти тонкости. Ибо нетерпимо хотелось спать. Стоило только двери одиночки, чему он несказанно обрадовался, закрыться за ним, как он немедленно упал на нары и тут же забылся глубоким сном.

15 мая 1940 года Кремль

Пришли за Андреем, как он и ожидал, уже вечером. Два молчаливых лейтенанта НКВД провели его незнакомыми коридорами, пересекли двор. Хотя на экскурсиях в Кремле Андрей пару раз был и приблизительное расположение правительственных помещений представлял, но сориентироваться сразу не сумел. На улице было довольно холодно, что, привыкшему в своем времени к раннему весеннему теплу, Андрею было в диковинку. Вскоре его завели в очередную дверь, провели по коридору и ввели в приемную, которую он узнал по описаниям и по присутствующему в ней Поскребышеву, портрет которого ему несколько раз приходилось видеть. Придирчиво окинув его взглядом, бессменный секретарь "вождя всех времён и народов" удовлетворённо кивнул и показал на дверь.

- К товарищу Сталину обращаться только "товарищ Сталин". Если предложит сесть, садитесь без возражений. На его вопросы отвечать чётко, по существу и, по возможности, коротко, кроме тех случаев, когда он потребует подробности. - Проинструктировал Андрея Поскребышев и открыл перед ним дверь.

Андрей шагнул в кабинет вождя с внутренней дрожью. Решалась его судьба, но не только его, как бы важна она не была для него лично, а и судьба всей страны. Он прошел несколько шагов к столу, оглянулся по сторонам. Сталин стоял в проеме окон, раскуривал трубку. По воспоминаниям знавших вождя людей Андрей помнил, что горящая трубка является знаком хорошего настроения. Да и смотрел на него Сталин довольно приветливо. Андрей опустил руки по швам и повернулся лицом к вождю.

- Здравствуйте товарищ Банев. - Сталин обошёл стол, подошёл к Андрею, посмотрел на него снизу вверх, всё-таки ростом вождь был меньше Андрея с его 184 см, хотя и не таким маленьким, как писали в разного рода мемуарах. Где-то сантиметров сто семьдесят, как прикинул Андрей. Но, насколько было известно Андрею, тот никаких комплексов по поводу своего роста не испытывал, в отличие от последнего императора Николая Второго, который просто панически боялся людей большого роста.

- Здравствуйте товарищ Сталин, - ответил Андрей и повернулся к вождю, который прошёл вдоль стола.

- Расслабьтесь товарищ Банев, вы ведь не военный, чтобы стоять по стойке смирно. Или всё же военный?

- Прапорщик запаса, товарищ Сталин.

- Что за странное звание? - удивился Сталин.

- Введено после войны для старшин сверхсрочной службы, чтобы отличать их от солдат срочной службы дослужившихся до этого звания. - Пояснил Андрей.

Сталин внимательно выслушал его, кивнул каким-то своим мыслям. Подошёл опять к Андрею, сказал:

- Садитесь, товарищ Банев, разговор у нас с вами будет долгий.

Помня инструкции Поскребышева, Андрей прошел к столу и сел на ближайший стул. Сталин обошёл стол, присел напротив, затянулся трубкой, и продолжил:

- Скажите, товарищ Банев, а что вас натолкнуло на мысль объявить французскую и английскую армии такими несостоятельными? Ведь они до сих пор очень хорошо держаться против передовых войск вермахта.

Андрей смутно вспоминал первые дни французской кампании вермахта, может они и вправду храбро сопротивлялись, что вполне соответствовало психологическим портретам "галлов" и "томми", но конечные результаты войны он помнил очень хорошо.

- Товарищ Сталин, я не очень хорошо помню действия противоборствующих сторон в середине мая данного года, но знаю, что в моей реальности, Франция через сорок дней капитулировала. А английский экспедиционный корпус смог эвакуироваться, а вернее сбежать из под Дюнкерка, только потому, что Гитлер остановил свои войска в шестидесяти километрах от данного порта.

Сталин как-то неопределенно махнул рукой. Может быть ему подтвердили информацию ему известную, а может опровергнули? Андрей мысленно отругал себя за то, что никогда основательно не интересовался историей французской кампании вермахта. Да и что там было интересного с точки зрения среднестатистического советского гражданина.

Один буржуин объявил войну другому, искренне надеясь, что тот правильно поймёт его намерения, и отправится искать добычу в другую сторону!

А этот мерзавец, Гитлер, сделал вид, что принял всё за чистую монету! И направился бить своего обидчика!

Глупо! Глупо и смешно! Нецивилизованно! Непорядочно! Некультурно!

С позиции обыкновенного европейского обывателя.

А вот "высокая политика" предусматривает столько градацией подлости и мерзости, что обычному человеку и не снились. Начиная с наивно-глупого "извините, неправильно вас поняли", и заканчивая категоричным - "ваши утверждения оскорбляют достоинство нашей державы" - и так далее и тому подобное. Ну а дальше начинают говорить пушки и десятки тысяч солдат виснут на колючей проволоке, как было в Первую мировую, пытаясь оправдать семантические ошибки перевода дипломатических нот с одного языка на другой.

Но как показывает опыт общения великих, или кажущихся себе такими, держав - кровь дешевле чернил! И намного проще положить несколько сотен тысяч, а то и миллионов, обычных граждан, чем признавать несостоятельность утверждений высокопоставленных дипломатов, а тем более руководителей государства, неважно какими путями попавших на это место. А тем более неважно - кто, на самом деле, за этими руководителями стоит.

Ну, а после приходят историки и придумывают оправдание всем этим глупостям в виде "государственных интересов" или "суровой необходимости".

- Так вы, по-прежнему, утверждаете что Франция будет разгромлена? - В который раз спросил Сталин.

- Так точно, товарищ Сталин, Франция будет разгромлена за время чуть более месяца. - Продолжал вдалбливать свои взгляды в голову вождя Андрей. - Конечно, в это трудно поверить! И не верят французы и англичане, и даже немцы! Но в моё время было именно так. И я не думаю, что будет по-другому здесь. Уж очень сильно похожи события, происходящие здесь, на то, что было в моё время.

Андрей рисковал и рисковал сознательно. Тех немногих крох информации, которые он получил за эти дни, вряд ли хватало для полноценных выводов. Но рискнуть стоило. Один этот вызов чего стоил.

Первые пять дней отсидки его никто не трогал, не считая наряда, приносящего положенные завтрак, обед и ужин. Причём, были эти продукты не иначе как из офицерской, или как она сейчас называется, столовой. Так же постоянно появлялся сержант госбезопасности, сопровождавший его в эту камеру, с тем же самым вопросом "о претензиях к условиям содержания".

Единственными претензиями Андрея было отсутствие информации в любой доступной форме. Но сержант всегда неизменно отвечал: "Ваша жалоба будет рассмотрена". И уходил.

Но пять дней назад конвой принёс "Правду", на первой полосе которой излишне крупный заголовок кричал: "Германские войска перешли в наступление в Бельгии". Ниже следовали, обычные для этого времени, но удивительные для Андрея, плевки в сторону "западных плутократий", не желающих принять законные требования Германии.

Прошло ещё три дня и тот же самый сержант дал очередную команду: "С вещами на выход".

Андрей тогда подумал, что теперь, пожалуй, в расстрельный подвал. Но его повели к выходу, усадили в неотличимую от первой эмку, прокатили по ночным улицам столицы, не засвеченной многочисленными рекламами, как в его время. И выкатили на Красную площадь!

А дальше Спасские ворота, петляние по каким-то внутренним закоулкам Кремля, ещё два десятка минут блуждания по таким же неизвестным коридорам и ещё одна камера, или комната, без решёток на окнах, но с охраной снаружи.

Ещё пара дней ожидания. И вот он перед "вождём всех времён и народов", как не забывали каждый раз говорить при упоминании имени Сталина во времена Андрея.

Сталин, похоже, удовлетворился объяснениями Андрея и перешёл к самому важному, ради чего и была затеяна эта встреча. Правда, для этого пришлось ждать долгие десять дней. Уж очень сказочно выглядело всё рассказанное этим человеком.

- Объясните мне, товарищ Банев, некоторые места своего письма. Как получилось, что немецкая армия нанесла нашей такое сокрушительное поражение, как вы описываете? Ведь превосходства у немцев, да и вы это подтверждаете, не было ни в танках, ни в самолётах, ни в артиллерийских орудиях.

- Главной причиной, товарищ Сталин, была внезапность нападения. - Начал свой рассказ Андрей. - Наши войска были эшелонированы на несколько сотен километров в глубину, вторые эшелоны вообще до Днепра. Поэтому немцы громили их по частям по мере подхода. Одной из главных причин было то, что большая часть складов, даже окружного подчинения, была выдвинута к самой границе. И, в первые же дни, они достались фашистам, оставив нашу армию без оружия, боеприпасов и даже обмундирования. В первый день потеряли две трети фронтовой авиации Западного особого военного округа, которую немцы расстреляли на аэродромах, плохо подготовленных и совсем не замаскированных. Не намного меньше были потери и в других округах, где на аэродромах, а где и в воздухе, но изрядная часть наших самолётов была уничтожена в первые же дни войны. А затем, используя подавляющее превосходство в воздухе, немцы диктовали свои условия войны. Наши войска расстреливались на марше, теряли большую часть личного состава, даже не войдя в соприкосновение с противником.

- А как такое могло произойти с нашей авиацией? - спросил Сталин, пока ещё спокойно затягиваясь трубкой.

- По официальным отчётам о начальном периоде войны, аэродромы были поставлены на реконструкцию. Но почему-то сразу 90% всех площадок, а на оставшиеся собрали все самолёты западных округов. Установили их впритык, крыло к крылу, без какой-либо маскировки.

- И кто распоряжался этой "реконструкцией"? - в голосе Сталина начали появляться раздраженные нотки.

- Руководство работами осуществлял НКВД, - осторожно ответил Андрей.

- Лаврентий? - удивился Сталин. Встал, прошел вдоль стола, несколькими затяжками раскурил, начавшую погасать трубку. Андрей молчал, ожидая разрешения продолжать. Сталин остановился напротив него, спросил:

- А кто приказал оставить самолёты без маскировки?

- Как следовало из тех источников, которые были мне доступны - это был приказ командующего Западным Округом генерала Павлова. - Ответил Андрей и на удивлённый взгляд Сталина добавил. - Это был не единственный "странный приказ" данного командующего.

- А как получилось, что немцы взяли Минск на пятый день войны? - в голосе Сталина стали появляться отголоски гнева.

- Генерал Павлов в первый же день войны потерял управление войсками, или же не смог наладить управление. - Андрей замялся на секунду, но отбросил интеллигентские сомнения и твёрдым голосом завершил. - Или не захотел этого делать.

- И как же генерал Павлов объяснял свои действия. - Сталин внезапно успокоился.

- Он оправдывался выполнением приказа "не поддаваться на провокации".

- А что такой приказ действительно был?

- Так точно, товарищ Сталин. Такой приказ действительно был отдан накануне войны. - Андрей усмехнулся. - А уж политработники под командованием незабвенного товарища Мехлиса сумели довести его исполнение до полного абсурда.

- А откуда такой сарказм, товарищ Банев? Или вы отрицаете необходимость политической работы в войсках?

- Нет, товарищ Сталин, не отрицаю. Но мне кажется, что нельзя давать им слишком много воли, а то они такого начудят.

- И как же начудили? - Сталина занимал этот разговор. Уж кто-кто, а он достоинства и недостатки своих политбойцов знал великолепно.

- Многие сражения начального периода войны были проиграны из-за этих болтунов. - Андрей почувствовал, как внутри начинает тлеть огонёк злости. - Примчится такой вот деятель в войска и давай отдавать приказы, да ещё пистолетом машет. А приказы всё больше о наступлении на превосходящего противника. Вытолкнет полк, а то и дивизию в открытое поле без поддержки артиллерии и авиации, выстелит его солдатскими телами, а сам в машину и на восток - свою драгоценную шкуру спасать. Потому как обрадованный немец вперёд устремляется. Ибо, неизвестно, сумел бы он позиционную оборону в данном месте прогрызть, а так открытая дорога.

- Неужто так плохо? - Проворчал вождь.

- Куда уж хуже. - Продолжил Андрей. - А кто из командиров начнёт глупые приказы оспаривать, тому и пулю в лоб влепить могут. А чего политработнику бояться? По суду в первую очередь с командира части спросят, а комиссары, особенно если выше званием, в основном, как свидетели идут. А чаще всего и спрашивать не с кого, так как командир вместе со своим полком на том же поле остаётся.

- А Мехлис здесь при чём? - Поинтересовался Сталин.

- Стрелять Лев Захарович любил. - Усмехнулся Андрей. - Да всё больше по живым мишеням. И не в сторону противника, а по своим. Чуть что не по его, так он сразу за кобуру. Столько перестрелял, что не каждый снайпер-орденоносец таким счётом похвастаться может.

- И много перестрелял? - Помрачнел вождь.

- Точно не знаю. Как вы понимаете, ни сам Лев Захарович, ни его приближённые подсчётов не вели. - Ответил Андрей. - Но мне достоверно известен ещё один "подвиг" товарища Мехлиса. В мае сорок второго года из-за его неумелого вмешательства в руководство войсками потерпел поражение Крымский фронт. - Заметив заинтересованный взгляд Сталина, Андрей продолжил. - Своим личным приказом он запретил строить оборонительные сооружения, даже рыть окопы на переднем крае. Запретил держать резервы, вытянул все войска в одну линию, поэтому немцы одним ударом без труда разрезали и окружили армию. Только пленными в этом "позоре" потеряли более восьмидесяти тысяч.

- Как же он мог приказывать, разве он был командующим?

- Нет, товарищ Сталин, он был членом Военного совета фронта, но запугал командующего фронтом генерала Козлова своей дружбой с вами, и творил что хотел.

- И какое наказание он понес за это поражение? - продолжал упорствовать Сталин.

- Никакого, товарищ Сталин. - Андрею надоела эта дипломатия, и он решил говорить откровенно. - Полгода побыл представителем Ставки при одной из армий, а затем снова вернулся в члены Военного совета фронтов. Вот только слабохарактерных и пугливых генералов ему больше не попадалось, поэтому второй раз нигде так крупно нагадить не смог.

- А остальные виновные в поражениях их фронтов? - Сталин, несмотря на жесткий тон Андрея не рассердился, по крайней мере не проявлял открытых признаков гнева.

- За разгром Западного фронта был расстрелян его командующий генерал армии Павлов. - Андрей посмотрел на Сталина, тот продолжал ходить вдоль стола, иногда поглядывая на Андрея, трубка ещё горела. - Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос погиб в окружении под Киевом. Командующий Северо-Западным фронтом Кузнецов был снят с командования, но под следствие не попал, в дальнейшем командовал армией. Маршалы Тимошенко, Буденный и Ворошилов, пытавшиеся исправить положение на данных фронтах, никакого наказания не понесли, но были отстранены от командования войсками окончательно. Ворошилов за то, что не смог задержать немецкие войска до самого Ленинграда, с превеликим трудом удалось остановить немцев в нескольких километрах от города. Буденный за то, что немцы смогли взять Харьков и Донбасс. Маршал Тимошенко неплохо командовал войсками Западного направления в сорок первом в обороне. Но в сорок втором во время наступления под Харьковом не сумел правильно оценить намерения противника, и его армии попали в окружение. В результате этого поражения немцам удалось дойти до Сталинграда и Кавказа.

Сталин кивнул, с частью этой информации он был знаком из письма, написанного Андреем после ареста. Он поинтересовался:

- А кто же командовал фронтами во время войны?

- На заключительном этапе войны фронтами командовали маршалы Жуков, Рокоссовский, Конев, Толбухин, Малиновский, Василевский, Мерецков, Говоров. Генералы армии Ерёменко и Баграмян. Генерал армии Ватутин погиб в начале сорок четвертого года на Украине. Генерал армии Черняховский погиб в начале сорок пятого в Восточной Пруссии. Командовали фронтами и другие генералы. Маршал Василевский был начальником генерального штаба, но после гибели генерала Черняховского был назначен командовать фронтом вместо него.

- Я не знаю этих маршалов, товарищ Банев.

- Большинство из них сейчас генерал-майоры или генерал-лейтенанты, а некоторые ещё в полковниках ходят. За исключением Жукова и Мерецкова.

- И чем же они заслужили эти звания? - Сталин остановился напротив Андрея и посмотрел ему в глаза.

- Тем, что воевать умели, товарищ Сталин. - Страх у Андрея окончательно прошёл, он решил как можно полнее использовать "момент истины". - В отличие от большинства нынешних генералов, умеющих правильно говорить, эти умели правильно воевать. Не сразу, конечно, а со временем, по мере накопления боевого опыта. - Немного поколебавшись Андрей всё же решился. - Не все, разумеется, были гениями и великими полководцами, но к сорок третьему научились бить немцев, а к сорок четвёртому превзошли их настолько, что сумели устроить вермахту блицкриг наоборот.

- А кого бы вы, товарищ Банев, выделили как лучшего? - Цепкий взгляд вождя поймал глаза Андрея, пытаясь заставить отвести взгляд. Оценив выдержку собеседника, который от этих "гляделок" уклониться не пытался, Сталин продолжил. - Не бойтесь, что своими словами навредите кому-нибудь. Это ведь всё равно станет известно, но какой ценой...

- Маршалы Толбухин и Малиновский умели воевать там, где противник не уступал им силами, но на второстепенных фронтах. - Начал Андрей, старательно подбирая слова. - Конев, Ватутин и Баграмян умели не только обороняться в первые годы, но и проводить наступательные операции с впечатляющими результатами во второй половине войны. Солдаты больше всего любили генерала Черняховского за умение нести наименьшие потери в живой силе. Но самым результативным, пожалуй, был Рокоссовский. Ходил анекдот. - Андрей запнулся, но, понимая, что раз начал, то теперь останавливаться поздно, продолжил. - Ходил анекдот, что на жалобу некоего генерала о том, что комфронта Рокоссовский позволил себе в отношении этого генерала несдержанные слова и даже рукоприкладство. Товарищ Сталин сказал: "Это, конечно, плохо. Но снять его с должности нельзя. ДРУГОГО РОКОССОВСКОГО У НАС НЕТ."

- Хорошо, товарищ Банев, мы учтём ваше мнение. - Сталин по-прежнему не проявлял признаков гнева, наоборот, становился спокойнее. - А что случилось с нашими танковыми войсками? Почему и они потерпели поражение?

- Причин, товарищ Сталин, было несколько. Первая причина, большинство наших танков, кроме КВ и Т-34, уступали немецким по боевым характеристикам. Ни БТ, ни Т-26 на дальних дистанциях поражать немецкие панцеры с более толстой бронёй не могли. А те легко пробивали тонкую броню наших лёгких танков. Хотя на близких дистанциях наши танковые 45-милиимитровые пушки брали броню немецких Т-3 и Т-4. БТ и Т-26 нужно было использовать из засад, но делать это запрещает боевой устав танковых войск. Устав поменяли к концу сорок первого, когда 90 процентов наших танков было выбито в атаках на немецкие танки, которые стреляли с места и из засад. Устаревший устав стал второй причиной разгрома. Третьей причиной было неправильное использование танковых соединений. Немцы собирали танки в ударные группы по 800-1000 машин, а большая часть наших танковых частей были привязана к пехоте. По цифрам танков столько же, а реально они размазаны по всему фронту. Пока соберешь их для контрнаступления, немцы уже давно в тылу. А горючее и боеприпасы закончились, и танки уже просто куча железа, которое за собой в отступление не утянешь. Вот и остались мы без танков к концу сорок первого года.

- А как проявили себя новые танки? - продолжил разговор Сталин.

- Выше всяких похвал, товарищ Сталин. У немецких танкистов от первых встреч с Т-34 был шок. Ни танковые, ни противотанковые пушки немцев лобовую броню тридцатьчетвёрки не брали, если не попадали в люк механика или курсовой пулемёт. Подбить её могли только из 88-миллимитровой зенитки, как и КВ. В бой с тяжелым КВ немецкие танкисты вообще не вступали, это было бесполезно. Известен случай, когда один КВ старшего лейтенанта Колобанова больше часа вёл бой с танковой колонной немцев и сумел подбить 22 танка. Сам же он подбит не был, хотя на броне насчитали более ста тридцати попаданий.

Сталин с недоверием выслушал рассказ Андрея. Подумал и уточнил:

- Как же при таком превосходстве этих танков немцы сумели до Москвы дойти?

- Из-за того же неправильного использования, товарищ Сталин. Новые танки разбросали по всем соединениям по несколько машин, а то вообще по одной. А что может сделать один, даже очень хороший, танк? К тому же у КВ была очень плохая трансмиссия, они чаще выходили из строя от её поломки, чем от попадания немецких снарядов, а остановившийся танк немцы попросту подрывали фугасами. А после того как эти танки свели в танковые корпуса и армии их применение стало намного эффективнее. Но это произошло только к концу сорок второго года, когда промышленность смогла развернуть новые заводы на востоке и выпустить достаточно этих танков.

- А как же механизированные корпуса? Они себя проявили? - Сталин докурил свою трубку, подошёл к столу, выбил пепел в пепельницу. Открыл коробку с папиросами и начал набивать трубку, ломая папиросы. Андрей знал об этой привычке вождя, но почему он делал так, ответа не нашел. Сталин посмотрел на Андрея и тот поспешил продолжить рассказ.

- Механизированные корпуса, товарищ Сталин, хорошо проявили себя в самом начале войны во время приграничных сражений. Но потеряв большую часть танков, со временем были преобразованы в обычные стрелковые. И только в сорок втором они восстановлены снова, но уже на бригадной основе, а не дивизионной. Танковые корпуса тоже имели бригадную основу.