Чудовище по имени…

Инна Порядина

Редактор Наталья Петровна Тимченко

Иллюстратор Анна Викторовна Буравлева

© Инна Порядина, 2019

© Анна Викторовна Буравлева, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4485-1515-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава перваяБоб в незнакомом лесу

Когда огромный огненный шар покатился по небу за гору, когда щебетание птиц постепенно перешло на шёпот, а от страшного звука, исходящего чуть ли не из самых недр земли, содрогнулись толстенные стволы столетних деревьев, большущее и неприлично мохнатое чудище по имени Боб открыло правый глаз. Оно бы открыло и левый глаз тоже, тем более, что он был необычайно прекрасен: голубой в синюю крапинку (правый глаз Боба был без крапинок и совсем даже не голубой, а изумрудный), но с ним вчера случилась неприятность.

В тот самый момент, когда Боб намерился полакомиться крошечными и, на первый взгляд, безобидными крылатыми насекомыми, одно из них безжалостно укусило его в нежное левое веко.

Боб взвыл от страшной боли, его любимый глаз заслезился, мгновенно опух и наотрез отказался открываться. Вот именно по этой причине вечерний пейзаж засыпающего леса отразился сегодня только в одном, правом, чудовищном глазу.

Приподнявшись на мощных передних лапах, Боб покрутил тяжёлой белой головой и обнаружил, что не представляет ни где находится, ни как здесь оказался.

И уж насколько он ни был высок (а был он совсем ещё крошечный, всего лишь с пятиэтажный кирпичный дом), его правый глаз не смог разом охватить все-все-все деревья и все-все-все кусты.

«Любопытство не доведет тебя до добра!» — вспомнил Боб слова матери и смахнул с глаза слезу.

Но привело его сюда отнюдь не любопытство. В преданиях, которые передавались от прапрапрабабушек и прапрапрадедушек к его папе и маме, рассказывалось, что за этим непролазным (даже для таких огромных чудищ) лесом простиралось широкое-преширокое поле, сплошь поросшее чудесными цветами и травами. Этих растений никто из его родичей не видел, но судачили о них предостаточно.

Якобы парят над волшебными цветами и травами симпатичные насекомые, пьют сладкий нектар и собирают нежную пыльцу с прозрачных лепестков. А уж какими вкусными были эти жучки и паучки, можно было только догадываться да сказки сочинять.

И сейчас, когда от урчания пустого желудка Боба сотрясались уже не только деревья, но и звёзды, самые крошечные из которых гроздями падали с неба, чудище отдало бы всё-всё-всё даже за любого несладкого и противного мотылька.

Но на лес плотным синим покрывалом легла ночь, кое-где на небе едва мерцали уцелевшие жёлто-белые звёздочки, и чудище, всматриваясь в темноту одним глазом, не знало, что ему делать дальше и куда стоит идти.

Наконец, распрямив толстые задние лапы и сладко потянувшись, Боб поднялся во весь чудовищный рост и вгляделся в темноту.

Чуть дальше низкорослых кустов, за верхушками чёрных деревьев, вдруг сверкнул яркий красный огонек, затем — изумрудно-зелёный, за ним — оранжевый, и уже через секунду-другую всё небо охватило такое разноцветное сияние, что от него заслезился единственный здоровый глаз.

«Ничего себе», — резко выдохнул Боб.

Рядом на дереве зашелестели листья, а один маленький листик, державшийся на тоненькой-тоненькой ножке, не выдержал мощного выдоха чудища, сорвался с ветки и опустился Бобу на нос.

«Аааапчхи!» — сделало чудовище, и сотни птичек, спросонок не разобравшись, что произошло, взмыли в ночное небо.

«Простите», — шёпотом сказал Боб и решил поскорее убраться из леса, тем более, его так манили разноцветные мигающие огоньки.

Глава втораяСлава Белкин и Толя Рыбкин

В небольшом провинциальном городке, который мог называться, как угодно, но назывался Васильевск, у мальчика одиннадцати лет по имени Слава и по фамилии Белкин, проживающего там с самого рождения, с утра всё валилось и вываливалось из рук: во-первых, портфель. Из него выпали важные, без которых, конечно же, никуда, школьные принадлежности: жвачка, брызгалка, крошечный тюбик суперклея и дневник. Во-вторых, проездной билет и телефон.

Задняя крышка телефона отскочила в сторону и развалилась на две части, следом выпала батарейка и залетела под диван. И если без жвачки с брызгалкой и дневника Слава мог обойтись, то без телефона ему приходилось туго.

Но сегодня мама Белкина, собирая ребенка в школу, махнула на на всё рукой и выпроводила сына за порог без средства связи и коммуникаций. «Мы же как-то обходились!» — крикнула она в закрывающиеся двери лифта и преспокойно вернулась в квартиру, хотя мама и спокойствие — вещи из разных уголков вселенной.

Пока мама уговаривала себя, что ничего страшного с её сыном в их невеликом городке произойти не может, Слава дошёл до школы, пробыл там шесть уроков с положенными между ними переменами и уже собирался возвращаться домой, когда Толя Рыбкин, его одноклассник и самый близкий друг, внезапно кое-что предложил.

Дело шло к летним каникулам, до конца учебного года оставалось три недели, и такого солнца, как в этом мае, давно никто не видел. «А не заглянуть ли нам к Ивановым?» — спросил Толя Славу и, даже не думая, что тот ему может ответить нет, стащил друга со ступенек школы.

Ивановых, к которым предложил зайти Толя, было двое. Вернее, их было четверо, а если приезжали родственники, то и вовсе становилось шесть или восемь. Но интересовали приятелей только те, которым было по девять лет, Лена и Женя.

Женя, как и Лена, была девочкой и точной её копией, а иначе говоря, — близнецом. Сёстры учились в другой школе, играли на других детских площадках, водились исключительно с другими девчонками, и поэтому были интересны ребятам.

Ещё зимой, когда Лена и Женя фыркнули в сторону заинтересовавшихся ими мальчишек, Толя принял решение: завоевать сердца обеих девчонок во что бы то ни стало и чего бы им это ни стоило.

Но завоевание продвигалось плохо, вернее, не продвигалось никак. Девочки были заняты исключительно своими делами. Толя даже выяснил, какими именно. Лена увлекалась рисованием и два раза в неделю ходила в кружок изобразительного искусства, Женя таскалась с ней. В свою очередь, Женя бегала в кружок хореографии и народного танца, а Лена нехотя составляла ей компанию.

Толе казалось, что проще всего девчонки завоёвываются по отдельности, но они были неразлучны, как попугайчики, которых разводил Славкин сосед по лестничной клетке. Разлучать сестёр, конечно же, никто не собирался, но вот чем именно поразить их обеих сразу, Толя не мог придумать никак.

— И зачем нам к Ивановым? Почему сегодня? — тараторил и сопротивлялся Слава, пока друг тащил его за руку со школьного двора.

Толя не оборачивался.

— Маме надо сказать, я телефон забыл, давай завтра… — ныл Белкин, — и потом у меня дела…

— Дела? — Толя резко затормозил. — Ну-ка, ну-ка, рассказывай. Что это у тебя за дела такие? Опять ящерицы?

— Это не ящерицы, — насупился Слава и выдернул руку.

— Ещё какие ящерицы! Уродливые и… Пластилиновые!

— Это динозавры, — злился Слава, — да пластилиновые! Ну и что?

— А то, — надвинулся на него Толя, — а то… А то, что это несерьёзно! Вот бокс — серьёзно, карате — серьёзно. Лепка, выжигание, каля-маля — девчачьи развлечения! Ты этим собираешься Женю удивить? Пластилиновыми динозаврами? Игрушечными? Вот если бы ты ей живого привёл…

— А если приведу?

— Живого?

— Да!

— Динозавра?

— Да!

— Совсем спятил? — Толя закатил глаза.

— Приведу, — заскрипел зубами Слава и сжал пальцы в кулаки, — слово даю! Спорим?

Глава третьяДоговор

— За мной, — зашипел Толя и, нервно оглядываясь, словно он уходит от преследования, побежал за угол школы.

Слава взвалил на спину портфель, который от чего-то стал невероятно тяжёлым, и, громко шаркая ботинками по асфальту, потащился следом.

За школой никого не оказалось. Белкин покрутил по сторонам сначала головой, затем — всем телом, но Рыбкина нигде не было. Как под воду ушёл.

«Ну нет, так нет», — расслабился Слава и, пнув крошечный камушек, бодро зашагал в сторону школьных ворот.

— Эй! — раздалось сзади, и Белкин обернулся.

Почти из-под земли, там, где под школу уходили широкие бетонные ступени, торчала Толина рука.

— Иди сюда, — захрипел Рыбкин и замахал ещё и второй рукой.

Слава обнаружил друга почти что под землёй. Он сидел на самой последней ступеньке перед грязной железной дверью, запертой на висячий замок, и держал в руке клетчатый листок, вырванный из тетради по математике.

— Я кое-что придумал, — хищно улыбнулся Толя — спускайся!

Слава нехотя преодолел несколько ступенек и оказался на уровне Рыбкина, тот встал на ноги и протянул ему ручку с красными чернилами и листик в клеточку с неровно ободранным краем.

— Пиши, — усадил он Белкина на холодный бетон.

— Это ещё зачем?

— Чтобы не передумал.

Слава положил на колени листок. В нём на самой верхней строчке, точно по центру, жирно и очень аккуратно синими чернилами было выведено: «Договор».

— И что мне писать? — спросил Слава.

— Пункт первый, — подмигнул ему Толя и, скрестив руки на груди, прислонился к кирпичной школьной стене.

Белкин вздохнул и покрутил в пальцах ручку.

«Я, Слава Белкин, — нацарапал он красными чернилами, — даю слово своему другу Толе Рыбкину, что найду и приведу ему самого настоящего динозавра (не пластилинового). Если я не смогу сдержать слова, то… (он посмотрел на товарища снизу вверх)…»

— Чего ты хочешь?

— А что у тебя есть?

— Велосипед.

— Трехколёсный что ли?

— Мне мама новый обещала…

— Эээ… Не пойдёт, — замахал руками Толя. — Не известно ещё, будет ли он у тебя. Она тебе давно его обещает, а мне сейчас надо!

— Тогда ничего нет, — Слава посмотрел под ноги.

— У тебя вроде копилка была? — подмигнул ему Толя и ухмыльнулся. — В кино хочу с Женей, а мне денег на билеты не хватает…

— Это всё?

— Нет. Ещё… — Толя задумался, — если не приведёшь динозавра, я в школе расскажу, что ты «девчонка» и маменькин сынок. И все на тебя пальцами будут показывать: «Только посмотрите, вон этот идёт, который в динозавров верит! Ха-ха-ха! Мелочь пузатая! Болтун!» — изобразил он, как обычно смеются над неудачниками одноклассники. — Опозоришься, Белкин, на всю школу, на весь двор и весь Васильевск! Теперь ставь «один» и пиши дальше.

«1) — Слава жирно вывел цифру. — Толя Рыбкин (зачеркнул). Моя копилка со всем содержимым переходит в полное распоряжение Толе Рыбкину. И 2) Толя может всем рассказать, что я девчонка (зачеркнул), маменькин сынок (зачеркнул), неудачник.»

— Число и подпись, — заглянул в написанное Рыбкин и, когда Слава поставил последнюю закорючку, вырвал у него из рук договор. — У меня храниться будет. Теперь идём.

Глава четвёртаяЗамёрзший, голодный и злой

Боб шёл по незнакомому полю, высоко поднимал тяжёлые белые лапы и так осторожно опускал их на землю, что за его спиной страшно дрожал сосновый лес, а с неба продолжали сыпаться звёзды.

Вот одна звёздочка оставила за собой тоненький, едва заметный, серебряный след, другая прочертила жирную блестящую линию, а третья будто бы оторвалась с кусочком неба, и на её месте появилась одинокая чёрная дыра.

Позади Боба остались кусты, деревья и шумные птицы; где-то совсем-совсем далеко находилась семья, которая ждала добрых весточек, а ещё больше — принесённой сыном и внуком добычи.

Поле, по которому шагал Боб, было лысым, как старенький дедушка Грэг. Тут и там под нежную голую пятку чудища заскакивали мелкие и крупные камни, жутко похожие на амулет, который висел у него на шее на тонком кожаном ремешке.

Меж пальцев и в длинные корявые когти забивалась жирная мягкая почва, но Боб упрямо шёл вперёд. Его манили разноцветные мигающие огоньки, похожие на прекрасных вкусных бабочек, которые, как говорила легенда, парят над невиданной красоты растениями, источающими дурманящий аромат и дарующими чудесный нектар.

Лапы сами несли Боба вперёд, и хвост, весело топорщась, подгонял чудовище. Но большой и чёрный нос неожиданно учуял нечто ему не знакомое и сразу же подал сигнал «Стоп».

Боб резко затормозил на самом краю поля, где мягкая почва сменилась грубым песком, и плюхнулся на какой-то сухой низкорослый куст. То ли от треска, нарушившего ночной покой, то ли от того, что чудовище сломало чей-то кров, из-под Боба во все стороны прыснули полупрозрачные мошки и комары.

Вокруг чудища сразу же образовалось плотное жужжащее облако. Выбившись из него, некоторые насекомые молниеносно возвращались обратно и пикировали на блестящий, лаковый нос. Они залетали в одну ноздрю и сразу же вылетали из другой, а кое-кто, казалось, решил поселиться там навечно и поэтому пополз вниз, изнутри щекоча горло крошечными лапками. Часть мошкары забилась в шерсть, в ресницы и даже залепила единственный здоровый чудовищный глаз.

Не передохнув и пары минут, не разобравшись, что же за запах заставил его притормозить, Боб сорвался с места и, размахивая хвостом и длинными висячими ушами, понёсся куда-то наугад. Разноцветные огоньки на горизонте нервно запульсировали и разом погасли, когда чудовище сослепу влетело в дерево и, отскочив от него, свалилось в реку.

«На сегодня с меня хватит», — переводя дух, подумал Боб. Он снял с языка длиннющую мерзкую водоросль, откашлялся и, цепляясь когтистыми пальцами за корни растений и пучки травы, поспешно выполз на берег.

Белая шерсть чудища приобрела неприятный грязно-серый оттенок и своеобразный речной аромат, в котором можно было узнать бензин, гнилые прошлогодние яблоки и сырую рыбу. Ни одного сладкого, терпко-ванильного или не слишком любимого чудовищами запаха корицы Боб не учуял. Рассерженный на то, что так и остался голодным, он лег на голую землю, немного поворчал, перевернулся на левый бок и сунул мокрую переднюю правую лапу в пасть. Желудок обиженно взвизгнул, слегка поныл да и успокоился.

На берег реки лёгкими взбитыми сливками опустился туман.

Глава пятаяЕсть идея!

Иногда люди делают большие и маленькие глупости. Иногда делают их не сразу, а сначала говорят что-то вздорное, произносят обязательно при свидетелях, а потом оп! и уже никуда не деться.

Кто тянул Славку за длинный и розовый язык? Кому сказать большое-пребольшое благодарю за то, что парень вдруг стал таким смелым и безрассудным? Откуда ему взять живого динозавра, чтобы не проиграть в споре?

«А что если так? — размышлял Белкин. — Предположим, расскажу, что, дескать, нет на свете никаких динозавров, вымерли миллионы лет назад, остались от них кожа, кости и ни одного воспоминания современников…

А потом загадочно закачу глаза и произнесу: «Бродил я как-то на днях по берегу реки. (Тут надо сделать небольшую паузу, вздохнуть и вроде как нехотя продолжить.) Шёл дождь, я поскользнулся, упал в воду, а когда вылезал, зацепился ногой за что-то странное. Это была сеть, как у наших рыбаков, но только старая-престарая, вот-вот рассыплется на миллион ниток. А в ней, в сети то есть, лежало яйцо. Тяжёлое! Коричневое! Будто каменное! (Тут можно ещё раз прерваться и посмотреть на реакцию Толика.)

Конечно, я это яйцо забрал. Нет, оно у меня не с собой. И нет, я его не высиживаю, оно под лампой лежит. Надо подождать совсем чуть-чуть, и скоро из него обязательно вылупится крошечный динозавр»».

Вот так, размышляя вслух и размахивая руками, будто небольшая ветряная мельница, Слава вышел к реке, которая называлась Широкая.

Пока не наступило жаркое и засушливое лето, которое каждый год к середине июля обнажало её дно, ребята здесь купались, ловили рыбу и играли в «блинчики».

Белкин медленно шёл по изумрудно-зеленой, как панцирь бронзовки, траве, нарочито громко шаркая школьными ботинками и поддевая потертыми мысами головки по-цыплячьи жёлтых одуванчиков, иногда останавливался, сгребал в охапку наглые, жирные сорняки и со злостью дёргал их вверх, вырывая с корнями. В нос ударяло сыростью, а на землю вместе с комьями почвы летели недовольные, растревоженные человеком грязные слизняки и черви.

На другом берегу реки кто-то дёргал за язык церковный колокол: неровный, лихорадочный перезвон, разрывающий тишину, отвлекал и переносил Белкина в сказочную страну.

Там по широким оранжевым полям, взбрыкивая одновременно всеми четырьмя ногами, скакали белоснежные лошади с полосатыми жёлто-голубыми гривами и блестящими серебряными копытами. У подножья высоких-превысоких гор стадами паслись травоядные динозавры, над ними планировали крикливые, повизгивающие, как одноклассницы на переменах, птеродактили, и совсем рядом, в чаще соснового леса, кто-то неприлично мохнатый, похожий на снежного человека, бегал с сачком за гигантскими перламутровыми бабочками.

Слава тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, крепко потёр обеими руками уши, поправил портфель, который всё это время носил на спине, и спустился к реке.

Широкая сегодня журчала особенно сладко. Было безветренно, и шелест листьев прибрежных кустов не мешал слушать её мелодию.

Белкину почудилось, что в песне рассказывается о его родном крае, маме, приятелях и одноклассниках. О Васильевске Широкая говорила перебором мелкой гальки, о маме — листьями кувшинок на длинных стеблях, а о друзьях — непонятными звуками, напоминающими свист и храп. Казалось, будто на дне реки сейчас крепко спит, положив клешню под щёку, Водяной.

Побродив по берегу, Слава сначала постарался понять, откуда доносится храп, затем присел на корточки и несколько минут, не моргая, буравил взглядом воду, высматривая в ней колышущуюся длинную болотно-зелёную бороду да чешуйчатый хвост.

— Не очень-то и хотелось, — фыркнул Белкин, когда со дна Широкой никто не поднялся.

Храп со свистом неожиданно, как и возникли, прекратились, и река вновь заиграла свою обычную мелодию.

Слава ещё немного послушал, как, перебирая гальку у берега, журчит вода, и выдвинулся на поиски нужного камня. На кону стояла честь, настоящая, мальчишеская, и Белкину не стоило отвлекаться на такой пустяк, как возможное появление сказочного Водяного.

Глава шестаяУдивительная находка

Слава тащил за собой по земле тяжёлый портфель, пристально смотрел под ноги, натыкался на обычные, неприглядные булыжники, куски серой волнистой черепицы и обломки кирпичей. Ничего, что хоть как-то напоминает яйцо динозавра, не попадалось. Ни один камушек не был похож своей окраской на «кожистое», о котором писала библиотечная энциклопедия.

Откуда-то прилетел и слегка разыгрался ветер: сорвал с деревьев пару тонких веток, загнал солнце за мелкие тучки, и из-за реки потянуло сахарной выпечкой, которая каждый день выставлялась на прилавок кондитерской ровно в пять.

Белкин со всей силой вдохнул ванильно-шоколадный аромат и облизнулся: страшно захотелось есть, даже слюнки потекли. Со своим завтраком он разделался ещё в девять утра, на большой перемене, а пообедать не успел. Это из-за Рыбкина он очутился тут и из-за спора этого глупого! А ведь мог сейчас болтать ногами, сидя дома на табуретке перед тарелкой с жареной картошкой, и — языком, рассказывая маме о тираннозавре рексе.

«Да ну его, — разозлился, — днём раньше, днём позже… Потом найду!»

Слава закинул за спину портфель и начал карабкаться вверх по берегу, который почему-то оказался не таким пологим, как в том месте, где он спустился к воде.

Почва здесь была мягкая, какая-то слишком воздушная и перекопанная, словно кто-то елозил по ней зубцами граблей. «Кроты что ли поработали, — подумал про себя Слава, — или землеройки какие. Это ж надо так все переворошить».

От усталости Белкин то и дело сползал вниз, а затем снова и снова карабкался, цепляясь пальцами за комья земли. Забираться с портфелем стало совсем неудобно, он почему-то потяжелел на пару килограммов, тянул назад и давил на плечи.

А ветер всё так же составлял пазл из тучек, солнце спряталось за его несобранной половиной, и осталось ещё немного, чтобы картинка стала целой и закрапал первый, мелкий дождь.

Белкин окончательно разозлился, стянул со спины портфель, размахнулся и со всего маху кинул его вверх и вперёд. Прислушался.

Через секунду раздался слабый треск, и в воздух взмыло несколько десятков мелких бабочек. Слава плюнул на пальцы, затем вытер ладони о брюки и легко, потому что был уже без ноши, снова цепляясь за земляные комья, взлетел вверх, туда, где пять секунд назад приземлился его портфель.

За шиворот упала первая тяжёлая капля, Белкин схватил портфель за лямку, потянул его на себя и увидел под ногами что-то необычное.

Мягкое.

Серое.

Оно было не похоже на траву, а напоминало мох или даже сено.

Оно странно пахло: то ли мокрой шерстью, то ли собакой, и в него проваливались ботинки.

Белкин наклонился, затем присел на корточки и потрогал то, на чём только что стоял, и то, на чём сейчас сидел. «Стекловата что ли, — почесал он правое ухо, — или пакля…»

Что бы это ни было, но оно было непонятным и не совсем приятным наощупь, поэтому Слава поскорее поднял портфель, и тут заметил…

Камень! Вот точь-в-точь, как себе и представлял!

Коричневый, кругло-вытянутый и кожистый!

Но за шиворот упала вторая капля, гораздо тяжелее первой, а за ней — третья, четвертая, и вот уже в полную весеннюю мощь хлынул дождь. Белкин сунул находку в карман и со всей мальчишеской прытью припустил к дому.

Под его ногами что-то странно затрещало и, когда Слава отбежал на такое расстояние, с которого ничего не было видно и слышно, негромко, но грозно рыкнуло.

Глава седьмаяНа старт, внимание… Наводнение!

Какое чудо проснуться в своей постели, пусть даже она сложена из прошлогодних веток; какая сказка — подставить утреннему солнцу нос и сомкнутые веки; сколько радости могут принести сладкие потягивания, когда представляешь, что удлиняешься сразу во все стороны и ещё чуть-чуть и дотянешься до мамы, а там совсем капельку, и дорастешь до отца.

Немного об этом, немного о том и не мало о горячем завтраке думал Боб, скручиваясь в спираль, как дождевой червяк, которого вымыло из уютного подземелья.

С неба падала вода, от земли тянуло холодом, и внутри, в брюхе, тоже было тоскливо. Да ещё Бобу приснилось (или это было на самом деле?), что сначала его спину и шею кто-то отходил деревянной дубинкой, а затем потыкал сучковатой палочкой сначала в здоровый, потом — в больной глаз. Такой наглости даже от воображения, которое заправляет сновидениями, Боб стерпеть не мог.

С мощным чудовищным рыком, выстрелив, как раскрутившаяся пружина, чудище взмыло в воздух.

На кустах от ужаса в почки завернулись все крошечные молоденькие листики, вода отхлынула от одного берега и затопила противоположный, куски пасмурного небесного пазла соединились в единое мрачное целое, и громадная чёрная туча накрыла город Васильевск.

«Штормовое предупреждение! На нас надвигается невиданный до сего дня ураган! Всем срочно запереться в своих квартирах!» — кричала местная радиостанция сиплым голосом Вани Соловья.

Тут и там слышалось, как живо закрываются оконные ставни и с размаху хлопают деревянные и металлические двери.

И вот уже стих топот каблуков, за стенами домов спрятался шелест сандаликов и ботинок, лишь в одной небольшой кондитерской все ещё оглушительно трещала кофемолка да шумел закипающий самовар. Ровно к пяти часам вечера здесь выставляли на прилавок свежевыпеченные булочки, и ни одна катастрофа на всём белом свете не могла этому воспрепятствовать!

Глава восьмаяКафе «Объедение»

Кафе «Объедение» два года назад переехало из самого центра города на окраину, поближе к природе. Хозяйке кондитерской очень понравился свежий брус, из которого был сделан выставленный на продажу домик, яблоневый сад с тропинкой, приводящей гостей к самой вывеске, и сладкий воздух c нотками кедровых орешков, гречишного мёда и одуванчиков.

И если Васильевск состоял из красных кирпичных зданий с серыми черепичными крышами и не располагал жителей к отдыху, то окраина, на которой разместились «Объедение» и старинная церквушка, со своими деревянными постройками стала усладой не только для человеческих глаз и сердец, но и для животов.

Только представьте: рабочий день подошёл к концу, со школой попрощались до завтра, уроки сделаны, вы садитесь на трамвай или берёте велосипед, самокат (а кто-то может даже пробежаться) и отправляетесь на окраину Васильевска за творожным коржиком и чашечкой чая с сушёной малиной.

На конечной станции, где единственный в городе трамвай делает разворот, вас встречает деревянный резной указатель в белую мелкую ромашку: «Кафе-кондитерская „Объедение“, 300 метров».

И это всё: ни словом больше!

Именно на таком простом указателе настояла хозяйка кафе.

Во-первых, она любила цветы, во-вторых, уважала лаконичность и всю душу вкладывала отнюдь не в сладкое красноречие, а в-третьих, это была уже пятая табличка. Предыдущие четыре испортил горе-писатель, которому никак не удавалось передать в нескольких чёрствых словах всю прелесть домашнего уюта и аромата свежей выпечки.

Через триста метров, которые преодолеваются быстро и легко, вы попадаете в яблоневый сад.

Здесь вас приветствуют кроны столетних деревьев, весной наряженные розовыми крупными цветами, летом — мелкими красными яблочками, осенью — спелыми крупными плодами, а зимой — пушистыми белоснежными шубками.

Ещё пара-тройка шагов по тропинке, и вот вы у вывески «Объедение».

«Заходите!» «Располагайтесь!» «Вы наш самый важный гость!» — говорит входная дверь, украшенная деревянными завитушками и табличками с этими самыми словами: они остались от работы горе-писателя. Четвёртый, испорченный, указатель «Булки здесь!» хозяйка скормила печке.

В кондитерской вас встретит Марта, немного рассеянная, но очень исполнительная работница. Она так предана «Объедению», что даже поселилась по соседству, чтобы никогда не опаздывать к открытию и уходить из кафе последней.

Узнали Марту? На ней форменное голубое платье до пят, белый передник с оборочками и ромашковый венок в туго заплетённых чёрных волосах. Как увидели её, проходите дальше, к прилавку: добро пожаловать!

Глава девятаяПервое появления Боба в кафе

Боб не умел читать и писать. Чудища его рода никогда не учились в школе. Они даже ручку или карандаш не смогли бы удержать в своих больших мохнатых лапах! Все знания передавалась от прапрапрабабушек и прапрапрадедушек к детям и внукам исключительно из пасти в пасть.

Поэтому Боб не понял, что было написано на красивом деревянном указателе в мелкую ромашку, он преспокойно снёс его и побрёл туда, куда его вёл нос, большой, чёрный, лаковый и очень чуткий.

В это время «Объедение» нетерпеливо ожидало самых голодных и важных гостей: молодых мамочек с дюжиной крикливых ребятишек, работников интеллектуального труда в полном умственном истощении, служащих разнообразных контор, учителей, воспитателей, — то есть всех, кому срочно и регулярно нужны сахар и тёплый приём.

Как обычно в это время, Марта суетилась на кухне: посыпала пудрой сдобные улитки с изюмом, катала в маке бублики, раскладывала разноцветные прозрачные цукаты по блюдечкам и каждые три минуты бегала к прилавку проверять старинную кофемолку и самовары (не перекипела ли в них ключевая вода, не испортит ли она будущий чай).

Гвалт в кафе стоял знатный! Аромат в кафе стоял невероятный!

«И ни одного гостя не стоит у прилавка! — удивлялась Марта каждые три минуты. — Словно их корова слизнула длинным и шершавым языком!»

Наконец, всё было готово: подносы с булочками теснились меж гордо раздутых, сияющих от важности самоваров, а блюдечки со светящимися цукатами украшали столы.

Марта решила заменить слегка помятый передник на свежий, который утром захватила из дома, и поскольку ни один гость так и не вошел в приветливо приоткрытую дверь, выскользнула из-за прилавка, побежала на кухню, а оттуда — в небольшое помещение, где размещался склад.

«Тра-ля-ля… — напевала она сначала тихо-тихо, а когда вошла в другую комнату, — горланила уже в полную силу,  — ТРАААА-ЛЯЯ-ЛЯЯЯ!»

«Ууууууу», — слабенько тянул в эту же самую минуту желудок Боба.

«Оооооо», — отвечал ему лаковый нос.

«Быстро-быстро-быстро!» — командовало своими лапами чудище и ломилось на дурманящий аромат сквозь столетние яблони к приветливо приоткрытой двери «Объедения».

И конечно же, Боба никто не встретил! И конечно же, он даже не обиделся! Кому нужны сухие приветствия, когда перед глазами маячит прилавок со свежевыпеченными мягонькими булочками?

Сначала чудище заглянуло за дверь правым глазом (любимый левый ещё не открывался), а потом очень осторожно просунуло внутрь кафе лапу и насадило на коготь, как на вилы, сдобную улитку с сахарной глазурью.

После этого булочка отправилась в большую зубастую пасть. А затем туда же с космической скоростью полетели баранки, маковые бублики, ванильные эклеры и песочные корзиночки с вишенкой на верхушке.

Ни гром, ни молния, ни штормовой ветер, о котором предупреждал Ваня Соловей, не могли остановить Боба. Это удалось только небольшому коржику, очень ароматному, очень свежему и очень противному. Он был с корицей.

Чудище отшвырнуло неугодную выпечку и снова посмотрело через дверь в кафе. На прилавке было пусто. Ни одного пирожного, ни одного печенья, ни-че-го!

«Ой-ой-ой», — покачал головой Боб, и его длинные уши разлетелись по сторонам: одно ухо — на север, другое — на запад.

Но настоящие чудища его рода не привыкли отступать, особенно когда можно чем-нибудь поживиться. Поэтому Боб хорошенько принюхался, поморгал здоровым глазом и ещё раз заглянул в кондитерскую.

В самом дальнем углу прилавка, под начищенной бронзовой ножкой самовара, приютилась последняя сдобная булочка, так замечательно пахнущая клубникой.

«Ууууу», — сделал желудок Боба и, повинуясь ему, чудище снова сунуло лапу в дверь кафе.

«ТРААА-ЛЯЯЯ-ЛЯЯЯ!» — распевала милая Марта, поправляя оборки форменного передника.

«Оп-па-па…» — произнесла она тихо-тихо, появившись за прилавком и обнаружив, что в кафе не осталось никакой выпечки, а из двери торчит огромная когтистая лапа.

«Динозавр!» — завизжала работница кондитерской, схватилась за сердце и потеряла сознание.

Глава десятаяЧто произошло в «Объедении»?

Огромные, тяжёлые капли воды, превращаясь в нити, сплетались в цельное дождевое полотно, которое гонял ураганный ветер. Слава Белкин смахивал со лба и глаз мокрые пряди и упрямо бежал к дому, таща на спине тяжёлый, набухший портфель: в нём, как рыбки в аквариуме, бултыхались тетради, карандаши и ручки.

На остановке трамвая не было ни одного человека, указатель «Кафе-кондитерская „Объедение“, 300 метров» валялся на земле, под ногами бурлили мутные ручьи, и в них, словно бумажные кораблики, плыли яблоневые листья.

Белкин то и дело подскакивал от раскатов грома, а от ужаса и холода покрывался мурашками. Мысль о том, чтобы поскорее добраться до дома, сменила другая: дойти до «Объедения» и переждать непогоду там.

Пробежав сто метров по направлению к городу, Слава резко развернулся и с удвоенной силой припустил в обратную сторону, к кафе-кондитерской.

В красивом деревянном домике со странными табличками на двери Белкин и его друзья бывали не редко, а если точнее, приезжали сюда каждый день. Здесь их всегда встречала неразговорчивая, как и её начальница, работница и ждала очень вкусная, свежая выпечка. Таких булочек не умел делать никто: ни местный хлебный заводик, ни мама Белкина.

Но сегодня, когда день не задался с самого утра, Славу никто не встретил. Тропинка, которая вела к «Объедению», превратилась в широкий грязный ручей, как и на остановке. И в нём уже плавали не только листья. В нём валялись поломанные яблоневые ветки, разбухший коржик с корицей, а перед входом на ступеньках лежал яблоневый ствол.

«Что здесь произошло?» — крикнул Белкин, потому что увидел распахнутую настежь дверь и перевернутую внутри кондитерской мебель.

Он сбросил портфель, перелез через сломанную яблоню и вбежал в «Объедение».

В кафе было темно!

Настольные лампы валялись на полу, а абажур, висящий в центре потолка, медленно вращался вокруг своей оси.

В кафе было пусто!

Ни одного посетителя и ни одной булочки.

В кафе было страшно шумно!

Тарахтела старинная кофемолка и выкипал самовар.

В кафе так превосходно пахло выпечкой, что у Белкина свело живот.

«Ууууу…» — прошептал Слава и в ответ услышал эхо.

«УУУУ», — гораздо громче передразнило оно его.

«Здесь кто-то есть?!» — крикнул Белкин в пустоту и на всякий случай наклонился за отломанной от стула ножкой.

«УУУУ», — раздалось откуда-то снизу, и Слава затрясся от страха.

«Помогииитеее», — услышал он знакомый голос и потёр правое ухо.

«Марта?!» — крикнул ещё раз и, когда та ответила, подбежал к прилавку.

За ним, на деревянном полу, натянув на голову передник, лежала Марта. Её ноги и руки были покрыты огромными, как изюм, мурашками и мелко-мелко тряслись.

«Что здесь случилось?» — спросил Слава и присел на корточки.

Но Марта не произнесла ни слова.

Глава одиннадцатаяСлава и Марта

Марта глубоко дышала у раскрытого окна, обтирала лицо и руки дождевой водой, льющейся с козырька, затем обмахивалась передником и бубнила себе под нос какие-то заклинания. Может, это были и не заклинания вовсе, но Славе казалось, что если под них сварить зелье и капнуть его на пол, то в центре кондитерской мгновенно вырастет дуб.

— Почему вы решили, что это динозавр? — спросил Белкин, когда работница кафе окончательно успокоилась и рассказала о том, что произошло.

— А кто же ещё? — она отхлебнула из блюдца чёрный чай, который он ей приготовил, и отправила в рот красный цукат.

— Медведь, например.

— Что я, по-твоему, медведей не видела? У них лапы, а тут была ЛАПИЩА! Вот такая! — Марта развела руки в стороны, словно собиралась обнять сразу дюжину человек, и так широко растопырила пальцы, что они посинели от напряжения. — Надо хозяйке сообщить и в МЧС, позвонить пожарной бригаде и в зоопарк, — внезапно добавила она и резко замолчала.

Наверное, ей было не очень удобно одновременно думать, говорить и есть: работница горстями закидывала в рот цукаты и пила чай уже из носика заварочного чайника.

Судя по тому, с какой скоростью исчезало сладкое, Марта была очень взволнована.

— А в пожарную часть зачем? — удивился Слава.

— Не знаю, — она причмокнула и вытерла губы тыльной стороной руки, — но надо!

— Что вы ещё помните? Он рычал?

— Кто?

— Медведь, тьфу, динозавр!

— Может, и рычал, кто ж его знает. Ты на улице был?

— Был.

— И что там?

— Ураган.

— Вот-вот, — Марта встала из-за стола и прошлась по кафе, — гррроза, гррром, грррохот! Я не слышала ни динозавра, ни грозы. У меня тут, сам знаешь, и без этого шума хватает.

— Да, — кивнул Белкин и уронил на пол веник. В то время, пока Марта приходила в себя, Слава приводил в порядок «Объедение».

Уверяю вас, ему было не сложно. Как говорила Славина мама, мальчику, у которого нет отца, всё должно быть по силам. А если сил нет, то надо немного поднапрячься.

В кафе напрягаться не пришлось. Динозавр, если это был действительно он, испортил не так много: сломал пару стульев, перевернул стол и расцарапал когтями дощатый пол. Всё остальное, за исключением съеденной выпечки, было цело.

— Наверное, я пойду, — сказал Слава и поставил веник за прилавок. — Поздно уже, мама волнуется.

— Ага, — ответила Марта, — только пока никому ничего не рассказывай. Договорились?

Белкин хотел кивнуть ещё раз, но передумал. Вместо этого он сделал вид, что страшно заинтересован тем, что происходит на улице, и быстренько выскочил за дверь.

— Мальчик! Стой! — закричала работница кафе, но Слава её не слышал. Мыслями он был дома, звонил Толе и делился с ним невероятными новостями.

Ноги сами тащили Белкина по лужам на остановку трамвая, руки волокли неподъёмный портфель, а голова витала в облаках. В самом деле витала, потому что на окрестности города Васильевск опустился густой-прегустой и очень тяжёлый туман, такой, который можно запросто черпать столовой ложкой и отправлять в рот, как взбитые сливки или жирную сметану.

На конечной станции, как и несколько часов назад, не было ни одного человека, но зато стоял трамвай, рога которого, пробиваясь сквозь туман, делали его похожим на гигантского жука-пожарника, такого же красного и серьёзного.

Белкин заскочил на последнюю ступеньку трамвая, звоном колокольчика подающего сигнал о том, что он закрывает двери и трогается, плюхнулся на сиденье, уткнулся лбом в запотевшее стекло и мгновенно уснул.

А в это время за рекой, на подступах к лесу, укладываясь поудобнее в каком-то тесном сарае, сладко зевал и облизывался сытый Боб. Чудища его рода очень любили спать в сухости с полным и тяжёлым желудком.

Глава двенадцатаяВыдумка или розыгрыш?

— Живой! — закричала мама и набросилась на Славу с поцелуями, хотя до этого теребила в руках, разворачивая и снова сворачивая в упругий жгут, кухонное полотенце. — Мокрый? Голодный? Устал? Ты хоть время видел?!

Белкин выскользнул из маминых объятий и просочился в квартиру: было неуютно стоять на лестничной клетке, зная, что из-за соседних дверей на тебя таращатся десятки глаз.

— Я спать, ладно? — он стянул ботинки, в которых всё ещё хлюпала вода, там же, в коридоре, оставил верхнюю одежду и, поцеловав маму, прошёл в свою комнату.

— А поесть? — крикнула мама вдогонку. — И почему ты ни разу не позвонил? Я тебе миллион сообщений оставила! На улице шторм, а мой единственный сын…

— У меня телефона не было, — ответил Слава и полез под диван, — я его утром выронил. Помнишь? Ты сама кричала: «Средства коммуникации, средства коммуникации, обойдёшься..!»

— Не дерзи! — мама встала в дверном проёме. — Бутерброд съешь.

Она прошла в комнату, поставила тарелку с хлебом и колбасой на письменный стол.

— А чай? — спросил Слава уже из-за дивана.

— Погоди, сейчас принесу.

Какое-то странное чувство нереальности и невозможности того, что произошло за сегодняшний день, заставляло Белкина гонять по кругу одни и те же мысли. Спор с Толиком, договор, найденный странный камень, рассказы работницы кафе-кондитерской о появлении в их городе динозавра — что это? Разыгравшаяся фантазия?

Как могло случиться, что животное, вымершее миллионы лет назад, именно сегодня залезло в «Объедение»? А было ли оно вообще, это существо? И стоит ли сейчас звонить Толику и рассказывать ему об этом? Да он посмеётся, как смеялся над пластилиновыми поделками, спросит, где доказательства. А доказательств нет… Надо идти самому, а не ждать от кого-то помощи, ведь договор написал и подписал сам, никто не заставлял.

Слава поставил выпавшую из гнезда батарейку на место и нажал кнопку включения телефона. Через две секунды медленно разгорелся небольшой экран, на нём сначала появились слова приветствия, а затем стали выскакивать текстовые сообщения и сведения о пропущенных звонках. Белкин отложил в сторону аппарат.

— Чай, — в комнату вошла мама. — Стол разбери, а то чашку ставить некуда.

Слава кивнул, подошёл к своему столу и осторожно отодвинул на край коробку с пластилином и начатыми фигурками.

— Мам, ты веришь в чудеса? — он взял протянутую чашку.

— Нет, сын, — она улыбнулась немного грустно, как показалось Белкину, — в чудеса — нет. В сказки раньше верила.

— И что?

— Ничего… — вздохнула. — Самое главное, что у меня есть ты, сын, — она поцеловала его в макушку. — Можешь сегодня подольше не спать. Но только в рамках разумного!

Слава кивнул и взял с тарелки бутерброд.

— Толе позвони, он меня сегодня замучил, — мама ещё раз поцеловала Белкина в макушку и вышла из комнаты.

Слава прикрыл за ней дверь и дрожащими рукам взял телефон.

«Не спишь?» — настучал сообщение.

«Нет, звони», — прилетело в ответ.

— Обалдеть! — закричала трубка Толиным голосом через минуту. — И почему меня там не было?

— Ты мне веришь? — удивился Белкин.

— Нет, — ответила трубка, — пока сам не увижу, даже не подумаю! Или ты всё выдумал?

— Не выдумывал я ничего! Я докажу!

— Тогда завтра жду тебя на нашем месте. Ровно в девять. Нет, — Толя сделал паузу, — лучше в десять, суббота всё-таки, мама оладушки обещала на завтрак.

Слава нажал на телефоне кнопку выключения и бросился лицом в подушки.

«А если всего этого не было, если я сам всё это выдумал, если это чья-то шутка? Переоделись в костюмы и ну меня разыгрывать…» — засыпая, он крутил в голове похожие друг на друга вопросы, но в тот вечер ни на один так и не смог придумать ответ.

Глава тринадцатаяПостирочная

Галина Белкина, мама Славы, на завтрак приготовила такую огромную кастрюлю геркулеса, чтобы сразу хватило на обед, и ужин, и завтрак следующего дня.

Аромат каши постепенно пробирался из кухни в детскую комнату, длинной прозрачной лентой стелился по полу и, по мнению мамы, проникнув под дверь, должен был поднять ребёнка с постели в хорошем настроении (сын же ещё не знал, что геркулес придётся есть и завтра тоже).

Но Слава лежал на диване, положив под голову свёрнутую в ролик плоскую подушку, слушал запах овсянки, который для него не был синонимом чудесного завтрака, и вращал глазами. Нельзя сказать, что это доставляло удовольствие, однако, было забавно наблюдать, как кружится небогатая обстановка детской комнаты: простой деревянный стол с двумя выдвижными ящиками и три невысоких этажерки с книгами. Диван, который вчера вечером Слава не стал раздвигать, не кружился, но от любого движения, более мощного, чем вращение глаз, начинал скрипеть и этим извещал маму о том, что сын проснулся и сейчас заглянет на кухню.

А вставать Белкину не хотелось. Во-первых, он терпеть не мог любые каши, не только овсяную, во-вторых, сегодня суббота: можно подольше поваляться под одеялом, о чём-нибудь помечтать или просто смотреть в потолок. В школу же идти не надо!

У мамы были иные планы на этот день, поэтому она всё громче звенела чашками, грохотала ложками и даже разбила блюдце. В конце концов, её терпение треснуло, затем лопнуло, она распахнула дверь в детскую и, увидев, что Слава уже не спит, сказала, что ждать его больше не может и убегает по делам.

«Отлично», — подумал про себя Белкин и так широко улыбнулся, что мама сразу всё поняла.

— Ка-ша! Чтобы полную тарелку съел! — погрозила она пальцем. — И вещи в стирку отнеси, они пахнут болотом!

Слава поднял вверх большой палец.

Когда мамины шаги стихли за входной дверью, Белкин, наконец, вылез из-под одеяла, быстро собрался, запихнул свою вчерашнюю одежду в большой холщовый мешок с нарисованным на нём красным маркером номером квартиры и вышел из дома.

На улице было совсем по-летнему: празднично солнечно и беззаботно радостно. Казалось, что вчерашний ураган, припугнув жителей города, побушевал лишь на окраине, а сам Васильевск обошёл стороной.

Малышня у подъезда рисовала мелками на асфальте, соседи устанавливали деревянное пугало на клумбе с цветами, кто-то торчал ногами из-под старенького легкового автомобиля и гремел инструментами.

Воздух ещё не прогрелся, но уже замечательно пах свежей травой, ярко-салатовыми молоденькими листиками и горчил одуванчиками.

В доме, где жили Белкины, как и во всех пятиэтажных домах Васильевска, была устроена большая постирочная, которая располагалась в подвале, и к ней вела отдельная дверь. Славе нужно было отнести туда мешок с одеждой и оставить его рядом с такими же соседскими, чтобы вечером мама принялась за стирку.

Но сначала он отвлекся на пугало (оно получилось смешным, а не ужасающим: в огромной соломенной шляпе с оранжевой лентой), потом постоял у грузовика, попрыгал в классики с малышами, поглазел на воробьёв, таскающих хлебную корку по двору, и очнулся, когда в кармане кофты внезапно заёрзал и зазвонил телефон.

— Белкин! — закричал из него Толя, когда Слава нажал на клавишу со значком трубки. — Ты где?

— Дома.

— Время видел?

— Да, — ответил Слава и потёр правое ухо, — я быстро! Вещи закину и к тебе.

— Быстрее! — выкрикнула трубка, и в ней раздались короткие гудки.

Белкин подбежал к постирочной, рванул на себя старую деревянную дверь, влетел внутрь, запнулся о порог и растянулся во весь рост на ступеньках. Мешок с одеждой выскользнул, пролетел вперёд и скатился по лестнице к стоящим рядком стиральным машинам.

«Уффф…» — выдохнул Слава, поднялся c пола и отряхнул пыльные колени. — «Если бы оно тут все разлетелось…»

Он прикрыл за собой дверь, осторожно, цепляясь рукой за железные перила, спустился вниз и поднял мешок. Осмотрелся.

Слава бывал здесь не часто. Обычно в подвал приходили взрослые, чаще всего мамы или бабушки, устраивали большие стирки и уже чистое бельё звали поднять мужчин: корзины с мокрыми вещами были очень тяжёлыми. Но если надо было принести пару-тройку вещичек, то помогали дети. Вещи складывали в специальные мешки, на которых ярко и крупно писали номера квартир, крепко завязывали и оставляли у пустой стены, чтобы те никому не мешали.

В этом небольшом и тёплом помещении почти всегда было светло. Утром и днём свет проникал с улицы через три небольших зарешёченных окошка, и его хватало, чтобы рассмотреть номер квартиры на мешке, не спутать свой с чужим, заправить стиральную машину порошком и выйти на улицу. Вечерами или короткими зимними днями сразу при входе щёлкали выключателем, который зажигал единственную лампочку в центре низкого потолка.

По всему периметру пола тянулась длинная узкая труба центрального отопления, выкрашенная в тот же унылый серый цвет, что и стены. Несколько раз она лопалась, постирочную заливало кипятком, и местная ремонтная бригада позже долго откачивала воду из подвала. Потом помещение нужно было проветривать, открывая не надолго входную дверь, но жители то ли забывали это делать, то ли ленились, вода разрушала краску, испаряясь, каплями висела на потолке, со штукатуркой падала вниз и превращала постирочную в самый настоящий парник: хоть шампиньоны разводи, хоть лук выращивай или помидоры.

Сегодня здесь тоже было влажно: то ли кто-то тащил дырявый таз с плохо отжатыми выстиранными вещами, то ли сквозь решётки залетал вчерашний дождь: весь пол был в небольших лужах, и в одной из них искупался мешок.

Слава держал его в вытянутой перед собой руке и смотрел, как с потемневшей ткани одна за другой капают, разбиваясь в пыль о бетонный пол, водяные жемчужины. Зрелище гипнотизировало! И если бы не телефонный звонок, на который следовало ответить, Белкин ещё долго стоял бы на одном месте и наблюдал за перемещением капель воды.

Трубка опять закричала Толиным голосом, Белкин опять сказал «я быстро», швырнул мешок к стене и уже собирался бежать к лестнице, как заметил, что верёвка на нём развязалась и часть вещей валяется рядом на полу.

Слава бросился к мешку и начал запихивать в него уже не совсем белую рубашку, майку и школьные брюки, в которых вчера попал сначала в реку, а потом — под дождь.

В этот момент кто-то открыл дверь в подвал, впустил сначала немного свежего майского воздуха, а потом — себя, увидел копошащегося на полу постирочной ребёнка и громко кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

Слава поспешно поздоровался, затянул потуже верёвку и побежал к лестнице. Пнул мысом ботинка какой-то небольшой тёмный камень (тот отлетел к стене и провалился за трубу отопления) и, перепрыгивая через одну ступеньку, оказался наверху, у выхода.

«Драсьте», — Слава поприветствовал соседку с третьего этажа и, наконец, выскочил во двор.

На детской площадке, под деревянным ярко-бордовым грибком, сидел и лузгал семечки Толя.

Глава четырнадцатаяПо дороге к «Объедению»

— Не быстро, — выплюнул Толик шелуху и протянул Славе кулёк, свёрнутый из тетрадного листка в клеточку. — Будешь?Белкин сказал «псиб» и запустил в него руку. Вытащил на свет горсть семечек подсолнуха, чёрных, жаренных на масле и посыпанных мелкой блестящей солью.— Идём? — Толя махнул головой в сторону трамвайной остановки. — По дороге ещё раз расскажешь.Перемалывая зубами ядра семечек, Слава сказал «угу», облизнул солёные пальцы и сморщился, словно укусил лимон.— Отец утром нажарил, а не кто-нибудь, — похвастался Толя, — вот такую (он развёл руки в стороны, будто показывал длину экватора) сковородищу! Весь двор заплевать хватит! — И расхохотался.Белкин кисло улыбнулся и замедлил шаг.— Зря ты вчера не пошёл к близняшкам, — Рыбкин сплюнул шелуху на асфальт, — они о тебе спрашивали…Слава молчал.— Тебе не интересно что ли? — Толик посмотрел ему в глаза.— Интересно. А кто?— Как думаешь?— Женя?— Ага, — Толя опять сплюнул. — Спросила, как у тебя дела и почему не пришёл.— А ты?— Как думаешь?— Никак.— Ну и зря, — хмыкнул Рыбкин, — потому что я рассказал ей о нашем споре.— Ты что сделал? — Слава замер и вытаращил на друга глаза. — Зачем? Толя! — он быстро-быстро задышал. — Это же было между нами!— Да я не нарочно, — сморщился Рыбкин и посмотрел в другую сторону, — это случайно произошло. У меня договор выпал, а девчонки его нашли. Ну и пришлось… Да они сами его прочли! — Он скомкал кулёк с семечками и сунул его в задний карман брюк.Слава смотрел под ноги и ковырял мыском ботинка асфальт.Толя вытер руки о рубашку, проведя обеими ладонями сверху вниз по карманам на груди, и приобнял друга за плечи.— Не бойся, — сказал он, — у тебя в запасе куча времени!— Как в сказке?— Три дня что ли? — Толик усмехнулся. — Считай, что тебе повезло! Ивановы решили, что два. Как раз за выходные ты должен управиться.— А потом?— Позор, Белкин. На всю округу позор… Но я в тебя верю, — Рыбкин сжал Славины плечи, — если то, что ты вчера видел, — самый настоящий динозавр, слава тебе обеспечена и почёт! А сейчас побежали, времени мало, не будем им разбрасываться!

* * *В трамвае они молчали. Вернее, молчал один Слава Белкин, а Толя Рыбкин болтал без остановки, сам с собой обсуждая будущий подвиг друга.— А ты его так, — неожиданно подскакивал он на месте и рубил воздух воображаемой саблей, — а он в тебя пыхххх!— Динозавры не пыхают огнём, — не выдержал Слава, — это не драконы!— Твой пыхнет, — уверенно кивнул Толик, — но ты успеешь отскочить в сторону…Белкин отвернулся и посмотрел в окно. По небу, перебирая толстыми лапами, шагал огромный диплодок. У него была необычайно вытянутая шея, заканчивающаяся крошечной головой, и длинный тонкий хвост. Динозавр шёл с той же скоростью, что и трамвай, раскачивался и вырывал зубами громадные воздушные куски из проплывающих мимо облаков.— Тогда он тебя сожрёт! — выкрикнул Толик, и диплодок, распахнув пасть, бросился к трамваю.Слава отпрянул от окна, слетел с сиденья и повалился в проход.Динозавр исчез, словно его и вовсе не было.Рыбкин испуганно смотрел на друга и крутил пальцем у виска.— Мальчик, с тобой все в порядке? Ты не ушибся? — спрашивали со своих мест немногочисленные пассажиры.— Что стоишь? — какая-то старушка пихнула Толю клюкой. — Помог бы товарищу! Есть у тебя сострадание или нет?Слава буркнул «я сам», поднялся и встал поближе к выходу.Трамвай сделал последний поворот и, весело звякнув колокольчиком, остановился на конечной остановке.

Глава пятнадцатаяНедовольные посетители

— Ого-го! Ничего себе! Ты это видел? — Толя крутил головой и не переставал удивляться: его изумляли поваленные и выдернутые с корнями деревья, поломанные указатели и слетевшие вместе с крепежами металлические дорожные знаки. Он дёргал Белкина за рукав кофты и тыкал пальцем то в одно, то в другое, пока через триста метров, как раз там, где находится кафе «Объедение», не заметил ещё более интересную картину.

Перед деревянным домиком, который виднелся сквозь паутину из яблоневых веток и стволов, стояла толпа людей.

— Ты ещё кому-нибудь, кроме меня, рассказывал про вчерашнее? — Толя чуть не оторвал Славе рукав.

— Нет!

— Тогда что это такое?

— Откуда я знаю?

— А как думаешь?

— Чего тут думать, — дёрнул плечом Белкин, и Толя выпустил его руку, — бежим посмотрим!

Когда до кафе оставалось несколько шагов, и тропинка упёрлась в очередную лужу, Рыбкин снова грубо схватил Славу за рукав.

— Ты чего? — оторопел Белкин.

— Смотри!

В центре крыльца «Объедения» на табурете стояла мама близняшек, тётя Нина. Её дочери, Женя и Лена, растопырив руки и ноги в разные стороны, так что были похожи на парочку симпатичных снежинок, спинами подпирали входную дверь.

— Кафе не работает! — кричала в сложенные в трубочку руки тётя Нина. — Давайте все успокоимся и разойдёмся по домам!

— Не бывать этому! — выкрикнула какая-то старушка.

— Хочу бууублик, — в голос зарыдал чей-то малыш.

— А мне торт нужен! — сорвался на визг юноша лет восемнадцати, и все сразу на него посмотрели. — У меня свидание вечером… — багровея, сказал он поверх толпы и спрятал голову в воротник джинсовой куртки.

— Вот-вот, — заворчал старичок в синей панаме с белыми горошинами, — тут, понимаешь, жизни рушатся…

— Люди мои дорогие, гости… — чуть ли не причитала тётя Нина, — ничего нет! Ни крошки!

— А это тогда что? — старушка, которая кричала «не бывать», подняла с земли подсохший за ночь коржик (сахар и корицу с него смыл дождь, уголки пообкусывали неизвестные звери, а в серединку клюнула какая-то длинноносая птица). — Если печенье снаружи валяется, стало быть, оно и внутри есть!

— Ничего нет, — тётя Нина приложила обе руки к груди, — слово даю! Завтра приходите. Не работаем.

— Мы сюда через весь город ехали… — девочка лет пяти с большим розовым бантом на макушке собиралась расплакаться. — Мама сказала, что купит мне шоколадный эклер, если я за собой после завтрака чашку вымоюююю…

— Деточка, — тётя Нина слезла с табуретки и спустилась с крыльца, — нет у меня сегодня эклеров. Хочешь.. — она порылась в карманах фартука, — конфету хочешь? «Золотой ключик». А?

Девочка отвернулась и уткнулась носом маме в юбку.

Тётя Нина протянула женщине конфету в блестящей золотой обёртке и, услышав вежливое «спасибо-не-надо», убрала её обратно в карман.

— У тебя есть шанс, — ткнул Рыбкин Славу в бок. — Самое время удивить Женю. Только вот… Я не знаю, кто из них кто.

Зато Белкин знал. Это только казалось, что сёстры совершенно одинаковые, на самом деле, всё было не так.

Лена гораздо выше Жени. На целых три сантиметра выше! Может быть, она это и придумала, но Слава ей почему-то верил. У Лены разные брови: одна лежит ровно, другая стоит домиком. Ямочки на щеках такие же, как у сестры, хотя Женя утверждала, что её милее. Светлые волосы вьются против часовой стрелки, а у Жени — по. Такое возможно? Вот этого Белкин представить не мог.

У Жени глаза зеленее, чем у Лены, руки длиннее, а ноги быстрее. Иногда сёстры, сравнивая и выясняя, что у кого лучше и красивее, доводили друг дружку до слёз и разбегались по разным углам, комнатам или даже улицам. Тётя Нина потом их обязательно мирила и каждый раз брала с обеих слово, что больше они так делать не будут, потому что обе прекрасны каждая по отдельности, а когда находятся вместе — мир искрится от двойной красоты и прелести!

Слава был с этим согласен, но выделял прежде всего Женю. Немного робкая в присутствии чужих, молчаливая и застенчивая, она оказалась близка ему по характеру.

И сейчас, когда обе девочки стояли у двери кафе, Белкин без особого труда угадал, кто из них где. Лена гордо выпятила вперёд нижнюю губу и с превосходством оглядывала толпу, Женя, наоборот, губы поджала и старалась не ловить чужие взгляды.

— Люди дорогие! — вновь закричала тётя Нина, и Слава пристально на неё посмотрел. — Я бы очень хотела, но ничего не успею сделать до завтра. Руки у меня одни!

— Я могу… — робко сказал Белкин, — я умею…

Толпа притихла. Из неё вышла старушка с коржиком в руке, сначала взглянула на тётю Нину, потом — на Славу, затем — снова на тётю Нину и неожиданно спросила:

— Такое сможешь?

— Нет, такое точно не смогу, — удивился Белкин, — я могу лучше!

Тётя Нина поперхнулась, засунула руки в карманы фартука и с недоверием посмотрела на Славу.

— Я всё умею, — сказал он тихо и быстро взглянул на Женю, — меня мама научила.

— И я! — встал перед ним Толик. — Тоже умею.

— Замечательно, — улыбнулась тётя Нина и вытащила руки из карманов. — Лена, Женя, девочки! Пусть мальчики пройдут!

И в тот момент, когда ребята ступили на крыльцо, дверь громко затрещала, обе её створки распахнулись, и близняшки снежинками разлетелись в разные стороны.

Глава шестнадцатаяРыцари

Перед людьми предстала Марта. В одной руке она держала скалку, в другой — трубу от самовара. Работница кафе грозно топнула ногой в домашнем тапочке и завизжала не своим голосом:

— А-ну-все-разошлись-кому-говорю!

И тут она увидела тётю Нину. Та стояла, как в книжках рисуют: открыв от удивления рот.

— Хозяйка! — запричитала и бросилась к ней Марта. — Ежели тут вас обижают…

— Сколько можно, — отпрянула от неё тётя Нина и замахала руками. — Во-первых, не хозяйка я тебе! Сериалов насмотрелась? Выбрось это из головы! «Объедению» я хозяйка, а тебе — начальство, если на то пошло! А во-вторых, обижаешь нас пока только ты!

Марта остолбенела и, казалось, забыла, что надо дышать.

Позади неё, на крыльце, потирая ушибленные колени и бока, пищали Женя с Леной. Слава с Толиком придерживали их обеих за локотки.

— Это я сделала? — прохрипела Марта, выронила скалку с трубой и бросилась к ребятам. — Да-что-ж-я-в-самом-деле-творю… Деточки-мои-дорогие…

— Она не в себе, — обратилась тётя Нина к людям. — Видите? Совершенно невозможно работать! Пожалуйста, приходите завтра…

— Расходимся, народ! — выкрикнул парень, которому очень нужен был торт на свидание.

Казалось, все были только рады закончить это бесполезное мероприятие. Люди стали потихоньку расходиться, сад опустел.

— Стоят тут, клянчат… — ворчала Марта, отряхивая Жене и Лене грязные колготки. — А чего клянчить? Нет ничего, всё динозавр сожрал! Чтоб его…

— Больно ты разговорчива стала, — обратилась к работнице тётя Нина, — идём внутрь, поболтаем.

В кафе всё было так, как оставил вчера Слава. Правда, Марта умудрилась оторвать от одного самовара трубу, и тот теперь стоял грустный, немного не похожий на своего собрата-соседа.

Тётя Нина, не спеша, прогулялась от входа к окну, потом ещё медленнее — по периметру помещения, подняла голову и осмотрела потолок, заглянула за прилавок, потрогала столы и подёргала спинки стульев.

— Я уж решила, что тут всё перепорчено, труба моему «Объедению», — удивилась она и взглянула на несчастный самовар, — но пострадал только он. И то, Марта, от тебя!

Работница скосила глаза в сторону окна.

— Это… — чуть помедлив, ответила она, — мальчик.

— Трубу оторвал?

— Да-боже-упаси, — замахала руками Марта, — убрался здесь. И полы подмёл, и чаем меня напоил…

Женя с Леной, которые в это время шушукались о чём-то за прилавком, одновременно высунули из-за него головы. Слава увидел их огромные зелёные глаза, а потом поймал на себе взгляд Толи, немного незнакомый и какой-то недобрый.

— Спасибо, — поблагодарила Белкина тётя Нина, — что же ты за чудо такое?

Слава пожал плечами и бочком протиснулся за длинную тёмную штору, но ему казалось, что пылающие багровые уши просвечивают даже из-за неё.

— Что ж, — тётя Нина присела за стол и положила на него руки, — давайте чаю сообразим для начала. Девочки, ну-ка сгоняйте на кухню, гляньте, осталось ли там варенье или вдруг сушки попадутся… А вы, ребята, — она сделала паузу и осмотрелась, — хотя нет, самовары трогать не будем. По-быстренькому сейчас. Чайник электрический несите, на подоконник поставим, там розетка снизу была.

— А я? — удивилась Марта тому, что ей ничего не поручили. — Может, блинчиков на скорую руку?

— А ты напротив садись, ещё раз расскажешь, — тётя Нина наблюдала за тем, как дети неохотно покидают основной зал, — без лишних ушей…

Когда за Толиком, который шёл на кухню последним, захлопнулась дверь, ребята сбились в кучку. В первые несколько секунд никто не произнёс ни звука, только переглядывались. Лена вроде собралась подобраться к замочной скважине, но Рыбкин схватил её за руку и поманил к себе указательным пальцем.

— Так ничего не услышишь, — сказал он ей, — но я видел, там окно открыто…

— Пойдём? — спросила Лена. — Давайте послушаем. Жуть как интересно!

— А чай? Мама заругается, — Женя сделала шаг вперёд.

— Чай пусть Белкин сделает, он умеет, — усмехнулся Толя. — Мы ему потом расскажем.

— Так нечестно, — сказала Лена, а Женя ей поддакнула, — или все идём, или никто.

— Как скажете, — Рыбкин скрестил руки на груди, — тем более, можно и не ходить. Да, Слав?

Все посмотрели на Белкина.

— Или ты забыл, что сам вызвался его, — Толик махнул головой в сторону предполагаемого леса, — динозавра этого, поймать и привести?

— Ты такой отважный… — Женя посмотрела Славе прямо в глаза, — я бы забоялась…

— Ой, а мне так нравятся настоящие мальчики! — подпрыгнула на месте Лена. — Современные рыцари! Только без доспехов. Или что у них там было?

— Доспехи у них были, но настоящие рыцари охотились на драконов, а не на динозавров, — поправил её Толя.

— Не важно, — махнула рукой Лена. — Любой мальчик — рыцарь, если он совершил что-то такое…

Лена не успела закончить, потому что в кухню распахнулась дверь и на ребят уставились четыре глаза.

Одни принадлежали тёте Нине, другие — Марте.

— Так и думала, — сказал кто-то из женщин, — чая мы не дождёмся. А ну-ка, дети, живее!

Лена толкнула в спину сестру, и они обе побежали к полкам и холодильнику.

Мест, где могли оставить сладкое, на небольшой кухне было предостаточно, и пока девочки искали сушки с конфетами, мальчики бросились добывать электрический чайник.

Проворнее оказался Толя. Тётя Нина распахнула перед ним дверь в зал, и Рыбкин, гордо неся под мышкой завоёванный трофей, прошёл вперёд.

«Иди за мной, — прошептал он одними губами Славе, — быст-ро…»

— Рассчитываю на ваше благоразумие, — сказала тётя Нина, когда все расположились за столом. — Особенно, Марта, на твоё.

Ребята посмотрели на работницу, и она отвернулась.

— Так вот, — продолжила тётя Нина, — никто и никому не рассказывает о том, что случилось в «Объедении» прошлой ночью…

— Но, мам, — перебила её Лена, — мне кажется, все и так всё знают.

— Откуда тебе это известно? — нахмурилась тётя Нина.

— А люди?

— Это ты о том, что случилось сегодня утром? Им кто-нибудь что-нибудь говорил?

— Нет, — Лена быстро посмотрела на Женю, затем мельком — на Марту, — я не знаю…

— Я была внутри, — работница бросила в чашку огромный кусок сахара, и чай, по которому побежали круги, вылившись через край, расплескался по столу. — Я ничего не говорила. Если только мальчик…

Теперь все повернулись к Славе. Он вжал голову в плечи и потёр правое ухо.

— Мне некому, — сказал Белкин куда-то вниз. — Я пришёл домой, заперся в комнате и позвонил Толе.

Головы обратились к Рыбкину.

— Был нем, как рыба! — уверил он всех и набрал чаю в рот.

Тётя Нина встала из-за стола и зашагала по залу из угла в угол. Все, кроме Марты, поворачивались на стульях следом за ней.

— Если бы не полосы, — остановилась тётя Нина перед расцарапанным прилавком, — я бы решила, что Марта переработала, устала, переела сушек с маком или даже чаю с имбирём слишком много выпила. Но вот это… Это что такое?

— Его когти, — чавкая, произнесла работница, — я их запомнила! Во век теперь не забуду! Длинные — раз, чёрные — два, крючковатые — три. И очень острые — четыре. Лапа же была волосатая, серая, жуть, какая мокрая.

— Может, надо в полицию? — тихо спросила Женя, и все повернулись к ней. — Вдруг он снова придёт?

— Может, — тётя Нина прикусила ноготь большого пальца, — я об этом как-то сразу и не подумала. Знаете что? Не будем здесь больше ничего трогать. Чай допьём, и я позвоню в полицию. Пусть приедут, осмотрят, собаку привезут специальную…

— А работать? — Марта грохнула на стол чашку. — Выходные впереди! И так утро потеряли…

— Ставь тесто, — кивнула тётя Нина, — не думаю, что им кухня будет нужна. Скорее, зал и то, что на улице. Видели, сколько деревьев поломано? Может, хоть на одном клок шерсти остался.

Услышав чудесное слово тесто, Марта резво выскочила из-за стола. Её любимое «Объедение» скоро вновь наполнится печным теплом, сладкими запахами мёда и карамели, горьковатыми ароматами лимонной цедры и такой любимой неподражаемой ванилью.

«Тра-ля-ля», — запела счастливая Марта и, пританцовывая на мысочках домашних тапочек, поскакала на кухню.

— А вы, мои дорогие, расходитесь-ка по домам, — тётя Нина обвела взглядом оставшихся. — Женя, Лена, накормите папу обедом, пожалуйста. И пусть не волнуется. Как что узнаю, позвоню.

— Да, мам, — одновременно кивнули близняшки.

— Сразу не убегай, — шепнул Толя Славе, — поговорить надо.

Белкин ещё сильнее потёр ухо, попрощался с тётей Ниной и пошёл следом за всеми.

Женя распахнула дверь во двор, и на них c жаркими объятиями бросилось майское солнце.

— Ничего не вижу, — захохотала девочка и выскочила на крыльцо.

За ней кинулась Лена, следом прибежал Толик, и осторожно, цепляясь за стену дома, вышел Слава.

Высокое синее небо было необыкновенно чистым, словно кто-то только что ополоснул его прохладной родниковой водой и растёр свежим махровым полотенцем.

— Красотища! А пахнет-то как… Летом! — широко улыбалась Лена. — До остановки наперегонки?

— У нас дело ещё, — сказал Толя, — мы потом.

— Как хотите! — она махнула сестре рукой, вместе с Женей они сбежали по ступенькам, и уже через секунду исчезли за ветками яблонь.

Рыбкин сел на верхнюю ступеньку.

— Что думаешь? — обратился он к Славе. — Сможешь?

Белкин не проронил ни звука.

— Ты же слышал, что Ленка сказала… Рыцарь… Современный… Или передумал уже? Чего молчишь?

— Может, не надо? — выдавил из себя три слова Белкин…

— Твоё дело, — Толя пожал плечами. — Но я бы хорошенько подумал… — И одними губами произнёс в сторону «болтун».

— Слава! — из-за яблони выскочила Женя и замахала руками. — Слава, так ты его приведёшь? Чудовище это? Да?

— Да, — кивнул Белкин и уставился в небо. Сердце упало в желудок, и страшно зачесались уши.

Глава семнадцатаяЛегче лёгкого

В трамвае ехали молча.

Время от времени Слава поглядывал на Женю и, если их взгляды пересекались, сразу же отводил глаза. Считал остановки, через окно рассматривал город, в котором родился и из которого ни разу далеко не уезжал.

В Васильевске было всё, что составляло его мир: мама, друзья и школа. Привычное, обычное и такое дорогое. Иногда в беседе взрослые роняли грубое слово «болото», кто-нибудь возражал против него, но с тем, что жизнь в родном городе затягивает, не согласиться было сложно.

Вот предложи Белкину перебраться, например, на другой континент, уехать отсюда навсегда, так он не поедет! Ни за что на свете! Если только с мамой или если только следом за ней…

Девочки сошли с трамвая первыми. Кто-то из них (скорее всего, это была Лена) крикнул «наперегонки», обе почти одновременно спрыгнули с последней ступеньки и скрылись из виду.

— Вот дают! — восхитился Толя и впервые за поездку повернулся к Белкину. — Помощь нужна?

— Нет, — тот помотал головой и встал к закрывающимся дверям, — я справлюсь. Чего уж там! Плёвое дело: поймать неизвестное чудовище, которое похоже на гигантского динозавра, и привести его девочкам… Легче лёгкого!

— Всё-таки помочь, — хмыкнул Рыбкин, — может, план накидаем?

— Отличная идея! — Слава перешёл на крик. — Чудо как хороша! Знаешь что… Без тебя обойдусь!

— Ты что, Белкин, с тобой всё в порядке? Сам на себя не похож…

Слава переместился в другой конец трамвая, к кабине водителя, и посмотрел в огромное окно. В выгнутым полукругом стекле, намытом, как сегодняшнее небо, отражался незнакомый мальчик со светлыми волосами, которому почему-то захотелось сказать привет.

— Справимся? — подмигнул Белкину незнакомец.

— Справимся, — подмигнул он ему в ответ, и оба грустно улыбнулись.

— «Цветочная», — громко объявил водитель, двери распахнулись, и под трамвайный звон Слава вышел на своей остановке.

«О плане Толя правильно заговорил, — думал Белкин по дороге домой, — тут не просто пришёл, увидел, победил, тут другое… И ещё не известно, кто первым придёт и кто кого первым увидит. А если чудовище больше не появится? Вдруг это был медведь? Хотя если медведь, тогда ещё лучше… И зачем я во всё это влез? Ну, вот зачем?»

Перед подъездом было пусто. Малыши разбежались, побросав на асфальте осколки цветных мелков, пугало весело и одиноко торчало посреди клумбы, а вокруг него уже собрались голуби и воробьи.

«Совсем не страшное получилось, — улыбнулся Слава, — даже мелкие птички его не боятся. Надо было его огромным делать. И чтобы руки с длинными ногтями, и зубы, как у тигра! Такому хоть бант на макушке завяжи, всё равно жутко!»

— Нравится? — спросил кто-то Белкина, и он подпрыгнул на месте.

— Д-да, неплохо вышло, — соврал и покраснел.

— Вот и мне не нравится, — почесал затылок мужчина. — А всё жена с дочерью: шляпу ему напялили, бантов понавязали… Тьфу! Кукла, а не пугало! Смех один.

— А зачем вы, дяденька, согласились? — удивился Слава.

— Да как против пойдёшь? Женщины же… Мы ж ради них на всё… Вот как раньше было? И на мамонта ходили, и на волка, и на…

— Дракона, — перебил его Белкин.

— Вот-вот! Да пусть стоит… Зато уютно как стало. Согласен?

— До свидания, дяденька, я пойду, — Слава попятился к своему подъезду и добавил совсем тихо, — мне ещё в поход собираться.

— На дракона? — всё-таки услышал мужчина и рассмеялся.

— Почти что. На чудовище.

Глава восемнадцатаяСборы

«Поешь! Видела, что ты не завтракал. Буду поздно.»

Это мама оставила записку на тумбочке в прихожей. Она всегда так делала, если успевала забежать домой в обеденный перерыв.

Галина Белкина работала в книжном магазине: расставляла книги с журналами, консультировала покупателей и продавала канцтовары. Телефоны она не уважала, а по старинке любила черкнуть пару слов на салфетке или вырванном тетрадном листке и иногда оставляла такие сообщения самой себе, но чаще всего — Славе.

Сегодня он нашёл ещё одно, а потом — ещё. Первая записка, вернее, это была уже вторая, лежала на письменном столе среди тетрадей и учебников.

«Купила тебе булочку. Вкусная!» — писала мама. Белкин облизнулся и пошёл на кухню.

На столе в большой миске, затянутой прозрачной плёнкой, лежала не просто булочка. Это был целый пирог! Кажется, с грушей. Точно! С грушей, сахаром и ванилью.

Тут же лежала третья записка:

«Люблю тебя».

Слава бережно сложил тетрадный листик, на котором мама оставила два самых сладких слова, запихнул его в карман кофты, пирог прямо с миской сунул под мышку и вернулся в свою комнату.

За диваном (Белкин заметил вчера вечером) лежал тёмно-зеленый тряпочный рюкзак, в шкафу — пара тёплых свитеров и тяжёлые походные брюки, о которые затупят носы даже самые крупные комары. Где-то ещё были перчатки и шапка. В коридоре, скорее всего. И рогатку бы захватить. Или чем от чудовищ защищаются?

Белкин положил свитер на дно рюкзака, сбегал за перчатками и шапкой, сверху всего поставил пирог в миске. Надел другие штаны, порылся в ящике письменного стола, вытянул оттуда несколько монет и апельсиновую жвачку, засунул всё в карман.

Встал в центре комнаты и осмотрелся.

Мама зачем-то выставила на подоконник динозавров. Игрушечных, пластилиновых. С широко открытыми пастями и ярко-красными языками.

Слава подошёл к окну и смахнул динозавров на пол. Те приземлились с глухим звуком и, впечатанные в доски, остались лежать на месте.

Уже в коридоре Белкин вспомнил, что рогатка была у Толика, он на прошлой неделе хотел её вернуть.

«Ты дома? Зайду», — Слава написал сообщение в телефоне и вышел за дверь.

У пугала всё ещё стоял тот дяденька, за руку его держала маленькая девочка в белом, с яркими синими цветочками, платье.

Белкин спрятал подбородок в воротник кофты и быстро прошёл мимо через детскую площадку, огибая построенные ребятнёй заборы из песчаных куличиков.

Во дворе дома, где жили Рыбкины, перед вторым подъездом сидели бабушка и дедушка Толика.

«А ты подготовился к дачному сезону? — надрывался рядом на лавочке старенький транзисторный радиоприёмник сиплым голосом Вани Соловья. — Готов удивить соседей невиданным урожаем по осени? Рожь, пшеница и даже горох! Зерносушилка нашего города предлагает вам свои услуги! Сохрани урожай до следующего года — разозли соседа!»

— Заработала что ли? — пихнула бабушка деда плечом.

— Что, Лид?

— Да оторвись ты! — она снова пихнула его. — Федя!

Дед громко зашуршал газетой и опустил её на колени.

— Что, Лид?

— Зерносушилку, спрашиваю тебя, неужели починили? Лет двадцать как не работает.

— Да кто их знает. Может, и починили.

— Драсьте, баб Лид, — Слава встал напротив лавочки. — Толя дома?

— Драсьте, — передразнил его дедушка. — С мамой куда-то ушёл.

— А когда вернётся? Не знаете?

— Знаю, — кивнул дед, — но тебе не скажу! — И нахмурился, сдвинув мохнатые седые брови.

А через секунду, широко улыбнувшись, добавил:

— Говорили, что вечером. Значит, часов в десять, не раньше.

Слава громко вздохнул и отвернулся.

— Тогда я пошёл, до свидания.

— Эй, как там тебя! — крикнул дедушка Толи, когда Белкин заворачивал за угол дома.

— Слава! — Белкин заорал в ответ.

— Ты чего хотел?!

— Рогатку свою!

— Так поднимись, отец дома! Найдёте!

«Зерносушилка нашего города! Сохрани урожай зерновых!» — перекрикивал их из радиоприёмника Соловей. И под его трели Белкин вбежал в подъезд.

Рыбкины жили на последнем, пятом, этаже красного кирпичного дома. Рядом с их дверью стояли велосипеды: большой чёрный мужской и два небольших серебряных — Толика и его мамы. Слава случайно зацепил один из них рюкзаком, и все три, рухнув друг за другом, загрохотали на весь подъезд. На шум из распахнувшейся двери выскочил дядя Петя, отец Толика.

— Ааа… — протянул он и, казалось, не удивился, — это ты. Что-то случилось?

— Драсьте, дядь Петь, — Белкин пытался расцепить упавшие велосипеды, те обиженно звякали, — ничего. Вы рогатку мою не видели? Я Толику её дал.

— Нет, не видел, — отец Толи выхватил из его рук свой велосипед. — Даже искать не буду: у твоего товарища бардак в комнате. Вечером приходи, заодно и уберётесь.

— Тогда я пойду, — опять вздохнул Белкин, — до свидания, дядь Петь.

— Ага, — ответил отец Толи и хлопнул дверью.

«Разозли соседа!» — не унимался радиоприёмник.

«Сохрани урожай», — добавил Слава и вышел из подъезда.

— Эй, — неожиданно окликнул его кто-то сверху, и Белкин поднял голову.

На балконе, перегнувшись через металлическую загородку, на которой висели горшки с домашними цветами, стоял дядя Петя.

— Держи! — крикнул он, и под ноги Белкину упала рогатка. Большая, деревянная, ужасно красивая.

— Спа-си-бо! — улыбнулся Слава и помахал в ответ.

Глава девятнадцатаяСлава в «Объедении»

Собираясь идти на чудовище, вы должны быть уверены в том, что чудовище не собирается идти на вас, иначе случится чудовищное недоразумение!Белкин же хорошенько собрался, и ему казалось, что он предусмотрел всё: взял тёплые вещи, вкусный ужин и страшное оружие (ничего страшнее самодельной рогатки у него никогда не было). Осталось дождаться вечера, сегодняшнего или завтрашнего (тут уж как получится) и сделать то, что было запланировано. А что было запланировано?«Нет у меня плана», — пожал Слава плечами и постучался в дверь «Объедения». Кафе всё ещё было закрыто для гостей, о чём разборчиво гласило объявление, написанное чьей-то дрожащей рукой.«Мы не работаем! Приходите вечером! Не стучать!» — три раза прочитал Слава и заколотил обеими руками в дверь.Через минуту распахнулось окно, из него сначала появилась голова Марты, а затем — её рука с кочергой.— А ну кыш отсюда, двоечник! — завопила работница кондитерской, и Белкин от неожиданности подскочил на полметра вверх.— Ой, — увидев знакомое лицо, замерла Марта.— Почему двоечник? — насупился Слава и скрестил на груди руки.— Читать не умеешь, — усмехнулась работница и скрылась в помещении. — Проходи, — она распахнула дверь и за рюкзак втащила Белкина в «Объедение». — Больше никого?— Никого, — замотал головой Слава, — я один пришёл.В кафе сейчас было очень темно и тихо: непривычно и совсем не так, как случается здесь в выходные дни.Окна и всё, что находилось за ними, скрывали длинные плотные шторы, тяжёлыми складками лежащие на деревянном полу. Ни одного лучика света не проникало внутрь, ни одного звука, будто внешний мир, как и сама кондитерская, замер или уснул за её стенами.— Идём, — Марта махнула кочергой и пошла на кухню, откуда еле слышно пело местное радио.Слава бросил рюкзак на прилавок и побежал следом.А на кухне было всё иначе: празднично и шумно, словно готовились к царскому пиру.Марта занималась тестом, варила в одной огромной кастрюле то ли какао, то ли шоколад, в другой — то ли компот, то ли кисель, обжаривала на чугунной плоской сковороде миндальные орешки и готовила карамель. От запахов и тепла, которые шли от плиты и печки, у Белкина закружилась голова и заурчал обиженный желудок.— Хочешь попробовать? — спросила Марта и подмигнула.— Нет, — ответил Слава и облизнулся.— Так и подумала, — работница широко улыбнулась и достала с полки большую чёрную кружку и глиняную мисочку в белый горох.— Я б здесь жил, — сказал Слава, медленно потягивая из кружки какао, — и маму бы перевёз, — добавил, бросая в рот карамельные орешки.Марта ухмыльнулась и обеими руками влезла в таз с тестом. Пышное, как только что взбитая перина, оно радостно ухнуло вниз.— Сделай-ка посильнее, — попросила Славу работница, и он с удовольствием выкрутил почти до упора ручку громкости радиоприёмника.«Веселимся на полную катушку! — надрывался Ваня Соловей. — Уведите детей от динамиков и врррррубайте музыку!»

* * *«Врррррру», — начало слова крошечным мотыльком влетело в левое ухо Боба. Окончание только ниоткуда не вылетело, потому что чудище хлопнуло по правому уху мохнатой лапой, и «байте» заметалось где-то внутри.«Мууууаааа», — сладко зевнул Боб, широко раскрыв зубастую пасть, и, перевернувшись на спину, разбросал длинные конечности. Вокруг них одновременно поднялось несколько облачков пыли, а из-под задней левой лапы вылетело бревно.Чудище ещё раз зевнуло, потянулось и открыло глаза. Над ним нависало удивительно непривычное небо: чересчур низкое, тёмно-жёлтое и полосатое. И деревянное, насколько Боб мог судить. Он слегка помедлил, почесал за ухом, а затем осторожно вытянул лапу вверх и провёл когтями по «небу» назад и вперёд.«Ага, — кивнуло чудище, разглядывая на розовой ладони свежие ароматные опилки, и добавило, — ага!»Именно так, с восклицанием.Несмотря на то, что лежать здесь было не столь удобно, как в своей постели, Боб вылезать не спешил. Сквозь крошечные оконца, расположенные на стенах убежища почти в районе чудовищных пяток, было не видно, идёт ли дождь или уже закончился, а проверять это на своей богатой шкурке ему не очень хотелось.Только вот любопытство, за которое Бобу доставалось непременно и всегда, не оставило чудищу ни единого шанса, и первым из надёжного укрытия выбрался тот самый, по которому он всегда и получал. Большой, чёрный и лаковый нос.Снаружи оказалось тепло.Снаружи оказалось сухо.Снаружи замечательно пахло молодыми растениями и сладкими бабочками.И следовательно, снаружи ждала еда!Но когда за носом из укрытия вылезла тяжёлая ушастая голова, и два прекрасных глаза (один изумрудный, другой голубой в крапинку) увидели, что ещё не вечер, Бобом было принято самое мудрое из всех решений, которое он когда-либо принимал.Чудище осталось дома.«До сумерек, — кивнул он и добавил, — ага!»Именно так. С восклицанием.

Глава двадцатаяВторое появление Боба в кафе

К закрытию «Объедения» почти всё, что Марта приготовила, и почти всё, что Слава попробовал, было распродано. На блестящих жестяных подносах остались несколько булочек с изюмом и парочка коржиков с корицей, каждый из которых царственно почивал на резной бумажной салфетке.

Марта готовила зал к утру воскресенья, Белкин ей помогал: смахивал крошки со столиков, двигал тяжёлые деревянные стулья и жевал мармелад.

— Вот и отлично, — работница встала у прилавка и окинула взглядом свои владения, — уносим булки и расходимся.

Слава хихикнул и, втянув щёки, чтобы казаться серьёзным, кивнул в ответ.

— За мной! — скомандовала Марта.

Белкин погромыхал тяжёлыми подносами, составляя их один на другой, и оттащил на кухню, работница закрыла дверь в зал.

— На засов? — удивился Слава. — Ключ же есть!

Но Марта фыркнула, и он был уверен, что про себя она произнесла «много ли ты понимаешь!»

Через кухню и ещё одно небольшое помещение, где в коробках хранились какие-то вещи, Слава вышел за работницей на улицу.

Теперь они стояли на крыльце, но с другой, не парадной, стороны «Объедения» и молча вдыхали свежий сумеречный воздух.

От церкви по земле стелился дым: там жгли бумагу и прошлогоднюю траву с ветками, от реки тянуло сыростью, а от кондитерской шёл тёплый запах свежей выпечки.

— До завтра, — Марта сошла с крыльца и на последней ступеньке замешкалась. — Ключи! — она стала лихорадочно хлопать себя по карманам, вывернула наизнанку свою сумочку, затем подняла её над головой и несколько раз хорошенько встряхнула. Связка ключей, наконец, вылетела и, звякнув на камнях, приземлилась у Мартиных ног. — Вот и славно, — выдохнула работница, — теперь уж точно до завтра. Идём?

— Да, — ответил Белкин и застыл. — Рюкзак!

— Что рюкзак? — спросила Марта.

— Внутри остался! Под прилавком!

— Растяпа ты! Ну, беги…

— Я догоню, — кивнул Слава, — только дверь откройте. Пожалуйста.

Марта протянула ему связку ключей и, когда Белкин распахнул дверь, забрала обратно.

— Будешь выходить, хлопни, она сама закроется. Догоняй!

Слава вернулся туда, откуда они только что вышли.

Быстро прошёл мимо картонных коробок, чуть-чуть подумал, вернулся и заглянул в одну из них. Там оказались пустые банки, в которых обычно продаются маринованные помидоры или огурцы.

Не интересно.

Открыл следующую. В эту сложили деревянные скалки. Штук двадцать или даже пятьдесят. Зачем столько?

Интересно.

В третьей, стоящей очень высоко, что-то забренчало, и Слава, не раздумывая, стащил её вниз, на пол.

В этой коробке, как бублики, нанизанные на белую пластиковую верёвку, лежали металлические формочки для печенья, очень похожие на те, которыми играют в песочницах дети: бабочки, мишки, машинки, паровоз, сердечко и ещё много-много других.

«Очень интересно», — покопался в них Слава, но надо было идти.

Он свалил формочные бусы обратно в коробку, плотно закрыл крышку, заправляя крест-накрест края, как учила мама, и поднял её над головой. Металлические бабочки и мишки звякнули, а когда Белкин водрузил коробку на прежнее место и сделал два шага в сторону кухни, звякнули ещё раз.

Слава остолбенел.

«Они не могли сами по себе», — решил он и обернулся.

Звякнуло снова, но уже не там, а где-то дальше, в кухне или даже в зале «Объедения».

Белкин еле слышно сглотнул, и в эту секунду зазвенело уже вокруг. Казалось, что повсюду, и в кафе, и даже снаружи бьются чашки с тарелками и кто-то отчаянно колотит палкой в металлический поднос.

«Как же страшно», — подумал Слава и всё-таки шагнул в сторону кухни.

Перезвон так же внезапно, как и начался, прекратился.

На цыпочках, чтобы не шуметь, Белкин добрался до двери, запертой Мартой на засов, приложил ухо к шершавому дереву, затем очень-очень медленно и аккуратно потянул задвижку и, когда она полностью отъехала в сторону, приоткрыл дверь.

В царившем полумраке основного зала Славе было плохо видно, но ему показалось, что стулья со столами остались на своих местах и рюкзак лежал там же, где он его оставил, у прилавка.

Белкин спокойно шагнул за дверь, потянул рюкзак за лямку и тут слева от него что-то зашевелилось. Непонятное, шерстяное, светло-серое и похожее на змею.

Слава приподнялся на мысочках над прилавком и обомлел.

На него, не моргая, смотрели два огромных круглых глаза. Один ярко-изумрудный, а другой голубой в крапинку.

«Динозавр», — прохрипел Белкин и рухнул за прилавок.

Глава двадцать перваяКто еще следит за Бобом?

Для того, чтобы понять, как страшно было Славе в эту минуту, совсем не обязательно оказываться на его месте.Представьте, что страх — это огромная пятипалая лапа, которая медленно сжимается в кулак и зверски потрескивает суставами. Внутри этой исполинской лапы мечется крошечный человек, но деться ему некуда, он смотрит, как чудовищные пальцы всё ближе, ближе и ближе подбираются к его хрупкой шее, и вдруг слышит громогласное АГА.«Ага?» — удивился Слава и потёр ухо.Страх никуда не делся, его слегка потеснило любопытство, и Белкин высунул из-за прилавка нос.В помещении кафе из окна торчала непонятная голова гигантских размеров с длинными мохнатыми ушами и розовым языком, свисающим из открытой зубастой пасти. Чудовище, как его про себя назвал Слава, водило по сторонам чёрным блестящим носом и шумно втягивало воздух.«Он меня сожрёт, — подумал Белкин и вернулся на прежнее место, — надо тикать отсюда!»Задом наперёд, чтобы видеть зал кондитерской, Слава попятился на коленях к ведущей на кухню двери и, проползая мимо лежащего на боку рюкзака, цапнул его за дно.Рюкзак то ли был чересчур тяжёлый, то ли просто зацепился за что-то, но двигаться с места категорически отказался. Белкин фыркнул и ещё раз потянул его на себя. Рюкзак фыркнул в ответ и не сдвинулся. «Ах, так!» — разозлился Слава и, вложив в рывок все силы одиннадцатилетнего мальчика, рванул его на себя. «Вот глупый!» — рассмеялась ткань и, треснув от хохота, показала всё, что должна была скрывать: свитер, шапку с перчатками и ароматный грушевый пирог.«Ооооо», — сделал нос Боба, учуяв печёные фрукты и ваниль.«Агаааа», — заметили глаза Боба угощение.«Уууууу», — заныл желудок Боба, и, повинуясь ему, чудище ринулось к прилавку.Белкин схватил миску и, не раздумывая, швырнул её в чудовище. Пирог полетел мееееедленно-меееедленно, высоко-высоко и, в ту секунду, когда огромная мохнатая голова повернулась в его сторону, Слава выскочил за дверь и закрыл её на засов.Белкин, как чаем ошпаренный, выскочил из «Объедения», громко хлопнул ещё одной дверью и во всю мальчишескую прыть помчался через сад к остановке трамвая, разодрав щёку о ветку яблони и зацепившись за что-то ногой.«Ой!» — чуть не вывихнув лодыжку, вскрикнул Слава, пару раз подпрыгнул на месте и сразу же побежал дальше.«Ой!» — вскрикнул Толя и чуть не выдал себя.Но Белкин был уже далеко.

* * *Рыбкин потёр ушибленную ногу и поднялся во весь рост. Спина ныла, шея затекла, да и сидеть в одном положении больше часа не было ни желания, ни возможности.По Толиным расчётам, чудовище, от которого только что удрал Белкин, должно было покинуть «Объедение» в ближайшие несколько минут.Вдалеке зазвенел трамвай, низко, почти у самой земли, прошелестела крыльями и сразу же ушла в небо небольшая чёрная птица, у церкви глухо забрехала собака. Рыбкин поёжился от вечернего свежего воздуха и пожалел, что не прихватил с собой куртку. На Васильевск и его окрестности опустился туман.Умяв грушевый пирог и не обнаружив больше ничего съестного, Боб вытащил голову из кормушки (так он уже называл кондитерскую), потянулся, распластав по земле задние лапы, как собака, а потом передние, как кошка, широко и сладко зевнул и, взмахнув хвостом, медленно направился в сторону своего нового дома.От шагов чудовища задрожали многолетние яблони, зазвенел тяжёлый церковный колокол и в страхе прыснули во все стороны встречные мелкие животные.Толя Рыбкин, крадущийся по глубоким следам, которые Боб оставлял на мягкой почве, подпрыгивал как крошечный резиновый мячик и бесконечно дрожал. То ли от страха, то ли от холода.

Глава двадцать втораяНадо поговорить

— Что-то случилось? — спросила мама Славу, когда он влетел в дом.

— Нет, а что? — вопросом на вопрос ответил Белкин.

— Не верю.

Слава быстро взглянул в зеркало прихожей и увидел едва знакомое белое лицо с огромными тёмными глазами и яркой, томатного цвета, царапиной через всю щеку.

— Правда, мам, — он снял и тут же бросил кроссовки, — Толя не звонил?

— Или ты рассказываешь всё, как есть, или…

— Толя точно не звонил?

— Слава, — мама растянула губы в тонкую длинную полоску, — что произошло? Грязный, штаны рваные, уши горят, щека разодрана… Где ты был? Вы опять с кем-то подрались? Это всё Рыбкин? Я немедленно звоню его отцу!

— Я помогал делать пугало, — соврал Белкин, — видела? Во дворе стоит.

Мама подняла одну бровь.

— Оно не страшное совсем. Ты не могла его не заметить! Из кухни глянь, прямо перед нашим подъездом! А Толя не звонил?

Она пожала плечами.

— Я к себе, ладно? — улыбнулся Слава и потёр ухо.

— Голодный? — в спину ему крикнула мама и, услышав что-то похожее на очень, ушла на кухню.

Белкин захлопнул за собой дверь и рухнул на диван. Нащупал в кармане брюк телефон, достал его и покрутил в руках. Надо было позвонить Рыбкину, но не очень хотелось делать это именно сейчас. Мама что-то подозревает, заставит ещё трубку ему передать, и что он ей скажет?

«Надо поговорить!» — наконец, Слава отправил сообщение.

Через две секунды телефон зазвонил.

— Я его видел, — прошептал Белкин в трубку и залез под письменный стол, — да, настоящий динозавр, какое-то чудовище! И он меня чуть не сожрал… Толик… Я один боюсь. Давай завтра вместе?

В трубке было тихо.

— Рыбкин? — чуть громче сказал Белкин и ещё сильнее забился под стол. — Рыбкин, ты где?

Толя молчал.

Слава потряс в руках телефон, несколько раз дунул в динамик, посмотрел, как на дисплее бежит секундами разговор, а потом вдруг металлическая женщина произнесла: «Абонент временно недоступен», — и у Славы от удивления вытянулось лицо.

В комнату вошла мама и позвала ужинать.

— Как булочка, которую я тебе оставила? Сама не пробовала. У работы купила. — спросила мама, когда Слава разделался с котлетами и макаронами. — А говорят, сегодня в «Объедении» что-то случилось. Ты не в курсе?

— У-у, — набрал Белкин в рот компота.

— А Нина? Иванова которая. Ты же с девочками её дружишь. Им сегодня звонил?

— У-у, — помотал головой Белкин и так сильно отхлебнул из кружки, что закашлялся, в голове загудело, а компот полился у него из носа.

Мама постучала сына по спине и протянула полотенце.

— Потом расскажешь, иди спать, — улыбнулась она, и Слава выскочил из кухни.

Когда воспоминания о прошедшем дне улеглись одно на другое и каждое заняло отведённое только ему место, Белкин скрутил подушку в валик и, рухнув в одежде на диван, закрыл глаза. Он больше не мог и не хотел думать. Усталость не оставила ему выбора, и Слава мгновенно уснул.

Выскользнувший из кармана брюк телефон принял и показал сообщение, но Белкин его не увидел: «В десять на детской площадке».

И кажется, это было от Толи.

Глава двадцать третьяНастоящий друг

Настоящий друг, он какой? Который не бросит в беде? Не предаст? И всегда протянет руку или сразу обе?

«А какой друг Толя? — размышлял Белкин, натягивая на голову капюшон олимпийки. — Это же он во всём виноват, а теперь и помочь не хочет. Нет, меня тоже никто за язык не тянул, я сам ляпнул и договор подписал. Но ведь это у него, у Рыбкина, листочек выскочил! Если бы не выскочил… Если бы не выскочил, искал бы я этого динозавра до окончания школы!»

— Далеко? — неожиданно спросила мама, и Слава застыл у выхода из квартиры.

За окном уже было шумное воскресное утро: малышня с родителями заполняли детскую площадку; перекрикивая друг друга через балкон, разговаривали соседи, кто-то хлопал дверями и пытался завести автомобиль. И Белкин тихо-тихо, как слон или другое крупное животное, шумел в коридоре.

— К Толе, — ответил Слава и скинул капюшон.

— Не врёшь?

— Мам, ты что? Хочешь, сама ему набери.

— Нет, — она протянула телефон, — ты его в комнате оставил. Я тебе верю.

У Белкина вспыхнули щёки, и он выскочил за дверь.

— Я не долго! — крикнул уже из лифта и поехал вниз.

«Эге-гей, Васильевск! — заливался по радио сиплый Ваня Соловей. — День обещает быть прекрасным! Только взгляните в окно: ни облачка! Солнце, воздух и вода… Наши лучшие друзья! Хотя что я говорю! Идите и убедитесь в этом сами!»

«Привет!» — помахал вышедшему из дома Белкину дядя, который устанавливал вчера пугало.

— Ты мне на сообщение не ответил, — услышал за спиной Слава и обернулся.

На лавочке у подъезда сидел Толя Рыбкин и жевал яблоко.

— Будешь?

— Нет, спасибо, — сказал Белкин и снова покраснел: ему было стыдно за то, что плохо подумал о друге.

— Едем?

— Да.

И они вместе пошли к остановке трамвая.

Глава двадцать четвёртаяСолнце, воздух и друзья

Ваня Соловей оказался прав: погода стояла чудесная, над Васильевском улыбалось солнце! Трамвай весело пролетел несколько остановок, вывез ребят из города и, бодро звякнув на развороте, умчался обратно.

Перед самой остановкой перекрикивались рабочие в ярко-оранжевых жилетах. Один держал указательный знак, ведущий к «Объедению», а четверо спорили, в каком месте его устанавливать: чуть дальше того, где он прежде стоял, или чуть ближе.

— Какая разница? — вслух удивился Толя, а Слава промолчал.

«Заходите!» «Располагайтесь!» «Вы наш самый важный гость!» поприветствовала ребят входная дверь кафе-кондитерской, и они вошли внутрь.

Марта успела прибраться. Расставила стулья, столы. Даже шторы сменила на тонкие, прозрачные, как крыло бабочки, короткие занавески, и зал «Объедения» сиял от утреннего солнечного света. У прилавка стояли несколько человек и, казалось, вчерашнее никто уже не помнил. Бодро обсуждали новости, починку зерносушилки, которая находилась не так далеко отсюда, предстоящие праздники и выходные.

Рыбкин с Белкиным постояли в очереди, пооблизывались, втянув носами ароматы свежевыпеченных булочек и пирогов, и вышли на улицу.

— У тебя есть план? — спросил Толя.

— Нет, но я знаю, что надо делать. Если бы чудовище ушло в сторону города, сегодня бы мы здесь не стояли. Значит, оно убежало куда-то ещё, — Слава сошёл с крыльца и осмотрелся.

В яблоневом саду лежали поваленные деревья, но не известно, ураган их поломал или нет. Земля взрыта, вроде как расцарапана когтями. Или это следы от каблуков? А может, кто-то на велосипеде приезжал, и это его шины оставили.

«Должно быть что-то такое… Странное, необычное… Не могло же чудовище раствориться в воздухе», — размышлял Белкин, ползая под яблонями, возвращаясь обратно ко входу кафе и снова углубляясь в сад.

Но ничего странного и необычного не было. Обычное небо, обычные яблони, опушённые молоденькими листиками, обычное кафе.

Белкин вернулся к Толику и присел рядом на ступеньке. Из «Объедения» один за другим выходили покупатели. Каждый нёс в руках коробочку с пирожными, перевязанную ярко-фиолетовой лентой.

— Поехали домой? — спросил Рыбкин и встал на ноги.

— Может, по булочке? — Слава посмотрел на приоткрытую дверь.

— Давай, — Толик махнул рукой, и они вошли в кондитерскую.

За прилавком стояла довольная Марта. Улыбалась, растянув рот, как Чеширский кот, и щурилась от льющегося сквозь занавески солнечного света.

Слава похлопал по карманам и вытащил несколько монет.

— Убери, — отодвинула их Марта, — угощаю. — И жестом пригласила ребят выбирать.

Толя рыбкой бросился на прилавок и ткнул пальцем в самое большое шоколадное пирожное: «Это!»

Марта поставила перед ним блюдечко и посмотрела на Славу.

— Иди сюда, — головой махнула она в сторону кухни, — у меня для тебя кое-что есть.

Белкин следом за ней просочился на кухню, оттуда — в помещение, где стояли коробки, и вышел на улицу с другой стороны кафе.

Марта подняла со ступенек разодранный на части рюкзак и протянула его Славе.

— Твой?

— Мой.

— Утром нашла.

— Где?

— Воооон там, — показала Марта на тропинку, которая вела в сторону леса. — Кажется, там ещё что-то есть. Миску видела и свитер.

Но Белкин уже не слышал.

— Толя, бежим! — вытащил он друга из кафе, и они понеслись в сторону церкви, а оттуда — к лесу.

На мосту Широкой Слава остановился. Сразу за рекой, на краю поля, оранжевой крышей сияло непонятное одноэтажное здание, вытянутое, как старинный, деревянный школьный пенал: длинное и узкое.

— Оно там, я почти уверен, — показал Белкин Рыбкину. — Идём?

— Нет, — как ни в чём не бывало ответил Толик, — я не пойду. Это не моё дело.

— Толь, ну ты что, — не поверил своим ушам Слава, — вот же оно, чудовище. Или динозавр. Я выполнил уговор? Пойдём посмотрим! И девчонок потом приведём…

— Никуда я не пойду. И уговор у нас был не об этом. Ты написал, что сам приведёшь динозавра, сам покажешь, сам удивишь. Вот когда я… — он запнулся, — когда завтра мы с Женей и Леной своими собственными глазами увидим в городе динозавра… Считай, ты выполнил уговор. А пока неееет, не считается… Да и есть ли он там? Или оно. Как ты его назвал? Чудовище?

— Ты не хочешь мне помочь?

— Не хочу, — хмыкнул Толя. — Отец говорит, так дела не делаются. Тем более, дело это твоё! Я поехал. У меня ещё домашнее задание на завтра не выполнено.

Слава посмотрел, как Рыбкин сошёл с моста и исчез за поворотом, а сам развернулся и направился к лесу.

Над головой Белкина, ровно в центре неба, висело солнце, яркое и очень тёплое. Длинными тонкими лучами оно щекотало мальчику нос и гладило светлую макушку.

«Солнце, воздух и вода… Наши лучшие друзья», — вспомнил Слава утренние трели радиоведущего, хмыкнул и по глаза натянул капюшон олимпийки.

Глава двадцать пятаяБрокколи

Два раза взошло и зашло солнце, бабушка Рита четыре раза пересчитала муравьишек в муравейниках; дедушка Грэг в сотый раз собрал и разобрал пазл из крылышек бабочек; мама Линда ободрала все цветы на полянке и сплела двадцать крупных венков; папа Эдгар пятьсот раз измерил своими гигантскими шагами поселение Брокколи, а Боб, их любимый сын и внук, так и не дал о себе знать.

— Ни одной весточки, — сокрушалась бабушка Рита.

— Ни одного свежего мотылька, — грустил дедушка Грэг.

— Где его лапы носят! — раздражалась мама Линда, а папа Эдгар стучал кулаком по земле.

И лишь на третий день, когда вселенское терпение родителей Боба разлетелось на крошечные осколки, из которых мозаику не собрать и венок не сплести, семейство Брокколи встряхнуло мохнатыми ушами и покинуло дом.

Шли долго.

И не потому, что далеко идти, и не потому, что дедушка Грэг замирал перед каждым насекомым да бабушка Рита считала на себе комаров, а всё потому что мама Линда дёргала папу Эдгара по страсть каким важным вещам.

«Ой, какой красивый цветочек», — опускалась она на колени перед светло-голубой незабудкой и тыкала в неё когтистым пальчиком. «Ой, какая замечательная пушинка», — высовывала она свой чёрный нос из птичьего гнезда. «Ой, это же абсолютно ошеломительное перо! Достань мне его, пожалуйста», — просила она мужа и хитро поджимала губы.

И если бы Эдгара не укусила в глаз микроскопических размеров крылатая мошка, и он не взвыл нечеловеческим голосом (ведь человеческим он выть не умел), то всё семейство Брокколи так бы и сидело сегодня под каким-нибудь деревом в непролазном даже для чудищ лесу, и вы его непременно бы там встретили.

Но, к нашему с вами счастью и к несчастью жителей Васильевска, бабушка, дедушка, мама и папа Боба расположились как раз перед широким-прешироким полем, о которых прародители всех чудищ на свете легенды слагали и сказки сочиняли.

— Никогда бы не подумала, что мои старые глаза увидят то, что когда-то слышали уши, — сказала бабушка Рита.

— Никогда бы не подумала, что здесь нет цветов, — рассердилась мама Линда.

— А я удивлен, что здесь нет мотыльков. Где, ответьте мне, бабочки с прозрачными крылышками? — ворчал дедушка Грэг.

— Угомонились бы вы, семейство, — раздражался папа Эдгар, — и воды бы мне принесли! Нет больше чудовищных сил терпеть этот лютый зуд. Умыться хочу.

— Дорогой Эдгар, — обратилась к нему жена, — вот там впереди, мне кажется, должен быть водоём, давай прогуляемся вместе. Чудесная погодка, на небе ни облачка…

— И тебе нисколечко меня не жаль, — прищурил здоровый глаз Эдгар Брокколи.

Линда протянула ему большую мохнатую лапку.

— Ещё как жаль, — захлопала она белыми густыми ресничками, — но разве мы можем здесь оставить тебя одного? Только посмотри вокруг!

Эдгар испуганно обернулся.

— Какой-то непролазный лес…

— Но мы из него только что вылезли, дорогая!

— Какое-то неизвестное поле… — не слушала Линда. — Кошмарные насекомые… Повторюсь, мы не можем оставить тебя одного в таком чудовищном месте! Семейство Брокколи не бросает своих!

«Хорошо», — пробурчал Эдгар, и все вместе они продолжили путь.

Когда широкое поле, которому виден конец и край, так и не закончилось, семейство Брокколи решило передохнуть и дружно, почти не сговариваясь, рухнуло на мягкую, жирную, словно только что вспаханную кем-то землю.

Видимо, от того, что они сломали чей-то кров и нарушили чей-то покой, из-под бабушки, дедушки и даже мамы с папой во все стороны прыснули тощие мошки и носатые комары. Их было настолько много, а они сами настолько малы и опасны, что семейство Брокколи сорвалось с места и, размахивая ушами, хвостами и лапами, круша деревья и кусты, мохнатой толпой понеслось куда-то наугад.

«Штормовое предупреждение! На нас снова надвигается невиданной мощи ураган! — кричала местная радиостанция голосом Вани Соловья. — Всем срочно запереться в своих квартирах! СОС, СОС, СОС! Жители окраины! Немедленно покинуть свои дома! В вашем районе ожидается наводнение!»

Мягкая жирная почва сменилась грубым песком, а потом и вовсе потерялась под лапами, и все Брокколи: мама, папа и бабушка с дедом, — рухнули в реку Широкую. Высокая тёмная волна, взлетев к солнцу, обрушилась на облака.

Радостное небо затянулось грустными тучами, несколько раз всхлипнуло, а потом зарыдало во всё горло. Широкая вышла из берегов.

Глава двадцать шестаяЗерносушилка

Давным-давно, когда Белкин ещё не появился на свет, а его мама была маленькой, город Васильевск посетила какая-то делегация: несколько серьезных мужчин и женщин, наряженных в тёмные скучные костюмы. Делегаты осмотрели небольшую фарфоровую фабрику, чашки и чайники которой славили Васильевск на весь мир, съездили на окраину и больше в городе не появлялись.

Через некоторое время Васильевское поле, двести лет цветущее всевозможными цветам и травами, перерыли новенькие, блестящие тракторы.

К осени, когда надо было собирать воображаемое зерно, рабочие соорудили самую большую из когда-либо существовавших зерносушилку, вручили мэру города грабли с вилами и уехали.

Урожая не было. Ни в этот год, ни в последующие: жители Васильевска не умели и не хотели возделывать землю. Довольно быстро о делегации все позабыли, и поле вновь затянулось травой.

Если бы не реклама по радио, которую Белкин услышал вчерашним утром, названия этого здания с оранжевой крышей он бы никогда не узнал. А так твёрдым и решительным, как ему казалось, шагом Слава направлялся к зерносушилке, где, как ему опять же казалось, пряталось чудовище-динозавр.

Судя по тому, какие трели доносились из зерносушилки, динозавр был именно там, и ему очень сладко и спокойно спалось. Крыша и стены мелко-мелко дрожали, черепица с кирпичами скакали вверх и вниз, словно прыгали через скакалку, жизнерадостно звенели и вторили чудовищному храпу.

Белкин стремительно, как только умел, приближался к каменному строению, морщился, зажимал обеими руками уши.

Солнце прилежно пекло спрятанную под капюшон макушку, но Славе от чего-то было жутко холодно. То ли земля, в которую он проваливался по щиколотки, ещё плохо прогрелась, то ли нечто иное держало его за сердце и царапало изнутри грудную клетку.

«Какой он, динозавр, и откуда взялся? Вылез из пещеры? Откуда в Васильевске пещеры? Он вылупился из яйца? Откуда тогда яйцо?» — Белкин остолбенел и опустил руки. Память неожиданно предложила ему воспоминание-картинку: камень! коричневый! кожистый! И это он, Слава, сам несёт его домой.

«Мамочки, — вслух произнёс Белкин, — что же теперь делать?»

Он стоял напротив зерносушилки, которую сейчас сотрясало не известное ему и, возможно, даже науке чудовище. Руки дрожали, губы пересохли, из-под капюшона олимпийки выбился мокрый длинный локон, очень хотелось выключить солнце, развернуться и бежать, лететь, драпать в сторону города.

«Как же страшно», — прошептал Слава, сделал несколько шагов к строению и заглянул в окно.

На деревянном полу зерносушилки, разбросав в стороны задние и передние лапы, спало нечто. У него была длинная грязно-серая шерсть и большая голова с зубастой пастью.

Белкин приподнялся на мысочках и через окно заглянул в пасть.

«Два, четыре, десять, двадцать пять, — считал он острые треугольники зубов и несколько раз сбивался. — Тьфу, точно не меньше ста!» — бросил считать и побежал вокруг строения.

Окон у зерносушилки оказалось много, но ничего нового через них Слава не разглядел. А вот дверь… Дверь была одна, и она была заперта. Белкин подошел к ней и подёргал амбарный замок. «Странно, выглядит так, будто чудовище тут заперли. Не могло же оно запереть себя с обратной стороны или залезть внутрь через окно в уже закрытое помещение!» — Слава почесал затылок, а потом сбросил капюшон и расстегнул олимпийку.

— Перестань ты уже так печь! Не лето ещё! — задрал он голову и пригрозил солнцу кулаком, и в этот самый момент ему на нос упала капля. — Откуда? — Белкин опустил руку и разжал пальцы.

Светло-голубое, высокое небо в секунду заволокли тучи, над головой громыхнуло, и хлынул дождь.

— Я пошутил, пошутил! — закричал Слава и забился под козырёк черепичной крыши.

Но небо слишком сильно обиделось. Через несколько минут воды стало так много, что она поднялась уже выше щиколоток, поползла выше, и Белкин действительно перепугался.

Слава поднял голову. Осмотрел зерносушилку. Спрятаться негде. Надо было лезть вверх, на крышу. Пусть дождь льёт, пускай холодно, но иного выхода он не видел: наводнение, как он читал в энциклопедии, не щадит никого.

Цепляясь пальцами за стену, Белкин добрался до окна, подтянулся на раме и полез выше. Внизу бурлила вода, ветер поднимал волны, обрушивал их на строение, и назад дороги не было.

Ногти и ботинки скользили по мокрым кирпичам, руки дрожали, и Слава, балансируя на оконной раме, собирался силами: нужно было подпрыгнуть, зацепиться за крышу и карабкаться по черепице вверх.

Небо резали молнии, слепили глаза, и без перерыва оглушали громовые раскаты.

«Ещё немного, — хныкал Белкин, — давай же, давай!»

Он зажмурился и подпрыгнул. Руки полетели вверх, пальцы вцепились в край черепицы, Слава закричал, болтаясь между крышей и землёй, оттолкнулся ногами от стены и подтянулся, забрался на крышу и дальше быстро-быстро полез на коленях к её коньку, к самой высокой точке.

Черепица потрескивала, расползалась в стороны, срывалась с края и падала вниз, а когда Белкин почти добрался до середины, разъехалась. В образовавшуюся дыру сначала провалилась одна нога, затем — другая, и уже через секунду, перекувырнувшись в воздухе, Слава полетел вниз.

Глава двадцать седьмаяЗнакомство

Белкин приземлился ровно в центре пуза чудовища: со всего маху хлопнулся животом на его жёсткую, клокастую шерсть.

Животное странно выглядело и странно пахло. Слава порылся в памяти и вспомнил, что так воняет от старой соседской собаки и от грязного белья, которое долго не вынимали из мешка для постирочной.

Брюхо чудовища было хоть и неприятно ароматное, но уж очень сухое и тёплое. Белкину захотелось распластаться на нём как на мохнатом домашнем коврике и согреться до самых мелких косточек.

Перевернувшись на спину и зарывшись в длинную серую шерсть, Слава сбросил ботинки и на минутку закрыл глаза. Тело его высоко-высоко поднималось от каждого вдоха животного и опускалось при выдохе.

Белкину почудилось, что он лежит на надувном матрасе посреди тёплого моря и качается на волнах; над головой в спокойном синем небе играют в догонялки крошечные птеродактили, охотятся на чаек и истошно орут. «Кыш отсюда!» — взвизгнул Слава и, проснувшись, подскочил на пузе чудовища.

На него с нескрываемым любопытством смотрели два уже знакомых глаза, а меж них сидел большущий чёрный нос. Животное часто дышало, и из его ноздрей вылетал горячий, обжигающий воздух.

Белкин отполз в сторону.

Разноцветные глаза проследили за ним.

Встал на ноги и сделал шаг вперёд.

Животное шевельнуло ухом.

Тогда Слава попятился назад, развернулся и дал дёру. Ноги сразу же завязли в шерсти, запутались, а потом и вовсе подвели: Белкин закрутился на месте и тут же грохнулся.

Чудовище захихикало, а потом осторожно протянуло лапу, длинным чёрным когтем, от которого пахло грушевым пирогом, подцепило Белкина за капюшон олимпийки и подняло в воздух. Слава крепко зажмурился и сжал пальцы в кулаки.

— Я тебя не боюсь! — закричал он изо всех сил и стал лупить воздух. — Немедленно поставь меня на землю!

— Угомонись! — рявкнуло животное. Слава оцепенел и открыл правый глаз. — Это твоё?

Чудовище, которое совсем не было похоже на динозавра, осторожно опустило Славу на землю и открыло рот.

Белкин прижался спиной к холодной шершавой стене зерносушилки и отвернулся.

— Твоё? — ещё раз спросило животное. — Сюда смотри!

Слава сделал шаг вперёд и заглянул в распахнутую, полную острых треугольных зубов, пасть. Там, где заканчивается нижняя челюсть и уже начинается горло, близко-близко к языку в щели между резцов висела рогатка.

— Моё, — прошептал Белкин и высунул голову из пасти чудовища.

— Помоги, пожалуйста, — сдвинуло оно смешные мохнатые брови и прижало передние лапы к груди, — сил больше нет терпеть!

— Ты меня не съешь?

— Больно нужен, — фыркнуло чудовище, — от тебя плохо пахнет.

— Кто бы говорил!

— Я не виноват! Это всё вода ваша. Мерзкая грязная вода! Видела бы меня сейчас мама… Помоги, а?

— А что мне за это будет? — прищурился Белкин.

— Что хочешь?

— Три желания!

— Это не могу, — хихикнуло чудище, — разве я похож на джина?

— Тогда… — Слава задумался, — отнеси меня домой.

— Пойдёт, — растянуло оно рот в улыбку, — услуга за услугу.

Белкин закатал рукава олимпийки, натянул по глаза капюшон и выдохнул: «Давай!»

Чудище распахнуло пасть и вывалило на землю длинный розовый язык. «Мягкий», — наступив на его кончик, поморщился Слава. Он немного пробежал вперёд и отпрыгнул в сторону на широкий плоский зуб.

Чудище сглотнуло, язык приподнялся, уехал назад и снова вывалился из пасти. Как по камушкам у реки или клеточкам классиков, которые малышня каждый день чертила на асфальте, Белкин доскакал по дальним зубам до своей рогатки, вытащил её из щели, прыгнул на язык и скатился по нему на пол зерносушилки.

Чудовище закрыло пасть и довольно улыбнулось.

— Боб, — представилось оно, слегка наклонив большую мохнатую голову, — Боб Брокколи.

— Слава Белкин. Никогда раньше с такими овощами не разговаривал.

— Ха-ха! — фыркнуло чудовище. — Сам-то ты что за фрукт?

— Я? — он посмотрел сначала вниз, а потом мимо Боба, — школьник. И мамин сын.

— Она тоже здесь? Твоя мама, — испуганно спросил Боб.

— Нет, она дома, — ответил Слава и, чуть помедлив, добавил, — фамилия у вас, конечно, — это что-то.

— Кому-то не нравится наша фамилия? — раздался сверху оглушающий рык, Белкин задрал голову и увидел глаз. Из дыры в крыше на него смотрело ещё одно чудовище.

— Мамаааа, — прохрипел Слава и всем телом вжался в стену зерносушилки.

Глава двадцать восьмаяЧудовища

— Скорее, папа, — улыбнулся Боб. — Только что он тут делает?

— Семейство Брокколи не бросает своих! — опять загромыхало сверху.

— Вот теперь мама, — захохотал Боб, запрокинув при этом голову и широко разинув пасть.

«Эти точно сожрут. Надо сказать, что я невкусный», — подумал Белкин и осторожно, чтобы не привлекать к себе внимание, стал перемещаться на цыпочках вдоль стены к окну. Над головой что-то задвигалось и загремело, а затем Слава увидел, как рушится потолок и летит на пол оранжевая черепица.

— Бабушка?! — удивленно закричал Боб. — И дедушка тоже здесь?! Ну вы даёте!

Белкин нащупал пальцами подоконник, повернулся к окну и расплющил нос о стекло.

Буря прошла, вдоль зерносушилки почти на уровне оконной рамы плавали ветки деревьев, доски и прочий мусор, которого так много на берегу Широкой после каждой зимы.

«Вот же влип», — громко вздохнул Слава и посмотрел наверх. Из дыры в крыше на него таращились четыре пары жутко огромных глаз, а ещё одна пара была напротив.

Белкин широко растянул рот, помахал пятернёй всем чудовищам и сиганул наружу. Плохо укрепленная рама затрещала, вывалилась вместе со стеклом и булыжником ушла под воду. Следом за ней вылетел Слава.

Оказалось, что поле, на котором стояла зерносушилка, — это уже не поле, а бескрайнее, сказочное море-океан.

Белкин вынырнул, отфыркался и поплыл в сторону церкви: её золотой купол приметно светился на фоне чёрно-синего неба.

— Хорошо плывёт. Как бревно. Только зря, — через пару минут зарычало над Славой чудовище, другое рявкнуло ему в ответ, и перед Белкиным опустилась большущая волосатая лапа, гораздо мохнатее и здоровее лапы Боба. Слава сильнее замахал руками и ногами, рассекая водную гладь, но внезапно обнаружил себя высоко над землёй.

«Приплыли», — подумал он, перевернулся с живота на спину, сел и обхватил колени руками.

— Разве тебя не учили, что за свои поступки надо отвечать? — спросило его чудовище, которое, возможно, было папой Боба (длинная серая шерсть закрывала ему глаза).

— Я ничего не делал, — удивился Слава.

— Тогда это что? — спросило другое, уже лысое, чудовище, которое, вероятно, было дедушкой Боба.

Лапа, в которой сидел Белкин, резко опустилась, и Слава увидел перед собой запертую на амбарный замок дверь зерносушилки.

— Ты хотел убить моего сына, чудовище? — зарычал отец Боба. — Что он тебе сделал?

— Это я чудовище? — не поверил услышанному Белкин.

— Ну не я же! Ты его запер!

— Ты меня запер? — из крыши зерносушилки выскочила голова Боба.

— Нет! — закричал Слава. — Отпустите меня, я не делал этого!

— Может, сожрём его? Очень есть хочется, — рявкнуло чудовище с цветочным венком на макушке, а все остальные закивали головами.

Слава заметался в лапе, но деваться было некуда: он висел высоко-высоко над землёй, и от ужаса у него сводило руки и ноги.

— Боб, — посмотрел он ему в глаза, — честное слово даю, что это не я. Не ешьте меня, пожалуйста, я невкусный.

И тут все засмеялись.

— Не едим мы людей, — сказал Боб, и у Белкина перестало чесаться левое ухо, — мы любим сладкое… Существа, которые любят булочки, не бывают кровожадными. Кстати, — высунулся он по пояс из зерносушилки, — мне в кормушке ничего не оставили?

Семейство Брокколи дружно закрутило огромными головами. «Где кормушка, какая кормушка», — рычали чудовища, и Слава сам начал оглядываться.

— Мой дорогой сын, — обратилась мама к Бобу, — о какой кормушке ты говоришь? Давай же скорее пойдем туда и отведаем чего-нибудь вкусного! Бабушка с дедушкой да и мы с папой мотылька в зубах не держали с тех пор, как ты нас покинул.

— Кстати, где ты был? — стукнул кулаком по стене зерносушилки отец Боба, и в воду плюхнулось несколько кирпичей.

— Там, — Боб вытянул в сторону золотого купола лапу, — я ел. Я вас отведу.

— А как же я? — подпрыгнул на месте Слава. — Мне домой надо, и ты обещал меня отвезти.

Семейство Брокколи посмотрело в их сторону. Мама Линда поправила цветочный венок и сдвинула его на одно ухо; бабушка Рита скрестила лапы на груди; дедушка Грэг почесал когтями лысину, а папа Эдгар нахмурил мохнатые брови.

— Обещал, — закатил глаза Боб, — помню. Собирайся тогда что ли…

— А ещё одну небольшую просьбу?

— Ну и наглый ты, — хмыкнул Боб. — Говори.

— Побыстрее можно?

Глава двадцать девятаяНа крыше «Объедения»

После того, как Брокколи попрощались (семейство наобнималось, нацеловалось и взяло с сына и внука честное-пречестное слово, что он не станет лакомиться сладостями в одиночестве и сразу же вернётся обратно), Слава поудобнее уселся на широком мохнатом плече Боба и поглубже зарылся в его длинную, тёплую шерсть. Боб, хотя и обещал добраться до города побыстрее, шёл осторожно и очень медленно, высоко поднимая над водой тяжёлые когтистые лапы.

Белкин представлял, что лежит в гамаке, закутанный в мягкий плед, согревался и клевал носом. Над его головой, в чёрном, как карандашный грифель, небе резвились ласточки, а под ногами искрилась, отражая их белые грудки, вода.

— Слава Белкин, проснись, — тихо сказал Боб и когтем коснулся его плеча.

Широко зевнув, Слава открыл глаза и увидел перед собой «Объедение». Кафе по окна стояло в воде, а на его крыше, обняв трубу, сидела перепуганная Марта. В одной руке она держала деревянную скалку, а другой прижимала к себе жестяной таз с булочками.

— Не подходи, чудовище! — завизжала работница кондитерской и потрясла скалкой перед носом Боба.

— Слышишь, это она тебе, — подмигнул он Славе.

— Не запирал я тебя, — заскрипел зубами Белкин, — как мне это доказать?

— Разберёмся, погоди пока. Да и бесполезно всё это. Положив лапу на сердце, скажу тебе: мне замок на зубок, как с изюмом пирожок, — пропел Боб и ковырнул когтем в пасти.

— Это ты сожрал все мои пирожные и булки? — опять завизжала Марта. — А ну, признавайся!

— Это всё он виноват, — грустно сказал Боб и ткнул лапой себе в живот.

— Уууу, — все услышали его унылую песню, Марта разжалобилась и протянула Бобу тазик с булочками.

Боб подался всем громадным телом вперёд, повёл носом и фыркнул: пудра полетела ему в морду, и он громко чихнул.

— С корицей, — сморщился Боб и разочарованно отвернулся, — пусть Слава Белкин ест, я такие не люблю…

— Ну уж нет, — Марта вскочила на ноги, швырнула скалку в сторону и ухватилась освободившейся рукой за трубу «Объедения», — ещё ни одно живое существо не отказывалось от моих пирожков! А ну, ешь давай!

— Не буду я их есть!

— Ешь!

— Нет!

— Ешь!

Слава закатил глаза.

— Да-да, не обращайте на меня внимания, — обиженно сказал он, — продолжайте, продолжайте, пожалуйста. Всё равно я уже опоздал…

Большие разноцветные глаза и маленькие тёмные вмиг перестали моргать, а рты (огромный зубастый и крошечный напомаженный) так и остались открытыми.

Боб с Мартой переглянулись, оба пожали плечами, и работница чуть не выронила таз.

— Что-то случилось? — тихо спросила она Белкина и махнула Бобу рукой. — А ну, подсади меня!

— Да, — сквозь зубы ответил Слава, — мне домой надо. Мама волнуется.

— А тут ничего, мягко, — Марта уселась рядом, улыбнулась и погладила по плечу Боба.

Он довольно растянул губы, и при этом его глаза сузились в щёлочки.

— Говори, Слава Белкин, — продолжила работница, — или есть заставлю! Его! — она ткнула Бобу в щёку.

— Ничего себе шантаж, — хихикнул Белкин, — мне это чудовище даже немного жалко… Я ему помогу.

— А потом расскажешь! Да?

Слава кивнул и выхватил из протянутого ему тазика самую большую булку, сначала отщипнул крошечный поджаренный кусочек её донышка, а потом жадно и очень быстро начал есть с верхушки.

Видели бы вы счастливое лицо Марты! Ни одна бабушка на свете (да-да, даже Славина) никогда так не радовалась хорошему аппетиту внука!

Когда булка закончилась, и рука Белкина сама потянулась за второй, Марта неожиданно отодвинула тазик.

— Не пойдёт, — замотала она головой, и мелкие голубые цветочки, украшавшие её причёску, посыпались на шерстяные плечи Боба, — уговор был? Был. А что про него народная мудрость говорит?

Слава в недоумении вытаращил глаза.

— Уговор дороже…

— Булок! — закончил он и выхватил из тазика ещё одну. — Я обычно держу своё слово…

Глава тридцатаяУговор дороже

Если посадить ребёнка меж двух самых обычных взрослых, один из которых — непонятное животное с острыми зубами, а другой — работница кафе со скалкой в руках, и дать ему отведать чудесных булок, он не станет долго упираться и хранить свой самый страшный секрет. Он его выболтает, не раздумывая! Он поделится всем, что его тревожит, волнует и дёргает за ухо! Хотите узнать все тайны? Накормите человека сладким, оно размягчает силу, волю и ослабляет дух!

Слава Белкин был обычным мальчиком, которому надо было с кем-нибудь поговорить, и Марта с Бобом составили ему неплохую компанию. Один всё время молчал и жевал длинное мохнатое ухо, а другая хмурилась, стискивая в руке деревянную скалку.

Когда Белкин закончил рассказывать, Марта встала во весь рост, тряхнула причёской и громко произнесла:

— Слава, тебе когда-нибудь говорили, что ты очень глупый мальчик?

— Нет.

— Тогда я буду первой, надеюсь, последней и единственной, потому что очень не хочу, чтобы ты ещё раз в жизни так неумно поступил! — и она топнула ногой.

— Я думал, что это игра, что понарошку, — Слава скрутился в улитку и ещё сильнее натянул на голову капюшон. — И потом… Если бы наш с Толиком договор не выпал, я бы всё исправил. Я же придумал, как их обхитрить.

— Ничего не понял, — подал голос Боб, — повтори. Ты должен отдать своему другу копилку?

— Другу? — кхекнула Марта. — Твой Толя тот еще фрукт. Сомневаюсь, что он тебе друг.

— Да, — сказал Слава, — я на билеты копил. Мне мама на мороженое деньги давала, и я откладывал. К нам скоро цирк должен приехать. Заграничный. Вот я и хотел с Женей сходить. Но это не самое страшное!

Боб поднял ухо и прищурился.

— Самое страшное, если все в школе узнают, что я в сказки верю.

— Ерунда, — махнула Марта рукой. — Было бы из-за чего переживать. Я вот тоже верю, не плакать же теперь.

— Тут другое, — грустно сказал Белкин, — взрослых не называют болтунами, на них не тычут пальцами, над ними не смеются и не издеваются.

— Я им поиздеваюсь! — Марта потрясла скалкой над головой.

— Мне в школе ещё столько лет учиться… И все будут смеяться: «Смотрите, вон этот идёт, который в динозавров верит, неудачник и хвастун!» Боб, — Слава поднял голову, — пожалуйста, отнеси меня домой. Мама, наверное, волнуется.

Большой мохнатый Брокколи, усыпанный мелкими голубыми цветочками, которые так замечательно шли к цвету одного из его глаз, грустно вздохнул и сделал шаг.

— А ну-ка, не торопись, — ткнула его в щёку Марта, — я тут кое-что придумала. Хотя нет, торопись! Скоро совсем темно станет, и мальчику дома достанется. Ты вот что… — Марта почесала скалкой голову, — одна лапа тут, другая там, а потом чтобы обе опять тут были. Понятно?

Боб замотал головой, и его длинные уши разлетелись в разные стороны с такой скоростью, что Слава с Мартой еле успели пригнуться, чтобы не упасть с мохнатого плеча.

— Мальчика домой отнесёшь, а потом ко мне возвращайся. Я должна успеть!

— Что успеть? — спросил Белкин, но работница кафе не ответила, а лишь заговорщически сузила глаза.

Боб осторожно пересадил Марту обратно на крышу, она открыла в ней небольшую дверцу и через минуту, прихватив с собой таз с оставшимися булочками, исчезла. Слава помахал «Объедению» рукой и, показав Брокколи направление, поудобнее устроился на плече.

Вдали, там, где начинается Васильевск, один за другим зажигались фонари, жители щёлкали выключателями в квартирах, и город, словно новогодняя ёлка, загорался и бесконечно мигал зелёным, красным и оранжевым.

Белкин лежал в тёплой шерсти Боба, смотрел в небо и широко улыбался. Никто не знает, о чём мог думать одиннадцатилетний мальчик, путешествующий на плече огромного животного, да и спроси мы его об этом, он бы нам с вами ни за что не сказал.

Глава тридцать перваяБоб в Васильевске

— Видишь тот дом? — спросил Слава Боба, когда они подошли к городу. — У него на крыше стоит флюгер, наверное, самый старый и скрипучий в мире. В Васильевске он единственный.

Боб встал на мысочки и всмотрелся в череду одинаковых домов. Над одним виднелась чёрная вытянутая фигурка.

— Там мы с мамой живём. Я лучше сам дойду, здесь немного осталось, — Белкин посмотрел Брокколи в зелёный глаз. — Спасибо тебе.

Боб подставил Славе розовую кожаную ладонь и, когда он на неё перебрался, осторожно опустил мальчика на землю.

— Иди, — он подтолкнул Белкина острым когтем, — если все мамы одинаковые, тебя уже ждут.

— Мы ещё встретимся?

Боб пожал плечами и, махнув длинным хвостом с треугольниками, как бывает у динозавров, пошагал в сторону «Объедения», Широкой и зерносушилки.

Над Васильевском повис тёмный весенний вечер, с треском крыльев первых майских жуков и свежестью влажного воздуха.

Слава помахал спине большого непонятного животного и припустил в сторону дома.

У подъезда, прежде чем подняться на свой пятый и последний в доме этаж, Белкин притормозил. Во дворе сейчас было пусто, а завтра, когда Толя объявит на всю школу, что он, Слава, — пустомеля и хвастун, к вечеру будет жарко и многолюдно: соберутся бабушки из ближайших домов, будут перемывать ему тонкие косточки, качать головами в разноцветных платках и тыкать кривыми указательными пальцами в спину. «Вы только подумайте, — закудахчут они, — какой глупый ребёнок. На месте его матери, мы бы такого как следует наказали! Оставили бы без сладкого и телевизора!»

— Да что я сделал?! — закричал Белкин в небо и погрозил кулаком.

— Домой поздно пришёл, — свесилась с балкона мама, — а ну, живо поднимайся!

Слава взлетел по ступенькам в подъезд, затем, почти не цепляясь руками за поручни, — вверх по лестнице на пятый этаж и остановился только тогда, когда уткнулся головой в живот маме.

— Мокрый какой, — нахмурилась она, — под горячий душ и ужинать! Возражения не принимаются! — крикнула уже в спину сыну, который пробурчал в ответ что-то неразборчивое.

Уже перед сном, задёргивая в детской комнате занавески и возвращая на место пластилиновые поделки, которые сбросил Слава, мама вспомнила, что хотела с ним серьёзно и обстоятельно поговорить, но почему-то передумала.

— Ты бы хоть звонил иногда, — сказала она грустно, присаживаясь рядом с сыном на диван, — я же волнуюсь. И вот ещё что…

Белкин приподнял голову с подушки.

Мама встала, похлопала себя по карманам фартука, затем залезла в карман халата и, сказав «а, тут», протянула Славе сложенную вдвое бумажку. — Это тебе, ты вроде на велосипед откладывал.

У Белкина страшно зачесалось ухо, следом вспыхнули щёки и сильно, будто кто-то рядом разрезал репчатую луковицу, защипало в глазах.

— Спасибо, — еле слышно произнёс он, — пусть у тебя побудет…

— Хорошо, — кивнула мама, — спокойной ночи. — И уже в дверях обернулась, — тебе Рыбкин Толя звонил.

Слава перевернулся на живот и накрыл голову подушкой, сквозь которую ничего не было слышно, в том числе и собственных мыслей. Только вот изнутри, в районе висков, что-то долго и нудно пульсировало и билось, а потом перешло на навязчивый стук.

Белкин открыл глаза и подскочил на диване. Оказалось, что прошёл час или даже два. В комнате было очень темно и неожиданно тихо, за занавесками светил одинокий жёлтый фонарь и перемещались громадные тени.

— Кто там? — Слава спросил темноту, но ответа не получил. — Вообще-то, —продолжил, сглатывая через каждое слово, — ночь… на улице… все… спят… а… вы… стучите…

Но никто больше не стучал. Тени куда-то исчезли, и в комнату снова полился ровный холодный свет луны.

— Вот так-то! — грозно сказал в потолок Белкин, рухнул в подушки с одеялами и отвернулся к стене.

И тут кто-то заколотил в форточку.

Слава опять подскочил на диване и уставился на занавески. За ними явно кто-то ходил, но балкона в детской комнате не было. Белкин переполз на пол и очень медленно, замирая после каждого незначительного шороха, на животе добрался до окна, осторожно подтянулся, схватившись обеими руками за подоконник, и обомлел от ужаса.

Стоя за занавеской, прямо на него смотрел огромный динозавр.

«Мамаааа…» — прохрипел Слава, хотел бежать, но от страха не смог сдвинуться с места.

Глава тридцать втораяПрирождённый актёр

— Рвааааа, — открыл динозавр пасть, и оттуда вывалился длинный огненно-красный язык, — рваааа!

Белкин сполз под окно и зажал уши руками.

— Рвааааа, — в третий раз прохрипел динозавр, а затем кто-то озорно и громко рассмеялся.

— Слава, — закричал с улицы женский голос, — выходи!

Белкин встал на ноги и уткнулся носом в холодное стекло. С головы динозавра на него таращилась довольная Марта.

— Тра-ля-ля, — запела она в полголоса, — как тебе моя идея? Тра-ля-ля!

Слава поднял вверх большой палец, затем приложил к губам указательный, а потом замахал руками и показал, что сейчас спустится во двор.

Прокравшись на цыпочках сначала в коридор, а оттуда — в подъезд, Белкин сделал самое важное этой ночью: не разбудил маму. Если бы она увидела, что её сын в пижаме и тапочках в это время суток выходит на улицу, пострадал бы не только он, но и те, кто его на это подначил.

— Что вы здесь делаете? — спросил Слава Марту. Она уже стояла у подъезда, и никакого динозавра рядом с ней не было.

— А по-моему, вышло просто идеально! Гениально, я бы сказала, — она широко улыбнулась и ткнула пальцем в небо, — я же ещё на машинке шить умею, а не только бублики сочинять.

Над Славой появилась большая ушастая голова с блестящим носом. Боб стоял сбоку от дома, маскируясь ветками раскидистого дерева и держал в лапе кусок тёмной ткани.

— Всегда мечтал быть актёром, — довольно прошептал он, — а не охотиться на бабочек.

— Толик не поверит, — грустно сказал Белкин, — у тебя на морде написано, что ты не динозавр. И вообще… Ты вон какой шерстяной…

— Но у меня же вот, — Боб показал костяные треугольники, которые спускались по его спине и заканчивались на мохнатом кончике хвоста, — как у самого настоящего динозавра. В моём роду был даже тираннозавр рекс!

Слава помотал головой.

— Ни за что не поверит. Ты похож на собаку. Большую, лохматую и очень добрую.

Боб фыркнул и распахнул пасть.

— Эээ! — подскочила на месте Марта. — Ты тут всех перебудишь сейчас. Не рычи, пожалуйста.

— Ты даже не хочешь попробовать? — грустно спросил Боб Славу.

Белкин опять помотал головой.

— Спасибо вам большое, — посмотрел он на Марту и Брокколи, — вы настоящие друзья, но я завтра сам как-нибудь. Я пойду, ладно? А то холодно очень.

Слава прикрыл за собой подъездную дверь и уже у своей квартиры посмотрел в небольшое окно между этажей. Боба с Мартой не было, двор опустел, и лишь мелкие бабочки кружили вокруг одинокого жёлтого фонаря.

Белкин прокрался домой. Мама спала, на кухне громко тикали часы, и в тишине казалось, что их секундный счёт слышен не только внутри квартиры, но и в коридоре, и за его стенами.

Слава сбросил тапочки и на цыпочках прошёл к себе в комнату. На подоконнике толпились пластилиновые фигурки динозавров, а между ними появилось ещё что-то, чего раньше точно не было. Белкин подбежал к окну и отдёрнул занавеску.

С улицы на него смотрел Боб. Он был без Марты, без маски, но и с довольной улыбкой на морде.

Слава встал на подоконник, открыл форточку и высунулся наружу.

— Что-то случилось?

— Нет. Я совсем забыл, а когда вспомнил, то вернулся, — Боб запрокинул голову и обеими лапами схватил себя за шею, длинными чёрными когтями раздвинул шерсть на груди, удивлённо хмыкнул, затем почесал затылок и раздвинул шерсть ещё раз, хмыкнул снова и сдвинул брови. — Помоги, — попросил Белкина.

Боб подошёл вплотную к окну и опять запрокинул голову.

— Есть?

— А что искать?

— Амулет.

— Ничего нет, — Слава пожал плечами, — никаких амулетов не вижу. А он какой?

— Коричневый, маленький, мне его отец подарил, — вздохнул Боб.

— Коричневый?! Вот такой?! — Белкин показал размер руками. — Камень?!

— Похож, — кивнул Брокколи, — только это не камень, это яйцо.

— Мне кажется, я знаю, где оно, — едва слышно произнёс Слава и облизнул сухие губы, — только надо дождаться утра.

Глава тридцать третьяНа поиски амулета

Когда под подушкой глухо прозвенел будильник и Слава вскочил на ноги, было уже восемь утра. Через тридцать минут начинался первый урок, но в школу всегда приходили пораньше, чтобы успеть переодеться, до звонка подняться в класс и приготовиться к занятиям.

Белкин не собирался сегодня к первому уроку, но мама не должна была про это знать. Он быстро собрался, прихватил на кухне бутерброд, отхлебнул из кружки сладкий крепкий чай и выскочил за дверь. Сердце заколотилось в районе висков, а потом грохнулось в ботинки и уже мешало идти.

Перед подъездом никого не оказалось, лавочки пустовали и лишь на клумбе торчало пугало в нелепой шляпе. Слава завернул за угол дома и по стеночке прокрался к постирочной. По его расчётам, амулет Боба был там, в брюках, которые лежали в мешке с номером квартиры Белкиных.

Амулет нужно было забрать и принести к «Объедению». Зачем только? Но Боб сказал, что так надо, и у Славы не возникло желания ему перечить. Хотя бы одну свою ошибку он должен был исправить. Хоть и по незнанию, но амулет у Брокколи украл именно он!

У постирочной Белкин осмотрелся ещё раз и дёрнул дверь за ручку. Но она не поддалась. «Странно, — подумал, — неужели заперли?» Обычно никто и никогда не закрывал подвалы. Во всех домах Васильевска было всё одинаковое, и люди не привыкли копаться в чужом грязном белье.

Белкин стянул по спины портфель и двумя руками ухватился за дверную ручку. Она слегла скрипнула, дверь подалась вперёд, и Слава тут же грохнулся на землю.

— Бывает, — сказал кто-то за спиной, — чинить теперь надо.

Белкин оглянулся. Перед ним стоял дяденька, который смастерил пугало.

— Можешь мне отдать, — сказал он.

Слава протянул ему ручку, которую вместе с болтами вырвал из двери, и встал на ноги.

— Мне туда надо, — умоляюще посмотрел он на дяденьку и сморщил нос, — у меня там… — замялся, перебирая в голове всё, что может его разжалобить, — у меня там дневник!

— Жди тут, — рассмеялся дяденька, — врёшь ты всё, но я тебе помогу.

Через двадцать минут, когда он не появился, Белкина охватила паника: в голове опять застучало и страшно начали чесаться уши.

Во дворе показались молодые мамы с колясками, бабушки с внуками и кто-то из опаздывающих к первому уроку в школу. Дяденьки не было.

Слава открыл портфель и вывалил его содержимое на землю: тетради, учебники, телефон и пенал. На экране телефона высветилось несколько пропущенных вызовов и сообщений от Толи, но Белкин не стал их трогать. Он достал из пенала металлическую линейку, покрутил её в руках и, прищурив глаз, примерился к щели между дверью и её коробкой.

— Была не была! — подбодрил он самого себя, и в эту секунду услышал тяжёлые шаги за спиной.

— Посторонись, — отодвинул его дяденька и, поковырявшись в двери, распахнул её перед Белкиным, — ну, иди, забирай свой дневник.

— Псиб, — улыбнулся Слава в ответ и сбежал в подвал по ступенькам.

В постирочной было тихо и светло. Мешки с грязными вещами стояли около пустой стенки, тут же кто-то оставил таз с коробкой порошка и ополаскиватель в голубой пластиковой бутылке. Белкин разглядел номер своей квартиры среди других и, вытащив мешок, вытряхнул из него содержимое.

Брюки вылетели последними. Слава осмотрел передние карманы, но яйца там не оказалось. Залез в один задний карман, но и там ничего не было, во втором нащупал что-то жёсткое, похожее на толстую бечёвку, и вытащил на свет. Так и есть, это он, кожаный ремешок от амулета, но где он сам?

Белкин сел на пол и стал вспоминать, как полночи ползал на коленях по своей комнате и заглядывал во все её уголки, отодвигал мебель и светил под неё фонариком. Дома амулета не было, и он мог быть только в брюках, но его и тут нет.

«Может, на дне?» — Слава подполз к мешку, засунул в него руку, а потом вывернул наизнанку. Ничего.

«Что я скажу Бобу?» — он сжал до боли пальцы в кулаках и мысом ботинка пнул брюки и рубашку. Рубашка, взмахнув рукавами, как птица, подлела к потолку и медленно опустилась на одну из стиральных машин. За ней тут же кто-то недовольно завозился и два раза громко чихнул.

Глава тридцать четвёртаяПредставление

«Внимание, внимание, жители Васильевска! Как всегда, с вами Ваня Соловей, и вы слушаете мои утренние трели! — раздавалось из всех радиоприёмников. — Спешу сообщить, что к нам пожаловал цирк! Несколько здоровенных мохнатых животных неизвестной породы в сопровождении дрессировщика только что видели на подходе к городу. Я пока не знаю, куда они направляются, но постараюсь держать вас в курсе. Всем солнечного настроения и безоблачного неба!»

Если несколько дней назад у Славы Белкина не было не только плана, но и желания о нём говорить, то сегодня, а точнее, именно сейчас, когда над родным Васильевском взошло довольное весеннее солнце и полгорода вышло из своих домов, он был готов кричать о нём направо и налево.

Но справа со скалкой в руках сидела Марта, наряженная в праздничное платье, а слева стоял мешок из постирочной, из которого раздавалось недовольное сопение. Оба они, Марта и тот в мешке, были в курсе всего, что запланировано, и в десятый раз об этом слушать не желали.

— Слава Белкин, я всё помню, — сдержанно отвечала ему девять раз подряд работница кафе, а на десятый пригрозила скалкой.

— Хр-бр-хр, — девять раз подряд ответил мешок и умолк.

— Эй ты, малой! Когда представление? Куда приходить? — кричали жители города, провожая взглядами странную процессию. Некоторые особо любопытные и смелые, не получив ответа, пристраивались к ней сбоку, сзади, пожимали друг другу руки или знакомились, если виделись в первый раз.

Достигнув пункта назначения, как для себя обозначил его Слава, процессия остановилась. Жители-зрители перешёптывались, кое-кто дрожал от страха, но расходиться они не планировали.

Белкин в одиночестве вошёл на школьный двор.

Через пять минут должен прозвенеть звонок, и учащиеся выбегут на улицу, а пока здесь было очень тихо, спокойно и безлюдно.

Слава посмотрел на окна кабинета, где сейчас сидел на уроке Толя Рыбкин, и вытащил из кармана телефон. На экране высветилось несколько десятков сообщений и непринятых вызовов.

«Я внизу, жду тебя», — Белкин быстро настрочил сообщение и отправил его другу. Через несколько секунд в окне появилась и исчезла Толина голова, а спустя три минуты прозвенел оглушительный школьный звонок.

Двор начал заполняться детьми. Школьники выбегали из дверей и замирали, таращась на то, что было за забором, пихали друг друга в спины, бока и удивлённо вскрикивали.

К тому моменту, когда на ступеньках появился Толя, на школьном дворе уже не осталось свободного места: булочке негде было упасть!

Слава Белкин, собрав в кулак всё мужество одиннадцатилетнего мальчика, прошёл сквозь толпу и встал на нижнюю ступеньку. Сверху него смотрел Рыбкин.

— Договор, — еле слышно произнёс Белкин и протянул руку.

За спиной у Толи распахнулась дверь, и из неё выпорхнули Женя и Лена Ивановы.

— Ой, а что это тут? Слава! А почему тебя сегодня не было? — затараторили близняшки, и Женя спустилась к Белкину.

— Сначала предмет договора, — ухмыльнулся Рыбкин и пристально посмотрел Белкину в глаза.

— Ой, а что за договор? Какой договор? Вы о чём, мальчики? — Женя с Леной соревновались в скорости задавания вопросов.

— Тот, который вы уже видели, — ответил Слава, и девочки переглянулись.

— Ты о чём? — просила его Женя. — Никакого договора мы не видели.

— Сначала предмет! — неожиданно закричал Толя, и вся школа на него уставилась.

— Хорошо, — прищурился Слава, — предмет… Боб!

Из-за разлапистого, высокого дерева, которое с незапамятных лет росло у школьного забора, вышел, гордо задрав морду в маске динозавра, Боб Брокколи.

«Шууу-шууу-шууу…» — зашипел школьный двор, и мальчики с девочками разбежались, уступив неизвестному животному дорогу.

Боб взмахнул хвостом с костяными треугольниками, встал на мысочки и задрал голову.

— Рвааа! — разнеслось над школьным двором. — Рвааа!

Где-то в кустах захихикала Марта, но её никто не слышал. Все уши и глаза были обращены на Боба.

«Чудище, чудовище, динозавр!» — выкрикивали школьники, тыкали в него пальцами, подпрыгивали на месте, но расходиться не спешили.

Услышав слово динозавр, Боб распрямил плечи, ещё сильнее запрокинул голову, распахнул пасть, шагнул и, зацепившись длинным острым когтем за корень дерева, растянулся во весь чудовищный рост на школьном дворе.

— Не считается! — заорал Толя и потряс в воздухе кулаками. — Это не динозавр! Это же просто маска!

Глава тридцать пятаяКак зовут чудовище?

Большая нелепая маска, которую из штор смастерила Марта, отлетела в толпу, и ребята прыснули во все стороны.

Боб поднялся с земли и грустно посмотрел на Славу. «Прости», — тихо сказал он и сморщил нос.

— Не считается! — потряс кулаком Толя. — Ты не выполнил договор! Как ты вообще вытащил это чудовище?

Белкин с Бобом переглянулись.

— Вытащил? — спросил Слава Рыбкина. — Так это ты его запер? Так это ты…

— Чудовище! — загромыхало в небе, и земля сотряслась у всех под ногами.

Солнце в ужасе закатилось за облако, птицы попрятались в дупла и скворечники, школьники перестали дышать.

Во двор, перешагнув через высокий бетонный забор, вышел Эдгар Брокколи. Неприлично длинная шерсть забилась ему в ноздри и глаза, он смахнул её когтистой лапой и вытянул шею, всматриваясь в толпу детей.

— Какое чудовище посмело желать смерти моему любимому и единственному сыну? — заревел Эдгар и уставился на Славу с Толиком.

Женя и Лена Ивановы застыли по обе руки от Славы в вытаращили глаза.

Толя Рыбкин открыл рот, но не издал ни звука. Вместо того, чтобы произнести хоть слово, он бросил портфель и со всех рук и ног побежал к школьным воротам.

— Трус! — закричал кто-то из ребят. — А ну вернись! Ты же не девчонка!

«Это он, это он, трус, трус, трус, девчонка, маменькин сынок», — шептались в толпе, сквозь которую продирался Рыбкин.

Яркое весеннее солнце выкатилось из-за облака и сразу же закатилось обратно: перед Толиком, а вернее, перед воротами, где он сейчас стоял, одна за другой появились три гигантские фигуры.

— А так считается? — прорычала Линда Брокколи и натянула на морду маску.

Толя не произнёс ни слова.

— А так считается? — вышла из-за Линды бабушка Рита и натянула маску.

Толя попятился назад.

— А может, так считается? — из-за бабушки Риты вышел уже наряженный в маску дедушка Грэг.

Толя развернулся, побежал в сторону школы, упал, вскочил и снова упал.

«Трус!» — кто-то из ребят сказал ему прямо в ухо.

— Так считается или нет? — шагнул в его сторону Эдгар Брокколи.

— Он обещал привести динозавра! — крикнул Толя с земли и чуть не расплакался. — Вот наш договор! Смотрите сами!

Слава Белкин спустился со ступенек школы и подошёл к товарищу.

— Ты не привёл динозавра, — громко сказал ему Рыбкин и задрал подбородок.

— Тра-ля-ля! — все услышали высокий женский голос, и из ворот появилась Марта. Она держала в обеих руках мешок для постирочной и широко улыбалась. — Твой выход, — подмигнула она Белкину.

Слава подбежал к Марте, схватил мешок и быстро, одним движением, развязал на нём верёвку.

Любопытное солнце опять выглянуло из-за облака и, зазевавшись, так и осталось висеть в голубом высоком небе.

Вокруг Белкина образовалась толпа из ребят, она гудела и становилась плотнее и плотнее, а потом с криками «АААААА!» в неё ворвались две одинаковых девочки да так и остались стоять, разинув розовые рты.

Перед ними, часто-часто моргая и перебирая небольшими толстыми лапами, стоял самый настоящий динозавр! Коричневый и кожистый, с длинным шипастым хвостом.

— Считается, считается! — запрыгали Лена с Женей. — Он выполнил договор! Толя, Толя Рыбкин, иди к нам, иди сюда!

Но он их не слышал…

«А вот и свежие, как выпечка в „Объедении“, новости! — кричал из всех радиоприёмников осипший Ваня Соловей. — Цирковая труппа во главе со Славой Белкиным остановилась на школьном дворе! Если вы знаете, где учится дрессировщик, бросайте все дела и бегите, летите, спешите туда, пока не закончилось представление! И потом обязательно, умоляю вас, расскажите мне всё, что там происходило! Хотя нет… Такое же не часто случается в нашем славном городе, поэтому я бегу, лечу и тороплюсь вместе с вааамииии…»

Глава тридцать шестаяПослесловие

Вы мне поверите, если я скажу, что все Брокколи остались в славном городе Васильевске?

А поверите, если скажу, что Слава и Толя больше не разговаривали друг с другом?

А ведь это действительно так.

Прошло совсем немного времени, и шум вокруг семейства Брокколи, породы которых так никто и не узнал, перерос в тихий шёпот.

Ваня Соловей объявил по радио конкурс «Назови неизвестное животное и получи бесплатный торт!», и все жители города длинными и короткими вечерами собирались у «Объедения».

Каждого, кто приносил интересное слово, Боб угощал выпечкой собственного (да-да, вы не ослышались) приготовления.

Каждый, кто приносил неинтересное слово, тоже не уходил с пустыми сумками. Его угощали коржиками с корицей.

И если вы однажды придумаете что-то, чего не встретите в списке ниже (он там, под словом КОНЕЦ), срочно собирайте вещи и приезжайте в Васильевск!

Здесь вас встретит нарядная Марта с цветами в волосах и свежем фартуке, новый кондитер «Объедения» Боб (он научился ухаживать за своей неприлично длинной шерстью, убирать её с морды и носить поварской колпак) и удивительное семейство Брокколи: мама Линда, папа Эдгар, дедушка Грэг и бабушка Рита.

Все они ночуют в новеньких просторных зерносушилках и мастерят гигантские сачки для бабочек.

Мэр города очень надеется возродить перепаханное некогда поле и развести на нём чудесные легендарные цветы, за которыми однажды тёмной дождливой ночью выдвинулся Боб.

А пока в Васильевске и его окрестностях нет ни легендарных бабочек, ни легендарных же мотыльков, которые так чудесно пахнут ванилью, на завтрак, обед и ужин Брокколи захаживают в «Объедение» и уплетают не менее чудесную выпечку.

Если у вас останется свободное время и оно придётся на субботу и воскресенье, обязательно загляните в зелёный театр! Два раза в неделю друзья Славы, среди которых вы не встретите Толю Рыбкина, представляют там спектакль «Чудовище по имени…», главную роль в котором исполняет Боб.

И не забудьте заехать к Белкиным. Их теперь трое: Слава, его мама Галина и небольшой травоядный динозавр Вася. Он назван не в честь кого-то, а просто так.

Ах да, я же совсем забыла про список!

Прошу прощения, спешу-спешу!

Вы его прочитайте, перечитайте, напишите названия породы Брокколи и собирайтесь к нам в гости, а я побежала: сегодня по радио объявили о новой акции в «Объедении», которую придумал Боб.

Меня и всех жителей Васильевска в обожаемом кафе-кондитерской ждут «Чудовищные скидки», «Чудовищный выбор выпечки!» и новенький указатель на двери: «Чудовищное объедение. Добро пожаловать!»

КОНЕЦ

Список слов для называния породы животных семейства Брокколи:

Собазавр

Собозавр (обратите внимание на разницу!)

Завр

Догозавр

Завродог

Псезавр

Лабродактиль

Стегобака

Динохавр

Собазяка

Ирокезо

Динозавтр

Послезавтр

Пуделявр

Немного, правда? Зато лично у тебя (да-да, это ты, мой читатель) есть отличный шанс назвать неизвестный науке род Брокколи и прославиться этим не только на славный город Васильевск, но и на весь мир!

А теперь, действительно, конец.

05 апреля 2017 года.