Когда Милли открыла глаза, у нее было такое ощущение, будто она проснулась после кошмарного сна. Она лежала на спине. Милли взглянула вверх, на небо, густо-окутанное облаками пыли. Вдруг она почувствовала, что повозка катится, но не могла сказать, быстро ли, ибо со всех сторон слышался топот копыт.

— О, должно быть, что-то случилось… лошади бегут… повозка не перевернулась! — воскликнула она. Но приподняться и посмотреть она боялась. Она слышала и чувствовала, что произошла какая-то большая перемена. Повозка катилась ровно, гладко, без толчков и покачивании. Топот копыт был не такой громкий, не такой резкий. Долго ли она лежала без чувств? Чем кончится это ужасное бегство? Ничего не случилось. Ей дышалось легче, и она не так сильно ощущала пыль и запах бизонов. Во рту у нее было сухо от жажды. Кожа была влажная и горячая. Милли села. Она увидела серую прерию, и на расстоянии пятидесяти ярдов темные, косматые тела лениво скачущих бизонов. Повозка катилась так же медленно. Милли прислонилась к сиденью и выглянула вперед. Удивительно — белые лошади Джэтта спокойно бежали в нескольких десятках футов за бизонами. Она едва верила своим глазам. Лошади уже не боялись. По сторонам на много миль расстилалось пространство, и теперь оно было испещрено и темными пятнами бизонов, и серыми полосами травы. Впереди была такая же картина, только еще больше по размерам. Повсюду, насколько можно было охватить глазом, видны были бизоны, но они уже не теснились сплошной массой и не бежали.

«Это не было паническое бегство, — внезапно поняла Милли. — Этого и не было совсем… Они просто переходили на другое место. И не обращают внимания ни на повозку, ни на лошадей… О, я спасусь!»

Милли взобралась на сиденье и нашла вожжи там, где выпустила их. Лошади отозвались на ее понукание не тем, что ускорили шаг, а только навострили уши и подняли головы. Они были довольны, что ими снова правят, и бежали так, как будто поблизости не было бизонов. Эта перемена изумила Милли. Но по поту, пене и по запыленным спинам лошадей она могла понять, что они долго бежали, прежде чем дойти до такого равнодушия.

День склонялся к вечеру. Солнце низко золотилось на западе. Наступил момент, когда Милли с удивлением увидела, как передние кучки бизонов скрылись за горизонтом, до которого было теперь рукой подать. Они подошли к краю спуска, который вел к речному берегу. Что ей делать теперь? Когда повозка достигла той черты, где постепенно исчезали из виду косматые спины бизонов, спускавшихся вниз, Милли увидела спуск, по которому были рассеяны бизоны и который кончался у извилистой зеленой полосы деревьев. Местами блестели пятна воды. За ними бесконечная плоская равнина на многие мили была покрыта бизонами, которые кишели, как мириады муравьев. Грандиозная и прекрасная, живая и трагичная картина эта на всю жизнь запечатлелась в памяти у Милли.

Лошади добрались до леска, через который пробегали бизоны. Милли почувствовала, что уже нет вокруг нее той массы животных, которая так долго теснила ее. Это навело ее на мысль, что она может переждать, пока стадо пройдет. Она завернула за большую группу деревьев и остановилась под их зеленым навесом. Лошади стояли, усталые, тяжело дыша, не соблазняясь травой. Со всех сторон кучками, рядами шли бизоны, спускаясь к реке, откуда доносился громкий, все усиливающийся плеск воды. Прошли главные массы; задние ряды становились все малочисленнее. Наконец прекратился плеск воды, прекратился и глухой топот копыт.

Тишина! Это было невероятно. Целый день слух Милли терзал и мучил непрестанный шум. Она не могла теперь привыкнуть к тишине. Она чувствовала себя растерянной. Необычайная тишина наполнила ее чувством одиночества, она остро ощутила всю дикость и пустынность этой местности. Одна. Затеряна среди прерии!

— О, что мне делать теперь? — воскликнула она. — Но я не должна задумываться, — тотчас горячо прошептала она. — Я должна действовать.

Она слезла с повозки. Вокруг густо росла трава. Лошади не будут голодать. Она отпрягла их, и они с ржанием поскакали к воде. Милли вспомнила о своей собственной жажде и побежала к берегу, где, не обращая внимания на грязный цвет воды, она легла ничком и стала пить прямо из реки, пока уже не могла больше. Вернувшись к повозке, она забралась в нее и стала рассматривать, что там находилось. Она нашла мешок овса для лошадей, ящик с кухонной посудой, другой ящик, полный съестных припасов, сверток одеял и, наконец, топор и лопату. В ящике с посудой она нашла и спички, которые были ей необходимы для приготовления пищи, и вынула нужную ей посуду. Среди съестных припасов был караваи хлеба и мешок с сухарями. У нее потекли слюнки, и она не могла удержаться и стала грызть сухарь. Было там и копченое мясо, и соль, и перец, и сахар, и сушеные яблоки, а она еще не дотрагивалась до другого ящика.

— С голоду я, во всяком случае, не умру, — прошептала Милли.

Затем она набрала сухих веток, развела костер, принесла в ведре воду для кофе и поела с таким аппетитом, как не ела никогда в жизни. Когда она покончила со всеми своими делами, спустились сумерки. Теперь, когда нечего было делать, действительность предстала перед ней и она затрепетала. Теперь она вынуждена будет отдаться своим думам. Она не сможет заставить себя уснуть. Да и невозможно будет уснуть. В лесу, на берегу реки, водились пантеры, медведи, волки. Она ощупала карман: маленький револьвер пропал. У нее не было никакого оружия, кроме топора, а им она не сможет защищаться как следует.

Однако она не сразу укрылась в повозку, где, по-видимому, могла бы быть в большей безопасности. Она обошла все кругом, вглядываясь в сумрак, прислушиваясь. Постепенно ночная темнота окутала реку, и на темно-синем небе замигали звезды. Близость пасущихся рядом лошадей немного подбодрила ее, если не успокоила. Затем она влезла в повозку и, даже не снимая сапог, закуталась в одеяла. Тело ее ныло от боли и усталости, сердце мучительно сжималось, в голове все мутилось. Милли не могла сразу улечься и успокоиться. Но постепенно она перестала двигаться, ей казалось, будто она опускается все ниже и ниже, и вдруг она замерла неподвижно. Тело ее, наконец, настолько отдохнуло, что она уже не была вся поглощена мускульными ощущениями. Тогда сильнее заработал мозг ее, и у нее блеснула мысль о Томе Дооне, и она представила себе его. Милли заплакала. Слишком мучительно было воспоминание о нем, о его любви и поцелуях, о его мечтах об их будущей совместной жизни. Мучительно было думать об этом теперь, когда она затеряна в прерии. Может быть, она никогда не увидит его больше. Но она должна во что бы то ни стало выбраться отсюда. Обессиленная от слез и горя, она погрузилась в легкую дремоту.

Пение птиц разбудило Милли. Солнце взошло, тихо шелестели листья. Она расчесала свои растрепавшиеся короткие кудри; лицо ее после вчерашней езды горело от ветра и солнца. Она вылезла из повозки, накормила лошадей овсом и собралась ехать дальше. При мысли об этом она едва не лишилась чувств. Ей казалось невероятным, что она решится ехать одна по прерии.

«Я не могу оставаться здесь. Это будет хуже, чем ехать по прерии, — в отчаянии думала она. — Я должна ехать! Но куда, как?»

Она опустилась на колени на небольшом гладком песчаном клочке земли и, напрягая все свои мысли, стала рассматривать его. Недаром она внимательно наблюдала за мужчинами в лагере, когда они беседовали о дорогах, следах, направлениях. Милли приходилось видеть, как Фоллонсби рисовал географические схемы на песке. И с этой целью она взяла палку.

— Здесь запад, — задумчиво говорила она. — Я видела, как здесь заходило солнце. Значит, север здесь. Я должна держаться северо-запада. От Красной реки до Спрэга мы ехали десять дней… Здесь река… — Она провела черту на песке. — Вчера я сделала тридцать миль, может быть, сорок, почти прямо на север, до этой реки. Значит, я здесь. — Она поставила точку на песке и провела другую черту, изображавшую эту реку. — Я не должна ехать обратно к охотничьим лагерям. Я могу натолкнуться на индейцев. Я не должна ехать вдоль этой реки на запад. Я должна переправиться через нее и держаться северо-запада. Должна переправиться через все встречные реки. Если я натолкнусь на реку, слишком глубокую для переправы, то должна ехать вдоль нее, пока не найду удобного места, чтобы переправиться.

Она достаточно путешествовала по пустынной прерии, чтобы иметь некоторое представление о том, что предстоит ей. Мысль о встрече с охотниками непрестанно возбуждала в ней надежду, подбодряла ее, хотя она не могла быть вполне уверенной в этом. Наконец Милли решилась, выехала из леска направо, туда, где бизоны проложили широкую дорогу вниз к реке. Лошади рысью переехали через реку. Она была не глубокая, доходила им до колен, и они разбрызгивали грязную воду вокруг себя. Противоположный берег был низкий, удобный для лошадей, и Милли не успела опомниться, как очутилась на гладкой, ровной поверхности прерии.

— Как просто, и я чуть не выкупалась! — восторженно воскликнула она. — О, Уайт и Спэкс, — обратилась она к лошадям, — как я люблю вас! — Она стала искать свои красный шарф, чтобы вытереть лицо и волосы. Но он, как и ее маленький револьвер, пропал. Она потеряла его. Нет. Милли вспомнила, что привязала его к верхушке повозки в лагере Джэтта и оставила его там. Это воспоминание взволновало ее. Что, если Том Доон найдет, наконец, лагерь Джэтта и увидит ее красный шарф? Но это несчастье никогда не случится с ним. Индейцы, конечно, сожгли весь лагерь.

Милли взяла направление по солнцу и поехала по прерии. Эта была серая великолепная равнина, густо поросшая травой, постепенно спускавшаяся к северу. Ехала она с раннего утра до заката солнца, когда впервые за весь день встретила реку, почти высохшую и превратившуюся в лужу. Она отпрягла лошадей и позаботилась обо всем необходимом для себя. Лошади, Уайт и Спэкс, напились из лужи и вернулись к повозке. Они обнаруживали необычный интерес к Милли и даже шли следом за ней. Она отсыпала им немного овса, приласкала и разговаривала с ними, ибо одиночество начинало томить ее. После целого дня езды она чувствовала себя усталой. Вскоре темнота скрыла от взоров ее пустынную, безграничную даль, и с наступлением ночи одиночество, казалось, стало ощущаться еще сильнее. Только слабый шорох и жужжание насекомых! Даже вой волков, даже крик пантеры с радостью услышала бы она. Милли легла, напуганная тишиной, темнотой, боясь уснуть, но все-таки не в состоянии была долго лежать с открытыми глазами и бороться со сном.

Солнечные лучи разбудили ее, и тотчас загорелось у нее желание ехать дальше. Неутомимые лошади ждали и при приближении ее заржали. Механически, кое-как выполнила она обычные работы, и ее тревожила мысль, что она должна будет раздобыть воду и напоить лошадей. Прерия дымилась от зноя. Земля томилась и умоляла раскаленное стальное небо. Милли закрыла глаза и дремала, держа в руке вожжи; когда повозку встряхивало о камень, она просыпалась. Загрохотал гром, и тучи заволокли небо. Разразилась гроза, с ветром, с холодным дождем, с белыми зигзагами молний, с громовыми раскатами. Она насквозь промокла, и это необычайно освежило ее. Лошади шлепали по лужам и пили свежую дождевую воду.

Гроза пронеслась, на севере снова показалось голубое небо, и засияло солнце. От лошадей шел пар, прерия дымилась. Одежда на Милли высыхала по мере того, как бежали неутомимые лошади, и все большее расстояние оставляла она после себя. В тот день путешествие закончилось у реки, и как будто у нее было еще недостаточно затруднений, переправы в этом месте не было. Милли сделала остановку. Наутро она чувствовала себя еще более вялой и утомленной, но готова была ехать дальше. Река поворачивала на северо-запад. Весь день она следовала вдоль нее, часто в тени деревьев. Ни следов, ни колеи, ни остатков лагерей — сплошная пустыня.

На следующее утро она нашла заброшенную переправу. Виднелись старые следы бизонов. Это оживило ее, пробудило заглохшую надежду. Она немного воспряла духом. Если бы только можно было отпустить вожжи и дать отдохнуть рукам. Но неукротимыми лошадьми необходимо было править. Выедет ли она когда-нибудь на дорогу? Неужели весь этот край лишен всяких следов езды, путешествий? Прерия и прерия, серая, однообразная, как мертвое море.

Затем она попала в полосу, где валялось множество трупов бизонов, и изумление, надежда, неожиданные мысли овладели ею. Где она? В пятидесяти, может быть, в ста милях от Стэкед Плэнс, и все-таки не может найти дороги. Туши эти были черные и высохшие; никакого запаха не исходило от них; это были отвратительные кучи костей и кожи. Десять миль сделала она по этой полосе смерти и разложения, и даже признак лошади или повозки не порадовал ее напряженно ищущих глаз. Милли потеряла счет часам, дням, времени. Солнечный закат, остановка у реки, темная ночь с ненавистными звездами, бледный рассвет, день, серая равнина, раскаленное солнце, белые лошади впереди, ночь, темнота, опять свет, и ужасная усталость и тоска.

— Что это такое? — воскликнула Милли и широко открыла глаза. Она лежала в повозке, куда свалилась от усталости. Она стала вспоминать. Было раннее утро. Но теперь солнце стояло уже высоко. Повозка скрипела, раскачивалась, катилась, и при этом слышался странный звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Лошади бежали по твердой дороге. Не снится ли ей это? Она закрыла глаза, чтобы лучше слышать. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Это не был обман ее болезненно обостренного слуха, утомленного тишиной.

— О, наконец-то! — вздохнула Милли. — Дорога… дорога… — И она приподнялась. Как всегда, серая беспредельная прерия, но теперь перерезанная до самого горизонта белой линией дороги. Милли, вне себя от радости, едва не упала в обморок. Она заставила себя попить и поесть, хотя мясо и хлеб так высохли, что их было трудно проглотить. Она должна собраться с силами. Много охотников, должно быть, проезжает по этой дороге. Наверное, очень скоро она увидит, как на горизонте забелеет повозка. Милли оглянулась назад, на юг, и затем посмотрела вперед, на север. Прерия по-прежнему была пустынна, но все-таки чувствовалась какая-то разница.

День кончался, солнце склонялось, и, когда небо расцветилось розовыми и золотистыми красками, лошади заржали, почуяв воду. Милли чувствовала себя бодрее, надежда чудесным образом оживила ее. И она погнала лошадей.

Снова достигла она линии горизонта. Это была вершина одного из холмов. Долго казался он недосягаемым, заграждая даль и маня вперед. Речка, окаймленная зелеными берегами, протекала как раз у подножия его. Скорбное и измученное сердце Милли забилось при внезапном воспоминании. Она останавливалась уже здесь. Она узнала эти вязы. Кровь ее воспламенилась, как от крепкого сладостного вина. Уайт и Спэкс тоже вспомнили. Это была холодная, приятная вода с возвышенности, излюбленная бизонами. Лошади заржали, забили своими пыльными мохнатыми копытами и остановились. Милли взглянула вниз на зеленый берег, где когда-то Кэтли говорил ей о своем сочувствии. Еще один солнечный закат, и еще раз золотистые, красные и пурпурные облака запылали над прерией. Тени поспешно спустились над далекими равнинами; среди колышущейся травы засверкали тусклые пятна костров. И в неясной дали терялась, извиваясь, как блестящая нить, река. Милли правила лошадьми, пробираясь теперь между мелким скотом, которым было усеяно пастбище по берегам реки около Спрэга. Лошади попали в самую гущу пасущегося скота. Между дорогой и деревьями поднимались клубящиеся столбы синего дыма от костров в охотничьих лагерях.

В лучах заходящего солнца голубели палатки. Выбегали собаки и лаем встречали новую повозку. Любопытные охотники, направлявшиеся на юг, выходили, чтобы остановить Милли. Жители Спрэга спешили, чтобы расспросить новоприбывшего из охотничьей области.

— Здравствуйте, сынок! — приветствовал ее седой старик, живыми голубыми глазами оглядывая усталых лошадей и повозку с единственным седоком. — Вы один?

— Да, — ответила Милли, с удовольствием услышав его хриплый голос.

Люди столпились ближе, любезные, заинтересованные, начиная уже удивляться.

— Откуда вы? — спросил старик.

— С Красной реки, — ответила Милли.

— Скажите-ка, сынок, вы… — он прервал вопрос, подошел ближе и положил руку на спину лошади, от которой шел пар. Грубые лица, некоторые загорелые, некоторые бледные, по-видимому, еще не обвеянные ветром прерии, повернулись к Милли. Они казались прекрасными, столько жизни, радушия и интереса было в них. Как в тумане, сквозь слезы видела их Милли.

— Да, с Красной реки, — быстро и тихо ответила она. — В моем отряде произошла ссора — все перебили друг друга. Команчи переплыли реку, я убежала. Уайт и Спэкс вывезли меня из леса… Индейцы гнались за нами… Мы попали в стадо бизонов, они неслись в панике… Ехали целый день… пыль и топот… О, это было ужасно… Но потом они побежали тише… окружали нас весь день… сорок миль… И с тех пор я ехала и останавливалась, ехала и останавливалась, день за днем, день за днем, я не знаю, сколько дней это продолжалось!

После долгого взволнованного рассказа Милли воцарилась тишина.

Затем старик недоумевающе почесал бороду.

— Сынок, что вы шутите над нами, выдумываете все это? Правда, вид у вас усталый, измученный…

— Это истинная… правда, — со вздохом ответила Милли.

— Ну, мальчик, — более серьезным тоном начал добродушный старик, и снова с любопытством оглядел изнуренных лошадей и попорченную в дороге повозку.

— Мальчик! — Живо, насколько позволяла ее усталость, воскликнула Милли. — Я не мальчик!.. Я девушка… Милли Фэйр.

Глава XV

Том поднялся как можно выше, чтобы осмотреть поле по направлению к скале. Он дополз на руках и на коленях до конца камня и оттуда, лежа на левом боку, вытянув вперед левую руку, а правой таща ружье, пополз насколько мог, быстро и бесшумно. Он смотрел только прямо перед собой. Страх исчез. С самого начала он подумал, что умереть он может только один раз, и если это суждено ему теперь, то умрет он за своих товарищей. Темные, манящие глаза Милли Фэйр мелькнули перед ним, и острая мучительная тоска сжала его сердце; и ради этой девушки он тоже готов был подвергнуться любой опасности. Так или иначе, эти команчи были причиной бегства Милли, если даже они и не поймали ее. Из-за них он потерял ее.

После того, как он оставил за собой несколько десятков футов, он почувствовал облегчение, страшное напряжение его ослабело. Его товарищи сзади стреляли теперь как будто залпами, и он знал, что таким образом Пилчэк старался отвлечь внимание индейцев от него. Индейцы тоже стреляли, и он стал уже порядочно удаляться от перекрестного огня. Он уже не слышал, чтобы пули визжали над его головой. Он достиг более открытой местности и был теперь, по-видимому, недалеко от своей цели — от скалы. Обычно он выбирал высокий и широкий камень и выглядывал из-за него. Но тут он не нашел ни одного, который был бы подходящего размера. Лежа у плоского камня, он выглянул. Увидел он только довольно широкое пространство, негусто усеянное обломками скал. Но большой скалы с этого угла не было видно. Почти не в состоянии ползти дальше, утомленный физически и духовно, он приподнялся, чтобы отыскать скалу. Не с этой стороны! Опустившись вниз, он отполз несколько шагов к левому концу камня и снова приподнялся, чтобы выглянуть.

Как будто резкий порыв ветра пронесся мимо него. Он услышал свист. Он почувствовал сильный, ошеломляющий толчок и затем острую, жгучую боль в спине. Почти в то же мгновение донесся резкий звук ружейного выстрела. И взгляд Тома сейчас же уловил впереди фигуру индейца, который стоял с дымящимся ружьем в руке, и свирепое, настороженное выражение было на темном лице его. Том упал ничком за камнем, оглушенный и пораженный этой неожиданностью. Затем в следующую секунду он опомнился, крепко сжал ружье и приподнял его с крайним напряжением сил. Вскочил и мгновенно выстрелил. Он как будто ясно увидел индейца только после того, как разрядил ружье. Индеец широко открыл рот и зашатался. Он отбросил от себя ружье. Оно упало на землю. Кровь хлынула у него изо рта. Он был смертельно ранен. На темное лицо его было страшно смотреть. Он покачнулся и упал.

Скорчившись, Том оглядел все кругом, пока не нашел нужную ему скалу. Тогда быстро, собрав последние силы, он бросился бежать и вскоре достиг красной скалы. Но потаенного места, где были укрыты лошади, он не мог найти, пока Джэк Дивайн не увидел его и не окликнул. Том, пошатываясь, обошел скалу и попал на лужайку, где стояли лошади. Дивайн с шумом скатился с выступа, с которого он, по-видимому, наблюдал. Затем с другой стороны появился другой сторожевой — Ол Сорндайк. Они побежали к Тому.

— Смотрите, вы весь в крови, — испуганно крикнул Джэк.

— Я ранен… не знаю… серьезно ли… — тяжело дыша, сказал Том. — Но вряд ли… очень серьезно… Скорей, ребята. Я пришел за водой. Перевяжите меня. Мне надо торопиться обратно.

— Мы тоже пойдем с вами, — сказал Дивайн.

Они разорвали на нем рубашку. Она была мокрая и красная от крови. Том весь сморщился, когда один из них дотронулся пальцем до раны на спине.

— Ничего опасного, — сказал Дивайн. — Принеси воды, Ол.

Они обмыли рану и перевязали ее платком.

— Я должен отнести туда несколько фляжек, — заявил Том.

— Я пойду, а вы оставайтесь с Олом, — ответил Дивайн.

— Ну, я не намерен оставаться. Я хочу тоже помочь нашим товарищам, — решительно сказал Сорндайк.

— Мне не было приказано привести вас.

— Это не имеет значения. Какая польза от того, что мы скрываемся здесь? Если команчи найдут нас, мы не сможем спасти лошадей. А если мы уйдем отсюда, то можем присоединиться к остальным.

Логика Дивайна была неопровержима. И Том не стал больше возражать. Все трое захватили по две фляжки каждый, взяли ружья и поспешно отправились в путь. Том указывал дорогу. Идти было легко, но когда они дошли до того места, где он считал нужным остановиться, началось самое трудное. Тяжелые фляжки свисали с шеи. Тому пришлось лечь на землю и ползти, как змее. Он полз впереди, в десяти шагах от Сорндайка, за которым на таком же расстоянии следовал Дивайн. Тому часто приходилось останавливаться и отдыхать. Легкие его, по-видимому, были в состоянии выдержать это испытание, но мускулы ослабели. Однако он знал, что одолеет это расстояние. Большими глотками пил он воду, которую нес с собой, и это оживляло его. При возвращении он не чувствовал такого возбуждения, и поэтому ему было труднее. Они уже подползли близко к тому месту, где стреляли Пилчэк и его товарищи, и в то же время это была зона индейского огня, как вдруг пуля ударилась и подняла пыль перед самой головой Тома. Он зашатался. Другая пуля задела верхушку его шляпы. Это заставило его судорожно проползти дальше и укрыться за большим камнем. Пули теперь стали жужжать и свистеть над головой и отскакивать от обломков скал.

Наконец Том с товарищами добрался до места, откуда поднимался дым от стрельбы, — это была позиция Пилчэка.

— Это самый опасный момент в нашей задаче, — сказал Дивайн. — Представьте себе, что они примут нас за краснокожих.

Но Пилчэк был слишком мудрым и опытным руководителем, чтобы допустить такую ошибку. Он был на страже, и его озабоченное, потное, суровое лицо просветлело при виде Тома.

— Это ловко проделано, Том, — сказал он. — Здесь настоящий ад. Идите скорей к Ори и Робертсу.

Том поспешил к молодому парню, лежавшему под навесом, который соорудил Робертс для защиты от солнца из своей рубашки и палки. Робертс хрипом приветствовал Тома. Голос у него, по-видимому, пропал. У Ори лицо было бледное и потное. Когда Том поднял ему голову, он открыл глаза, попытался что-то сказать, но не мог.

— Ори, вот вода, — сказал Том и поднес фляжку к его бледным губам.

Никогда до того Том так не понимал, как драгоценна вода. Он смотрел, как Ори пил, и был вознагражден его слабой благодарной улыбкой.

— Очень благодарен, Том, — прошептал Ори и откинулся назад, и взгляд у него был какой-то странный. Затем он закрыл глаза и как будто успокоился. Тому не понравилось выражение лица его в тот момент, но в возбуждении он скоро забыл об этом.

Робертс передал фляжку другому раненому и подождал, пока тот напьется. Затем он сам утолил жажду.

— Вот все, что мне было нужно, — с глубоким вздохом произнес он.

Старый седой охотник подполз, чтобы отпить свою долю.

— Сын мой, такую фляжку вылизал бы и Ниггер Хорс, — сказал он.

— Как! Мы сражаемся с этим вождем? — удивленно спросил Том.

— Если верить Пилчэку, оно так и есть, — весело ответил старый охотник. — Старик Ниггер и около тысячи краснокожих с ним.

Затем Том отполз к удобному месту за обломком скалы, где он находился раньше, и стал тщательно следить, чтобы не попасть под огонь индейцев. Он был почти без сил, и рана причиняла ему мучительную боль. Солнце адски жгло. Ружье и камни, как огонь, обжигали его руки. Но когда он стал искать цели для выстрелов и снова вступил в бой, то забыл о своих страданиях и обо всем остальном, что казалось ему невыносимым.

Бой постепенно усиливался, и теперь превратился в яростное наступление со стороны команчей и в отчаянное сопротивление осажденных. В конце концов Тому пришлось на собственном опыте убедиться в том, что ожесточение сражающихся и опасность приняли угрожающие размеры. Пуля попала ему в плечо, и это сразу заставило его встряхнуться, а все растущая смелость индейцев заразила его. Он еще больше высунулся и усилил огонь. Затем, когда, страдая от второй раны, он скорчился и принужден был укрыться, он отдал себе ясный отчет, как происходит наступление.

Команчи наступали все ближе и ближе, почти совершенно скрытые теперь пеленой дыма, застилавшей всю картину.

— Прекратите огонь! Ждите атаки! — громовым голосом крикнул Пилчэк.

Грохот тяжелых охотничьих ружей прекратился, и это позволило отчетливее различать стрельбу индейцев. Винчестеры их трещали непрестанно, залп за залпом, и свинцовый град осыпал каменистые позиции осажденных.

Очевидно, индейцы сосредоточились на западной стороне между позициями Старуэлла и Пилчэка. Это побудило Пилчэка отвести своих людей в сторону, где укрывался Том. Все ближе, все жарче становился огонь индейцев. Сквозь синюю дымчатую завесу Том видел быстро мелькавшие фигуры, похожие на призраки. То команчи проскальзывали от прикрытия к прикрытию, перебегали от скалы к скале. Сердце у Тома готово было разорваться. Если у индейцев достаточно сил, то они могут перебить весь отряд Пилчэка. И вдруг, когда Том в ужасе готовился к такому исходу, огонь прекратился. Наступила напряженная тишина, странная после такой оглушительной стрельбы.

— Это хитрость. Следите внимательно! — предупредил Пилчэк своих людей.

Едва он произнес эти слова, как индейцы открыли сильный огонь с очень близкого расстояния. Пилчэк выкрикнул приказание, которое нельзя было разобрать среди ружейного треска. Но достаточно было услышать его, чтобы в ответ грянули тяжелые охотничьи ружья. В следующий момент стрельба стала такой быстрой и бешеной, что Тому казалось, будто он слышит непрерывный громовой раскат. Он увидел сквозь дым, как с невероятной быстротой ринулись вперед индейцы, и стрелял так, что ружье у него раскалилось. Среди ружейного грохота он услышал странный, оглушительный крик команчей. Почти в тот же момент дым застлал всю картину, больше к выгоде белых, чем краснокожих. Охотничьи ружья по-прежнему непрерывно грохотали, и сила этого звука, вероятно, подействовала на отчаянно смелых команчей. Может быть, они не рассчитывали на такое могучее сопротивление. Их боевой клич стал более пронзительным и тонким и, наконец, замер, а затем прекратились и их раскатистые залпы. Тогда и Пилчэк приказал своим людям прекратить стрельбу.

Том увидел, как старый седой охотник встал, оглядел окутанный дымом подъем и снова опустился вниз.

— Ребята, они подбирают своих убитых и раненых, — сказал он. — Они разбиты, и мы должны отогнать их совсем, к их лошадям.

— Правильно, — мрачно ответил Пилчэк, — но подождем и посмотрим, верно ли это.

Если отступление и было, то Том не мог увидеть его из-за дымовой завесы. Он отошел от своего места и расправил одеревеневшие члены. Рубашка его была вся мокрая от крови. По исследовании, вторая рана его оказалась легкая, но очень болезненная. Он попросил Дивайна перевязать ее платком. В этот момент поспешно вернулся Пилчэк.

— Ребята, дело клонится к тому, что мы выиграем, — сказал он, и серые глаза его заблестели. — Если мы разобьем и обратим в бегство Ниггера Хорса, то это будет первая победа охотников в этой войне из-за бизонов.. Харкэуэй, оставайтесь здесь с двумя людьми, чтобы охранять раненых. Остальные забирайте запасные патроны и следуйте за мной.

Том не из последних опустил руку в мешок с патронами и последовал за разведчиком. Пилчэк продвигался вперед осторожно, становясь все смелее по мере того, как засада становилась менее вероятной, и, наконец, бросился бегом.

— Живей, за мной! — крикнул он, обернувшись назад.

Том споткнулся, следуя за Джэком Дивайном, и, отстав на несколько шагов, старался преодолеть тяжелую дорогу и бежать. И не глядел перед собой, пока не достиг края подъема. Команчи отступали. В этом не было никакого сомнения. Это было отступление в полном порядке, с линией воинов, охранявших тыл. Том увидел, как индейцы подбирают и уносят своих раненых и убитых; другие столпились около лошадей, а главная масса собралась в середине лагеря, где видны были признаки большой спешки.

— Вперед, ребята! — крикнул Пилчэк и бросился вниз по спуску.

Отряд Пилчэка мгновенно с криками, потрясая оружием, рассыпался по спуску. Внизу, в лагере, внезапно показался дым и затем грянул залп из винчестеров. Тогда Пилчэк остановился, стал на одно колено и приподнял ружье. Его примеру последовали другие. Он выстрелил, за ним Дивайн и старый охотник, а затем дали залп остальные. Если бы команчи не остановились и ринулись вперед, несмотря на залпы охотничьих ружей, то охотникам Пилчэка пришел бы конец. Они были бы сметены. Но индейцы не способны были одержать победу такой ценой. Они стреляли так же, как скакали верхом, бешено, неистово, но без определенного плана. Что касается белых, то они продолжали наступать, испуская громкие крики и стреляя. Дым и грохот со всех сторон окружали Тома. Ружье жгло ему руки, и лицо было опалено порохом. Вдруг что-то ударило его, сшибло с ног, и мрак окутал его.

Когда Том пришел в себя, он чувствовал тупую боль и полную растерянность, так что не мог ясно представить себе, ни где он находится, ни что произошло. Его куда-то несли, слышались людские голоса; дневной свет казался красноватым и туманным. Он опять лишился сознания и снова очнулся и почувствовал головокружение. Он лежал на спине, и над ним возвышалась темная скала. Затем в лицо ему брызнули холодной водой, и он услышал знакомый голос:

— Том несильно ранен, — говорил Джэк Дивайн. — Последняя пуля только оцарапала ему кожу. Он парень крепкий.

— А! Я очень рад, — ответил Пилчэк. — Мне казалось, будто он уже готов.

— Нет. Он отлично поправится… Назови меня, как угодно, если он не очнется сейчас. Эй, Том!

— Я чувствую себя хорошо, спасибо, — слабым голосом сказал Том. — Как наши дела?

Тут Дивайн начал красноречивый рассказ о том, как они заставили отступать Ниггера Хорса с его двумя сотнями воинов, преследовали их и, наконец, окончательно разбили и обратили в бегство, нанеся большие потери. Но Дивайн не упомянул о том, как пострадал отряд Пилчэка. Хотя Том сильно мучился и был очень слаб от потери крови, все-таки он поел немного и, утомленный этим усилием, уснул.

Дневной свет вернул ему ясное сознание, и первый же взгляд на лежавших кругом раненых и перевязанных товарищей дал ему представление о том, чего стоила победа над Ниггером Хорсом. Никто не избежал хотя бы одной раны. Бэрн Хэднолл был ранен легко. Том не видел многих знакомых лиц. Но он не стал задавать вопросов. Когда ему перевязывали раны, он испытывал мучительную боль. После этого он был рад, что может лежать спокойно, с закрытыми глазами.

Позднее, в то же утро, у него хватило силы сесть верхом на лошадь и присоединиться к отряду, медленно возвращавшемуся к постоянному лагерю. Он совершил все это, но в глубине души желал, чтобы больше таких испытаний не выпадало на его долю. Тенистый, прохладный лагерь с проточной водой был самым желанным местом отдыха. Одного за другим всех раненых устроили поудобнее. Тут Том узнал, что семь человек из отряда Пилчэка убито. Ори Тэск погиб первым.

Глава XVI

Когда весною 1877 года, по донесениям разведчиков, сопротивление кочевых племен на Юго-западе было сломлено, Том распрощался с Бэрном Хэдноллом, своим давним другом и товарищем. Дэв Стронгхэрл уже несколько месяцев как уехал в Спрэг к своей жене, и теперь Бэрн тоже хотел повидаться с женой и с родными.