Лиле стало неприятно -- что он хочет этим сказать? И манера Телюкова расшаркиваться, и фуражка набекрень, и усики, подобно двум жукам, прилепившиеся под носом, и "кинжальные" бакенбарды -- все это, вместе взятое, вызывало в девушке необъяснимую досаду. Она танцевала без всякого удовольствия и, как только танец окончился, попыталась выскользнуть из рук назойливого партнера. Но это оказалось не так просто. Едва лишь заиграли краковяк, как Телюков снова потянул Лилю за собой.

-- Я вас так ждал, Лиля, -- сказал он, крепко прижимая к себе девушку.

-- Вы прежде были другой...

-- Хуже?

-- Нет, лучше.

-- Это вам так кажется, -- в такт музыке отвечал Телюков.

От следующего танца Лиля категорически отказалась:

-- Мне пора. До свидания.

-- Разрешите проводить вас?

-- Не надо. Мне еще в библиотеку...

-- Прекрасно, и мне туда же, -- не отставал Телюков.

Лиля не знала, как от него избавиться, -- ну что за человек! Пристает до неприличия... Как он сам не понимает...

Вдруг она увидела проходящую мимо Веру Иосифовну -- жену майора Дроздова. Остановила ее, и они оживленно заговорили между собой. Телюкову не оставалось ничего иного, как отойти в сторону. Но когда Лиля простилась и пошла домой, он догнал ее:

-- Убегаете?

Лиля остановилась.

-- Что вам от меня нужно? -- спросила она решительно.

Луна скрылась за облаками, стало совсем темно. Телюков закурил.

-- Я люблю вас, Лиля!

Девушка молчала.

-- Я люблю вас, -- повторил он. -- А... вы майором интересуетесь.

-- Я не желаю с вами разговаривать, -- Лиля резко повернулась и поспешила домой.

Телюков измял папиросу, выбросил ее и закурил новую.

Он давно уже питал к Поддубному чувство неприязни, потому что не верил, что "академик", как он прозвал майора, не рассказал кому-нибудь о его глупом бахвальстве тогда, на теплоходе.

Сейчас эта неприязнь, подогреваемая ревностью, усилилась еще больше. Раздраженный и злой, он зашел в бильярдную, но, увидев своего соперника, игравшего с майором Дроздовым, резко повернулся и ушел.

На следующий день майор Поддубный проводил предварительную подготовку к полетам на стрельбу. Присутствовал на этой подготовке и Телюков. Чтобы не смотреть в глаза своему сопернику, он забился в самый угол и вычерчивал на листе бумаги чертиков. Вдруг ему в голову пришла мысль: отбить при стрельбе мишень во что бы то ни стало. Да, он нарочно отобьет ее, и пускай "академик" убедится, что Телюков -- это не кто-нибудь, а подлинный летчик-истребитель!

Почти каждый раз летчики готовятся к полетам по двум вариантам плановой таблицы. Не будет соответствовать погода или что-нибудь иное первому варианту, можно проводить полеты по второму. Летный день или летная ночь не пропадут даром.

Телюков тоже начал готовиться по двум вариантам. Одни расчеты и чертежи воздушной стрельбы сделал для отвода глаз, а другие -- для себя, предназначенные исключительно для того, чтобы отбить мишень. Последний вариант от начала до конца был построен на нарушении правил безопасности, по принципу: ловкость рук -- и никакого мошенничества! Он имел в виду почти вдвое сократить предполагаемую дальность открытия огня, целиться с большим упреждением, нежели расчетное.

Соответственно этому своему варианту он и тренировался сначала в учебном классе, а затем в поле на тренировочной площадке.

После занятий, вернувшись в свою холостяцкую квартиру, он еще раз проверил расчеты и чертежи и пришел к выводу, что маневр идеальный. Одно лишь беспокоило его: мишень будет буксировать сам "академик". Конечно, своевременно он не разгадает маневра, стрельбу не отменит, но потом...

-- Э, будь что будет! -- решил он и хлопнул кулаком по столу.

Занималась утренняя заря.

Сигарообразные "миги", выстроившиеся на линии предварительного старта, поблескивали голубоватым лаком. Управившись с подготовкой самолетов, авиационные специалисты сидели группами, курили, разговаривали. Кое-кто дремал на разостланных на земле чехлах.

Самолет майора Поддубного стоял в шеренге первым. Техник-лейтенант Гречка любовно похлопывал шершавой ладонью по фюзеляжу.

С необычайной любовью относился он к своей боевой машине. Для него она -- живое существо. За блестящей, отполированной обшивкой самолета скрыто много и сложнейших, и нежных, как пушинка, и отлитых из огнеупорной стали механизмов, приборов. Многие из этих приборов могут слышать и видеть. У самолета есть жилы, по которым течет электрический ток, проходит воздух, пульсирует масло; есть крылья, ноги, хвостовое оперение. Пустишь электрический ток, запульсирует двигатель -- сердце самолета, -- и он действительно как живой: выдохнет из реактивной трубы горячий воздух и помчит вперед, а оторвавшись от земли, подберет ноги, повиснет на крыльях, совсем как птица.

После длительной разлуки с самолетом Гречка еще больше полюбил машину, прилагал все усилия, чтобы она была "здорова" и во всем слушалась летчика. Гречка безгранично гордился тем, что обслуживает самолет, на котором летает его друг.

Над аэродромом рассыпалась множеством искр зеленая ракета. Взвился над стартовым командным пунктом флаг Военно-Воздушных Сил Советского Союза.

Торжественный момент: летный день начался!

Майор Поддубный неторопливо полез по лестничке в кабину. Вслед за ним поднялся Гречка. Помог летчику привязаться ремнями, крикнул механику, чтобы тот приготовился к запуску двигателя.

-- Разрешите запустить двигатель? -- обратился по радио Поддубный к руководителю полетов.

-- Запуск разрешаю, -- послышался голос полковника Сливы.

Механик подсоединил к пусковой панели самолета фишку кабеля аэродромного пускового агрегата. Летчик нажал на пусковую кнопку. Зашумел стартер, раскручивая турбину. Секунда-другая -- и реактивный двигатель зарокотал: вступила в действие турбина. Из реактивной трубы, будто из кратера вулкана, ударили газы. Вырываясь наружу, они вздымали пыль, подхватывали и несли камешки, начисто подметая позади самолета землю. И горе тому, кто попадет в струю этого потока.

Аэродром не терпит зевак. Каждый должен знать свое место, быть осмотрительным, осторожным.

Проверив показания приборов, техник выдернул наземный предохранитель катапульты, показал его летчику, чтобы тот не сомневался, что предохранитель вынут, спустился на землю и принял от фюзеляжа лестницу.

Поддубный закрыл фонарь кабины, Гречка стал у левой плоскости крыла, козырнул летчику.

Самолет вырулил на линию предварительного старта и через минуту-другую взмыл в воздух, увлекая за собой планер-мишень.

Старший лейтенант Телюков должен вылететь третьим. В том случае, если он отобьет мишень, двое летчиков так и не увидят результатов своей стрельбы. Жаль товарищей, но им, возможно, засчитают стрельбы по показателям фотопулеметов.

Тут Телюков хлопнул себя по лбу: а фотопулемет? Ведь он зафиксирует на пленке и расстояние, и ракурс стрельбы. Пленка выведет махинации на чистую воду!

Летчик уже готов был отказаться от задуманного, как вдруг сообразил, что пленку после полета можно засветить. Раскроешь кассету -- и все!

Первым вылетел Поддубный. Через положенное время поднялся в зону второй летчик. Порулил свой самолет на старт и Телюков.

-- Разрешите взлет? -- спросил он по радио.

-- Взлет разрешаю, -- передал полковник Скиба.

Промелькнули за фонарем кабины аэродромные строения, проплыли под фюзеляжем коттеджи авиационного городка.

Все земное осталось внизу, позади. Впереди -- безграничный простор голубого неба.

Телюков страстно любил полеты. В воздухе, среди многочисленных приборов, тумблеров, рычагов, кнопок, среди всего того, что придает кабине вид сложной лаборатории, он чувствовал себя, как музыкант за органом. Он не просто двигал рычагами, тумблерами, не просто нажимал кнопки, а как бы играл на них, и вся душа его наполнялась какой-то ликующей музыкой. Как музыкант, не глядя на клавиши, сосредотачивает все свое внимание на нотах и оттенках звуков, так и Телюков не смотрел на арматуру кабины. Руки сами находили нужный рычаг, тумблер, кнопку. Привычным взглядом окинет летчик приборную доску, и снова взор прикован к безграничному воздушному океану.

Зона стрельбы находилась в сорока километрах от аэродрома. Для пешехода, даже для автомобиля это все-таки порядочное расстояние. Для реактивного же самолета преодолеть такое расстояние было делом одного мгновения. Телюков сожалел, что так быстро прибыл к месту назначения. Ему хотелось летать, летать без конца. И зона стрельб казалась ему клеткой без стен. Летчик не имеет права самовольно ни войти в нее, ни выйти; не имеет права подняться выше дозволенного, спуститься ниже положенного. Все это не вязалось с натурой Телюкова. Больше всего нервировало его то, что мишень буксируется на относительно малой скорости.

Самолет-буксировщик шел по прямой, волоча за собой планер-мишень на длинном стальном тросе. Издали мишень напоминала какую-то неуклюжую птицу с висящими под брюхом ногами.

Телюков запросил разрешение на стрельбу.

-- Стрелять разрешаю, -- ответил из своей кабины помощник командира по огневой и тактической подготовке.

Телюков занимает исходное положение, начинает маневр. Расстояние между самолетом и мишенью быстро уменьшается. Вон "неуклюжая птица" задрожала в сетке прицела, как муха в паутине. Летчик нажал на гашетки. Самолет вздрогнул.

Телюков выходит из атаки и с удовлетворением обнаруживает, что "птица" исчезла. Будто кто-то проглотил ее в воздухе.

-- Мишень отбита, -- информирует Поддубный руководителя полетов.

-- Вот дьявол, -- слышится в наушниках недовольный бас полковника Сливы.

Приземлившись, Телюков подождал, пока оружейник снимет с самолета кассету, и вызвался лично отнести ее в фотолабораторию. По дороге открыл кассету, подержал пленку несколько секунд на солнце и снова закрыл.

Пусть теперь проверяют!

После разборов полетов Телюков с кислой миной на лице понуро шагал по дороге на гарнизонную гауптвахту.

-- Возьмите, -- протянул он коменданту записку на свой арест.

Комендант с удивлением поглядел на летчика:

-- Это первый случай в истории Кизыл-Калынского гарнизона, чтобы офицера под арестом держали.

-- Я попался потому, что класс показывал в воздухе! -- вызывающе сказал Телюков. -- А кое у кого мурашки по спине забегали... Вот и наказан.

Он всерьез был убежден, что пострадал за свой талант, ну и за мужество, конечно. Кто б отважился на такой маневр? Никто! А если б и отважился, то либо врезался бы в мишень, либо протаранил бы буксировщик. А он, Телюков, задумал отбить мишень и отбил. Показал высший класс пилотажа и воздушной стрельбы. Высший, слышите вы, трусы, бездарности!

Глава пятая

Первая эскадрилья готовилась к полетам на предельную дальность с посадкой на незнакомом аэродроме.

-- Полетим по этому маршруту, -- майор Дроздов поднял указку и провел ею по карте, развешенной на классной доске. Указка начертила фигуру, похожую на сплющенный многоугольник. -- А сядем здесь.

Поддубный только что вошел в класс, примостился в заднем ряду и мысленно прикинул: получалось, что до самой отдаленной от аэродрома Кизыл-Кала точки было не более 200-220 километров.

"Какой же это полет на предельную дальность? -- подумал он. -- И разве есть хоть малейшее основание считать аэродром посадки незнакомым, если летчикам десятки раз приходилось пролетать над ним и делать посадку? И как хитро построен маршрут! Только здесь, вокруг своего аэродрома, да еще как можно ближе к железной дороге".

Объявили перерыв. Поддубный подошел к Дроздову:

-- Степан Михайлович, тебя же куры засмеют за такой маршрут.

-- А какой бы тебе хотелось видеть? Не такой, часом? -- Дроздов достал из шкафа другую карту, разложил ее на столе.

-- Вот это -- маршрут! -- воскликнул Поддубный, увидев на карте линию, которая, беря свое начало от Кизыл-Калы, пересекала Каракумы и тянулась за Каспий. -- Это действительно полет на предельную дальность. И аэродром незнакомый. Так объясни, пожалуйста, в чем же тут загвоздка?

-- Все в том же.

-- Да ведь ты, Степан Михайлович, командир эскадрильи! Ты не только имеешь право, ты обязан действовать самостоятельно.

-- Действовал, вот и маршрут проложил, рассчитал. Гришин отменил, начертил взамен свой.

-- Идем сейчас же к нему.

-- Не пойду, -- заупрямился Дроздов. -- Осточертело! Кроме того, это уже не просто маршрут, а приказ эскадрилье. А вот ты, Иван Васильевич, мог бы пойти. Ты помощник командира полка.

-- И пойду! Пойду, как помощник командира, как офицер, как коммунист. И буду бороться за твой маршрут, потому что уверен: летчикам он по плечу. Ведь так?

-- Безусловно так, Иван Васильевич. У меня ведь летчики какие! Орлы!

Майор Гришин сидел в кабинете командира полка и думал, как быть, если помощник оп огневой и тактической подготовке вмешивается буквально в каждую мелочь, да еще и угрожает написать рапорт по команде. Пронюхал сразу о бароспидографах, возмутился фарами... А там, гляди, придерется к полету на предельную дальность. Он такой.

Допустим, что обо всем этом Поддубный напишет командующему. Допустим. И его, Гришина, обвинят в упрощенчестве. Безусловно, оно налицо. От факта не уйдешь. Но с какой целью он вынужден прибегать к этому упрощенчеству? Чтобы не допустить аварийности... А разве забота о безаварийности не государственное дело? Разве не факт, что мигание фарой в воздухе предотвращает катастрофу? Факт! Кто знает, быть может, он, Гришин, сохранил своими действиями жизнь не одному летчику?

Размышляя таким образом, Гришин пришел к выводу, что при современных условиях он действует правильно, по крайней мере, без ущерба для полка. И надо, чтобы это хорошо усвоил непокорный помощник командира, чтобы он уразумел: сперва пусть полк войдет в колею, а затем уже можно отпускать тормоза...

Да, Поддубному необходимо это втолковать. Но каким образом? Как воздействовать на него? Конечно, если бы командир полка всецело стал на его, Гришина, сторону, было бы совсем просто: приказ -- не лезь не в свое дело -и конец. Но, к сожалению, командир охотнее поддерживает не его, Гришина, своего заместителя, а помощника!

Замполита попросить? Он умеет разговаривать с людьми и убеждать их. И они прислушиваются к его голосу. Но капитан Горбунов уже далеко не тот юнец, которого знал Гришин. У него теперь на каждый случай свое мнение. Как видно, и он держит сторону Поддубного. В этом, пожалуй, можно не сомневаться. Разве не он говорил на партийном собрании, что майор Поддубный -- офицер передовых взглядов и принципиальный коммунист?

Нет, замполит отпадает.

Разве с начштаба посоветоваться? Этот, кажется, нейтрален: он ни за Поддубного, ни за Гришина. Правда, заранее можно предвидеть его ответ: "Я, -- скажет начштаба, -- понимаю вас, Алексей Александрович, осадить помощника не мешало бы, но это можно сделать только на основании соответствующих документов. В каждом отдельном случае мы должны все это учитывать..."

Мысли Гришина перенеслись на старшего Жбанова, и лицо майора сразу искривилось, будто что-то кислое раскусил. Неустойчивых убеждений человек, бесхарактерный какой-то... Сам в свое время подал мысль о бароспидографах, а когда Поддубный начал доказывать, что эти приборы существуют вовсе не для того, чтобы подрезывать крылья летчикамЮ стал поддакивать ему и в конце концов сдался.

Инженер отпал также.

"Вот если бы майор Дроздов... -- Но Гришин тут же отогнал от себя эту мысль. -- Где там! Дроздов с помощником на "ты", о нем нечего и думать!"

Так, перебирая в памяти руководящих офицеров полка, Гришин вдруг осознал полное свое одиночество. Нет союзников. Нет единомышленников. Нет опоры.

-- Как же это так! -- растерянно воскликнул он, привычным жестом пустив все свои пять пальцев в шевелюру.

В это мгновение отворилась дверь и на пороге встал Поддубный.

-- Разрешите, Алексей Александрович?