— Пора! Время здесь не имеет значения.

— Нет, нет! Еще минутку, еще одну секунду! — умоляла она.

Наконец, спустились они на землю. Нежно поцеловал Гиацинту призрак и растаял в прозрачном воздухе чуть забелевшего утра.

Вернулась Гиацинта в свою башню и удивилась, — было там темно и пусто; в полном упадке и запустении стояли ее мрачные своды, и только выбежавшие на шум ее шагов мыши со страхом бросились в стороны и попрятались в камнях обвалившихся стен.

Страшно стало Гиацинте, и поскорее вышла она из башни.

Хотела было она пройти в главную часть замка, но и ее уже не существовало: уцелели только две стены, по которым вился дикий плющ.

Бродила по развалинам старуха, набирая на заре каких-то трав. Обратилась к ней Гиацинта с расспросами, но та не поняла ее и только очень испугалась.

Вышла девушка на дорогу и пошла по направлению к горам, но ничего не узнавала она тут: все было здесь новое, — и дороги, и места, и люди, и говор.

Увидала она, наконец, церковь и пошла к ней. У церковных дверей на пороге встретила она незнакомого священника в странной одежде и, с удивлением глядя на него, стала рассказывать ему, как в прошлую ночь на одну минуту поднялась она к небу, провела там всего лишь три мгновенья, и за эти три мгновенья все изменилось здесь, на земле, — не нашла она ни своих близких, ни своего родного замка: все было уже здесь другое и чужое.

С трудом понял ее кюре новой церкви и сказал ей:

— В эти три мгновенья твоего полета протекло триста лет человеческой жизни. История твоя записана в хрониках замка, и там сказано, что исчезла ты в ночь перед свадьбой, и нигде не могли отыскать тебя. Пойдем, помолимся вместе, чтобы Господь умилосердился над тобою и послал тебе успокоение.

«Верно, думает кюре, что я чья-то блуждающая по замку душа», — сказала себе Гиацинта и ушла из храма.

Опять прошла она за ограду своего парка. Здесь все носило следы разрушения человеческих построек и созиданий и признаки обновления бессмертной природы.

Отыскала она у ограды песчаный холмик, — могилу своего оруженосца, тихо склонилась над ней… и сердце ее перестало биться.

Между тем, видя, что странная женщина возвращается в разрушенный замок, кюре поспешил за нею, но нигде не нашел ее. Только на песчаном холмике у самой ограды лежала засохшая ветка гиацинта.

СТАРЫЙ ДЕД

(Tadic-Coz)

В одной из самых цветущих долин Бретани стоял да, вероятно, стоит и поныне старинный бретонский домик с необыкновенно высокой башней, прилепленной к нему сбоку как-то совершенно неуклюже и странно. Зато с башни этой можно видеть на много-много миль кругом и горы, и поля, и пашни, — вплоть до самого моря.

На дворе домика разрослись липы, тисы и платаны, разрослись так густо, что скрыли в своей чаще все окна домика. За домом стоит еще большая зеленая чаща старого заглохшего парка, полного всякой Божьей твари, — и птиц, и кроликов, и диких коз, — просто на удивление!

— Звериное тут царство, — говорят окрестные жители.

— А разве у вас не охотятся на этих зверей? — спросили мы одного из местных старожилов.

Сначала он нас совсем даже не понял, а потом, засмеявшись, сказал, что, по всей вероятности, во всем околотке, миль на десять кругом, не найдется такого смельчака, который полез бы в парк старого Тадик-Коца[22] с таким намерением.

— Был, говорят, лет шестьдесят-семьдесят тому назад, такой тут браконьер, который никогда ничего и никого не боялся. И точно: влез он однажды в этот парк, — да больше никто его и не видал, — так он и сгинул. Лет через десять после этого случая шла моя мать ночью мимо этого парка, — ходить тут никто не боится. Была, знаете, она портнихой и ходила шить поденно по фермам. Ну, вот, раз запоздала она с работой в одном месте и спешила в другое. Вышла она с фермы после ужина. Ночь была ясная, лунная, и дошла она до дедушкина дома так около полуночи. Тут встретился ей какой-то старик; поздоровались они и пошли вместе. Только что поравнялись они с парком, как услыхала моя мать страшный собачий лай и человеческие крики. Испугалась мать, а старик взял ее за руку, отвел в сторону от дороги и, усадив за большим камнем, сам стал перед ней, словно заслоняя ее. Ну, а она все-таки через его плечи видела, что происходит на дороге. Увидала она, что мчится из парка человек с ружьем, а за ним гонится целая стая страшных собак. Промчались они мимо того места, где сидела моя мать, и еще долго слышала она человеческие крики и лай собак.

— Дедушка, попытаемся отбить этого человека от собак, — обратилась моя мать к старику, — а то ведь разорвут они его.

— Десять лет тому назад уже разорвали они его, — отвечал ей старик, — наказал тогда Господь Гюллермика, (было то имя браконьера), не щадившего Божьей твари, и вот, и до сих пор он все еще не успокоился в могиле. Помолись за него хорошенько в будущее воскресенье да не разгуливай в полночь по дорогам. Прощай!

Не успел он вымолвить этих слов, как исчез, словно растаял в воздухе.

— Кто же это был?

— Как кто? Разумеется, Тадик-Коц. Жил он в этом доме лет двести тому назад, а может статься, и раньше, может статься, и позднее, — кто их считал, — года-то! Старый-престарый был он старик, — говорят, не одну сотню лет прожил он на свете. Отец его был славный рыцарь и не раз ходил биться с неверными за освобождение Гроба Господня. Жил он в огромном замке у порта Аббе, ну, уж от него нынче и следов-то никаких не осталось. Сын его, наш Тадик-Коц, там и родился в ту самую ночь, когда в первый раз появилась на небе звезда с длинным хвостом. Жил, говорят, тогда в их замке ученый, ходивший в черной мантии и с остроконечной шапочкой на голове. Сейчас же, как только родился ребенок, пошел он на высокую башню наблюдать звезды и затем по тогдашней моде составил для ребенка гороскоп, запечатал его семью печатями, положил в драгоценный ящичек и отдал отцу ребенка, наказав показать его мальчику, когда ему в первый раз наденут золотые шпоры.

Ну, хорошо! Вот, время шло да шло, а шпор-то он и не дождался, хотя и прожил на свете не одну сотню лет. Был он, что называется, увальнем и сиднем и целыми днями не сходил с места, уткнувши нос в какие-то книги, которых на беду навез его отец великое множество с другой добычей из разных земель. Попался ему, уже много-много лет спустя, ящичек с гороскопом, взломал он все семь печатей, прочитал, что было там написано, да так и покатился со смеху: пророчил ему ученый муж и рыцарскую доблесть, и множество походов, и раннюю смерть. Однако, посмеявшись, стал он раздумывать о том, не поехать ли ему и в самом деле свет посмотреть. Мало ли, долго ли раздумывал он, однако в конце концов все-таки решился ехать: родителей его давно не было в живых, и был он один-одинешенек. Ну, вот, в один прекрасный день, сел он на коня да и был таков, — только его и видели в порту Аббе.

Лет через пятьдесят появился он в нашей местности, — выстроил себе домик и высокую башню в память ученого, что гороскоп ему по звездам сочинил, и стал здесь жить.

С первого же дня повалил к нему народ со всякой своей нуждой, и к каждому выходил он, и каждому делал что мог, — кого учил, кого лечил, кому помогал, и каждому говорил, улыбаясь: «Ведь, я — твой Тадик-Коц», т. е. дедушка. Ну и стали у нас его звать этим именем. Никогда не оставался он один в своем домике. Все любили его у нас, а уж о детях и говорить нечего: со всего околотка, миль на пять, сбегались они к нему послушать и порасспросить его обо всем на свете. «Чего-чего только не знает наш дедушка!» — уверяли они. Вечно был он окружен малышами да еще всякой тварью земной: собаками, кошками, козами, птицами…

И, странное дело! Все эти «Божьи звери», как звал он их, жили между собой в большой дружбе и полном согласии: собаки не гонялись за кроликами, кошки не ловили птиц, дети не лазали по деревьям, не разоряли гнезд, не мучили бабочек. Тадик-Коц сидел на крыльце своего дома или на своей высокой башне и смотрел на все, что происходило кругом, и ничто не укрывалось от его глаза.

Понимал дедушка и птичий, и звериный язык, — так, по крайней мере, все думали. Раз вечером сидел он на крыльце, а около него лежала собака. Шел по дороге человек, — видимо, издалека; шел он усталый, — едва ноги волочил. Стал зазывать его дедушка отдохнуть и переночевать у него в доме.

— Не могу, добрый человек, — отвечал прохожий. — Спешу я на ферму База, — там, говорят, нужен работник, а я давно уж без дела, и семья моя голодает.

Пока говорили они — собака-то и залаяла.

— Ну, — говорит Тадик-Коц, — хочешь, не хочешь, а придется тебе здесь остаться: собака не велит тебе ходить дальше, — слышишь, говорит: «Не ходи, — беда будет».

Засмеялся человек и пошел. Ну, не прошло и часа, как бегут дети и кричат: «Дедушка, на дороге человек лежит». Пошел Тадик-Коц на дорогу, — видит, лежит на дороге тот человек, что в работники шел наниматься. Подняли его, принесли в дом, уложили. Отдохнул он, оправился и на другой день был совсем здоров. Только так и не попал он на ферму База: в ту же ночь она сгорела со всеми своими обитателями, — никто не спасся!

В другой раз гнал сосед пару быков на ярмарку, продавать. У самого дедушкина дома быки заупрямились и замычали.

И сказал тогда дедушка соседу:

— Поворачивай назад, — быки говорят, что осталось тебе жить на свете всего лишь два часа, и что первая их работа будет — везти тебя на кладбище.

Послушался сосед, повернул назад распоряжения делать. Тадик-Коц послал за кюре.

Едва успели обрядить человека: ровно через два часа сосед скончался.

Хорошо, что понимал Тадик-Коц звериный язык.

Жил дедушка долго, — так долго, что мальчишки, что бегали когда-то по его саду, сами же дедушками стали, а он все жил себе да жил по-прежнему. Ну вот, разнесся слух, что опять звезда с хвостом должна появиться. Стал народ о ней толковать, — светопреставления ждать, а Тадик-Коц разъяснял все, учил да не велел бояться.

Много, вообще, рассказывал дедушка обо всем на свете, но особенно любил он говорить о старых временах да о звезде с хвостом. Слушая его, как будто люди сами все переживали. Правда, и в те времена было много дурного и ужасного, но много было также и заманчиво-прекрасного.

Ласточки улетели, улетел и аист с крыши дедушкина дома, но весной они все вернулись назад; потом опять улетели и снова прилетели, а звезды с огненным хвостом все еще не было.

Но вот, в один ясный осенний вечер сидел Тадик-Коц на своей высокой башне, и вдруг прибежали к нему дети:

— Дедушка, смотри, смотри: звезда с хвостом!

В первый раз в жизни ничего не ответил им дедушка: лежал он неподвижно на своей узкой постели, между тем как душа его в объятиях ангела Смерти пролетала в эту минуту мимо блестящей кометы.

На похороны дедушки собрались люди со всех концов Бретани. Сам он лежал в гробу и тихо улыбался, точно вспоминая гороскоп ученого, предрекавший ему совсем не ту судьбу, что досталась ему на долю.

Да и может ли гороскоп направлять волю Господню?!

Ясное осеннее утро выдалось в день похорон Тадик-Коца. Никогда не поют так весною птицы, как пели они в тот день, носясь в вышине и провожая гроб дедушки; собаки же шли молча за погребальными дрогами, а дети уверяли, что по опушке леса прокрадывались следом за гробом и кролики, и зайцы.

Торжественный был это день для всего околотка: все любили дедушку — Тадик-Коца, но никто не плакал на его могиле: сердца всех возносились вместе с колокольным звоном и пением птиц высоко-высоко к небу, к престолу Всевышнего, куда вознеслась и смиренная, кроткая душа дедушки.

Память о нем жива и поныне.

ГОЛУБОЙ ЦВЕТОК НАДЕЖДЫ[23]

На берегу моря, у порта С.-Мишель стоял в старину замок. Сохранились ли от него теперь хоть какие-либо следы, нам неизвестно. Да и не в этом дело!

В то время, о котором идет наш рассказ, в замке жил один старый рыцарь со своею единственною дочерью. Жена рыцаря давно уже умерла, и пришлось ему навсегда проститься с битвами, войнами и всеми рыцарскими удовольствиями и запереться в своем замке со своего маленькою Анжеликою. Девочка росла красавицей, умницей, а уж какая была она набожная, какая начитанная в Священном Писании, — и сказать нельзя!

Втайне, чтобы не огорчать отца, дала она обет не выходить замуж и посвятить себя служению Богу.

Время шло, — отец Анжелики превратился в старика, да и сама она стала уже совсем взрослой невестой, и в замке их толпилось видимо-невидимо разных рыцарей, баронов и графов, искавших руки молодой девушки.

Позвал ее наконец к себе отец и сказал ей:

— Стар становлюсь я, Анжелика, и немного осталось уж мне жить на свете. На кого покину я тебя и моих людей? Нужен вам всем надежный покровитель. Выбери же себе мужа из доблестных рыцарей, приезжающих сюда свататься к тебе. Выйдешь ты замуж, и я могу тогда умереть спокойно.

Долго не соглашалась Анжелика, долго убеждала отца, что замужество для нее ненавистно и что она всю жизнь свою хочет прожить не замужем, но старик все стоял на своем. И тогда сказала она ему:

— Хорошо, согласна я выйти замуж, но только за того, кто привезет мне из Греции голубой цветок надежды. Читала я в одной книге, что в Афинах растет этот никогда не увядающий цветок, и что сорвать его может только истинно верующий в благость Господню. Если какой-нибудь рыцарь или иной какой человек привезет мне этот цветок, охотно выйду я за него замуж, охотно вверю я ему и свою судьбу, и судьбу наших людей, и брак с ним будет для меня поистине благословением Божиим.

Рассердился старый рыцарь на свою дочь за такие ее слова и отвечал ей с гневом:

— Неужели думаешь ты, что у доблестных рыцарей и всех иных людей только и дела, что гоняться для тебя за каким-то никогда невиданным и неслыханным цветком? И без тебя немало на свете прекрасных и благоразумных невест, которые охотно выйдут замуж, согласно воле родителей и безо всяких условий. Вот умру я, и завладеет тобою и нашим замком какой-нибудь морской разбойник, и станешь сама искать тогда ты покровителя, да будет уж поздно. В лучшем же случае владения мои достанутся французскому королю, и он отошлет тебя в какой-нибудь монастырь.

— Если когда-нибудь и случится это, то на то была, значит, воля Господня: ни один волос не падет с головы человека без Его повеления.

Так и не добился своего старый рыцарь.

Услыхал этот спор один юный рыцарь, целый год уже живший в замке из любви к Анжелике, и сказал он ее отцу:

— Я принимаю условие прекрасной Анжелики. Да продлит Господь вашу жизнь на долгие и долгие годы! Очень прошу я вас не неволить ее замужеством до моего возвращения. Я же сам завтра же уеду в Грецию за голубым цветком надежды и, если не вернусь через три года и три дня, — считайте меня погибшим и выбирайте ей другого мужа. Больше ждать меня я не прошу, — согласен я с вами, что было бы неблагоразумно долго оставлять без законного покровителя вашу дочь, а ваши владения — без законного господина.

Обнял рыцарь юношу и обещал ему не неволить Анжелики замужеством и ждать его возвращения через три весны на четвертую.

На том они и расстались.

Со слезами провожала Анжелика юношу: охотно выбрала бы она его своим покровителем и безо всякого условия, если бы не дала она обета посвятить себя служению Богу.

Рыцарь был и прекрасен, и молод, был он благочестив и отважен, и сильно любил он Анжелику, а потому, не задумываясь, пустился он на поиски голубого цветка надежды, что дается в руки лишь истинно верующему в благость Господню.

Выехал он на заре и сам не знал, куда направить ему свой путь. Но вот, увидал он на чуть светлевшем утреннем небе необыкновенно яркую и крупную, никогда еще не виданную им звезду, и на нее повернул своего коня, и поехал прямо на восток.

Долго ли, коротко ли ехал он, и какие были с ним на этом длинном пути приключения, — мы не знаем: не любил юный рыцарь проливать крови ближнего, был он милосерд и кроток, добр и не заносчив, и думаем мы, что не случилось с ним путем-дорогою ничего недоброго, никакой неприятной встречи, хотя, с другой стороны, и мудрено предполагать это в то смутное время.

Одно только верно, — цел и невредим доехал он до цели своего путешествия. Перед самым въездом в прекрасный город Афины встретил он молодую девушку, несшую огромный кувшин, полный воды. Попросил он у нее напиться, и охотно подала она воды рыцарю. Напившись, спросил ее рыцарь, не знает ли она, где цветет голубой цветок надежды.

— Знаю. Цветет он в развалинах Акрополя. Иди прямо туда: там, между поверженными в прах колоннами, у полуразрушенной стены, возвышается большое дерево, похожее на лавр, — на нем цветет голубой цветок надежды.

Поблагодарил ее юноша и поехал к развалинам Акрополя. Но сколько ни бродил он там среди поверженных в прах колонн, нигде не нашел он ни той стены, ни лавра, ни голубого цветка надежды.

Вышел юноша на дорогу и встретил старуху, — тащила она за собою обломок колонны из священных развалин, чтобы подпереть колоду для корма свиней.

И спросил ее рыцарь, где искать ему голубой цветок надежды.

— Уж конечно, не у нас здесь, в этих старых развалинах, а в новом городе у богатых мусульман.

Поблагодарил ее юноша и поехал в новую часть города. Там в богатых садах пышно цвели всевозможные цветы юга, и целые леса оливковых деревьев осеняли новые дворцы с расписанными золотом стенами, — всюду курился фимиам, всюду били в глаза восточная пестрота и роскошь. Но не нашел здесь юноша голубого цветка надежды.

Встретил он здесь такого же юношу, как и он сам, но юношу в пышной восточной одежде, и спросил его, не знает ли он, где растет этот редкий голубой цветок.

— Растет он в саду гяура, за Пропилеями, — отвечал ему юноша, презрительно улыбаясь.

Поблагодарил его рыцарь и поехал дальше.

Въехал он в узкую улицу, где стоял старый дом, бывший некогда храмом. Жили здесь молодые патриоты, и собирались они в этом доме на свои совещания, мечтая освободить несчастную свою родину. Надежда цвела в их сердцах, но в садике, при доме, полном душистых роз, не было ее чудесного голубого цветка, как ни искал его рыцарь.

— Не ищи ты его, — говорили ему молодые граждане великого города, — нигде не цветет он, — нигде, кроме наших сердец.

— Сходи, пожалуй, за ним во дворец наместника, — смеясь, сказал ему один из них, — там принимают иногда гяуров-франков.

Поблагодарил его юноша и пошел во дворец наместника.

Вошел он в ворота и прошел по великолепному двору мимо мраморного бассейна, куда бежала вода из пасти страшного дракона. Здесь на дворе в изобилии цвели пышные розы, но голубого цветка надежды не видал он между ними. Наконец, вступил он и в роскошный дворец. Все стены и потолки его испещрены были надписями из Корана; раздетые рабы ходили взад и вперед по великолепному залу; некоторые из них лениво валялись на шелковых диванах.

Сказал им юноша, зачем он пришел. Доложили они наместнику и повели его по мраморной лестнице, устланной коврами; по обеим сторонам ее стояли высокие золоченые курильницы, и облака фимиама, вырываясь из них, разносились по всему дворцу; шел он целой анфиладой роскошных покоев с блестящими мозаичными полами. Старый наместник ласково принял юношу и, выслушав его вопрос, сказал ему, что никогда не слыхивал он об этом цветке, но что если только он существует на свете, то через месяц будет у него в саду, и тогда он охотно даст ему ветку этого растения.

Поблагодарил юноша наместника и ушел из его дворца.

У ворот встретился ему оборванный нищий. Хотел было пройти мимо него рыцарь, да вспомнил, что нищие бродят повсюду и могут знать то, чего не знают более щедро наделенные судьбою люди, а потому остановил его и спросил о голубом цветке надежды.

— Иди на край города, — сказал ему нищий, — там в разрушенном здании старых бань устроен трактир, куда собираются все убогие, нищие и все, кому не повезло в жизни, — никто не гоняется так, как они, за голубым цветком надежды. Поди и спроси их.

Поблагодарил юноша и пошел. Скоро отыскал он развалины бань. В уцелевшей еще части здания, под глубокими сводами, словно в пещере, ютился трактир. Было здесь весело, шумно и пьяно.

Подошел юноша к самой веселой группе и спросил о голубом цветке надежды.