Во дворе заржали кони, чувствуя приближение огня, который постепенно надвигался с Подола и уже достиг начала Боричева узвоза. Возвращаться тем путем, каким явились сюда Мара и Беата, было опасно, решили уходить через урочище Гончары, наименее заселенное и пока не тронутое огнем. С сожалением отпустили коней, дав им свободу — авось избегут огненной ловушки, а сами стали карабкаться по крутым склонам Замковой горы, перебираясь в небольшое поселение гончаров, где пожара все еще не было.

Вышли к замерзшему Днепру и там-то решили переночевать, не рискнули переходить его ночью, так как на середине из-за быстрого течения попадались промоины-ловушки, поджидавшие неосторожного путника. Василий наломал сучьев и разжег костер.

— Мне это напоминает нашу первую ночевку после бегства из Новгорода, — произнес Василий, пытаясь справиться с раздражением, переполнявшим его.

«Какие еще сюрпризы из прежней жизни может преподнести мне женушка-молчунья?» — думал он. Полученная рана давала о себе знать, пекла огнем, и это не улучшало настроения.

Беата молча покачала головой и показала в сторону города, на ночное небо, освещенное пожаром. Затем подбросила новую порцию еловых веток, и пламя взметнулось вверх, шишки затрещали в костре. Василий недовольно поморщился.

— Ты помногу не бросай — дров не хватит до утра. Я, наверное, не засну, буду поддерживать огонь — рана не дает спокойствия.

— Пожалуй, я тоже не засну, — сказала Беата, вспомнив, как они обнаженными провели морозную ночь, прижавшись друг к другу, укрытые одеждой, грея друг друга теплом своих тел и любовью.

Да, тогда ей показалось, что она по-настоящему любит Василия, а сейчас она в этом уже не была уверена. Что-то в ней изменилось, она не понимала что — может, страшные события этого дня как-то повлияли на нее?

— Покажи мне маску! — потребовал Василий.

Беата подчинилась, вытащила из-под одежды золотую маску и передала ему. Тот некоторое время молча рассматривал ужасный лик древнего идола.

— Надо избавиться от нее, иначе нам добра не будет. Все, что ты придумала, будто она тебя сохраняла, — это от беса. Это лик дьявола, и его надо уничтожить, а золото нам пригодится. Как думаешь, пламени костра достаточно, чтобы расплавить ее? — И он бросил маску в костер раньше, чем она смогла ему помешать.

Беата, не раздумывая, схватила сучковатую палку, ожидающую своей участи быть сожженной, разгребла горящие дрова и достала маску. Она оказалась неповрежденной, лишь немного запачкалась, и Беата бережно протерла ее. Василий недовольно следил за ее действиями.

— У нас на Руси жены неукоснительно выполняют то, что решает муж! Придем в посад, там я обязательно этого ирода расплавлю! А золото нам пригодится. Тяжело нам будет — Киев обезлюдел, не один год пройдет, пока он наберет силу. Теперь, чтобы торговать, нам надо будет ехать значительно дальше. Ничего — мне не привыкать начинать все заново.

Беата спрятала золотую маску под одежду. Василий зло рассмеялся:

— Ты ее куда хошь засунь, а если я сказал, что расплавлю, то так и будет. Нечего этому идолу-бабе на свет белый зыркать. А хочешь, я мастера найду, отольет он тебе из золота украшения разные? Хотя от бесовского золота добра не жди. Молчишь, обиду затаила? Запомни: на обиженных воду возят!

Беата легла возле костра на подготовленное ложе из еловых веток и закрыла глаза. Василий сидел рядом, прислонившись спиной к дереву, обдумывая предстоящие дела. У него осталось серебро, которое дал ему покойный Киракос за спасение семьи, и он решил: половину потратит на дела богоугодные, не один раз помянет Киракоса и всю его родню — жаль, не знает, как звали всех членов его рода, истребленного татарами. Срубит церквушку у себя на посаде — часовенка уже стоит, — священника пригласит, глядишь, и населения прибавится. Здесь больше вольности, чем на земле московской, — там разрешено переходить лишь на Юрьев день, а здесь — когда пожелаешь. А о нем молва хорошая идет в этом крае — народ к нему потянется. С простыми людьми проблем не будет — мастеров бы умелых побольше найти. И золотишко из маски будет кстати! Много дел он задумал свершить, и все они требуют средств. Василий незаметно для себя задремал.

Проснулся от холода — костер начал затухать. Последнее, что он успел увидеть, — золотого ирода, отблескивающего в свете костра, занесшего над ним руку с кинжалом.

«Да это же…» — пронзила мысль за мгновение до того, как кинжал вошел в сердце.

Рассвет застал Беату рыдающей, стоящей на коленях перед телом мертвого Василия, уже окоченевшего. В пяти шагах от нее валялась золотая маска. Она не помнила, как все это произошло, пришла в себя с окровавленными руками, с золотой маской на лице, возле тела убитого ею мужа. Беата с отвращением сорвала маску и отбросила подальше, но уже ничего не могла изменить — не повернуть время вспять. Она попыталась выкопать кинжалом могилу, но замерзшая земля не поддавалась. Единственное, что она смогла сделать, — это прикрыть ветками тело, а сверху набросала снега.

Беата решила попроситься в ближайший католический монастырь послушницей, чтобы в дальнейшем принять постриг, стать монахиней, но прежде направилась в выстроенный Василием посад, взяла людей и вернулась за телом мужа. Дикие звери все же добрались до спрятанного тела и сильно его изуродовали. На ночь тело оставили в недавно срубленной часовенке — мог ли догадываться Василий, когда задумывал ее поставить, что для себя старается?

Беата послала в разные концы посыльных со строгим наказом найти священника, пообещав за это щедрую награду, — ведь не могли же все сгинуть от басурман?! На себя наложила добровольное наказание — находиться у гроба мужа до тех пор, пока не приведут священника, сколько бы для этого не потребовалось дней и ночей.

С замирающим сердцем Беата осталась одна у гроба при свете свечей. Удивительным было то, что зверье, истерзав его тело, не тронуло лицо. Полученных увечий не было видно под одеждой, а чисто вымытое лицо с подвязанным косынкой подбородком стало безмятежно спокойным, отрешенным от всего земного. Она пала перед гробом на колени и при колеблющемся свете свечей стала читать молитвы, какие только помнила. Древнегреческий смешивался с латынью, но это ее не тревожило — ведь Бог один, и только сами люди виновны в искусственном разделении веры. Она не отводила взгляда от его лица, и ей показалось, что безмятежность сменила маска суровости. Она бы не удивилась, если бы он на мгновение ожил, чтобы покарать ее своей десницей и вновь упокоиться, даже в глубине души ожидала этого. Но мщение все не свершалось, и в этом была высшая справедливость: мука душевная сильнее и дольше, чем миг физической кары.

Целую ночь она плакала и молилась у его гроба, а затем решилась — тайно спрятала золотую маску под его изуродованным телом, как бы прося у него этим прощения и одновременно избавляясь от сатанинского лика. Видно, ее мольбы дошли до неба, так как уже на следующее утро привезли монаха, чудом выжившего при разграблении Печерского монастыря, и тот прочитал заупокойную над свежей могилой Василия. Его похоронили возле часовни, дав начало кладбищу. На девятый день Беата, никому ничего не сказав, ушла, взяла лишь немного серебра на дорогу, а оставшееся решила принести в дар монастырю, в котором примет постриг.

Через две недели блужданий она нашла приют в женском монастыре католического ордена Сестер Непорочного Зачатия Девы Марии, но уже через неделю поняла, что монашкой ей не быть — она носила ребенка Василия. В посад она не вернулась, а так и осталась в монастыре, не гнушаясь никакой черной работы. У нее родился мальчик, которого она также назвала Василием, мечтая, что он выберет духовную стезю. Но ее надеждам не суждено было исполниться — шестнадцати лет от роду он сбежал из монастыря, выбрав себе долю воина.

Беата приняла постриг, взяв имя Анна-Мария, и увидела сына лишь через тридцать лет, будучи тяжело больной. Она имела с ним долгий разговор с глазу на глаз, после чего он вскоре уехал. Через два дня сестра Анна-Мария умерла и была похоронена на монастырском кладбище.

* * *

Мара, придя в сознание, с трудом выползла из дома — ее тело было чужим, она ослабела от потери крови. С Подола надвигался пожар, который был уже близок, охватывая дом за домом на Боричевом узвозе. По улице метались ее кони, они ржали от страха, раздували ноздри и бешено вращали глазами. Мара собрала все оставшиеся силы и поднялась, борясь с ужасной болью в спине, удивляясь тому, что еще жива. Но жажда жизни заставляла ее бороться до конца.

«Умереть было бы просто — труднее жить ради мести, ради возвращения маски богини Девы, ради чего погибли последние соплеменники, даровав мне одной жизнь, ради моей дочери, рожденной от вождя Тиурга». Свистом ей удалось подозвать своего верного Куюка, и на нем она вырвалась из пекла. Она поскакала в Верхний город, где пожар шел на убыль, так как там дома стояли не так плотно, как на Подоле. Дальнейшее она помнила смутно, а потом сознание покинуло ее.

Пришла в себя в низкой землянке. Бородатый мужчина большого роста о чем-то горячо спорил с монахом — маленьким, сухоньким, с длинной седой бородой и такими же волосами.

— Где я? — спросила она по-гречески, и, как потом узнала, этим спасла свою жизнь.

Ее нашел возле Козиного болота, недалеко от Крещатицких ворот, отец Феодор. Рядом с ней стояла ее лошадь. Отец Феодор погрузил ее на лошадь, которую под уздцы привел к землянке Степана, где нашел приют после разгрома Никольско-Пустынного монастыря. Увидев на Маре татарскую одежду, Степан хотел оставить басурманку поганую околевать от холода и ран, ни на какие христианские доводы человеколюбивого отца Феодора не соглашаясь. Услышав греческую речь, отец Феодор попросил Степана подождать, пока он расспросит девушку. Мара, смекнув, как себя вести, рассказала выдуманную историю, будто она родом из Лигурии, вместе с мужем-купцом гостила на генуэзском дворе, когда случилось нападение татар. Двор разгромили, но мужу удалось ее переодеть в татарина, чтобы спасти, а сам он погиб. Она, раненная, чудом выбралась из горящего города. Ее истории поверили, и отец Феодор занялся ее лечением — поил отварами разных кореньев, прикладывал травы на рану, и Мара пошла понемногу на поправку.

— Жизнь для человека — таинство, Божий дар, — любил приговаривать отец Феодор. — Надо жить ради самой жизни, ценить все, что она дает: хоть радость, хоть горе.

Через месяц она смогла понемногу выходить на воздух, но была очень слаба, чтобы снова отправиться на поиски Беаты, скрывающей у себя золотую маску.

Несмотря на страшный разгром, который учинили татары в городе, казалось, уничтожив все живое, жизнь стала понемногу возвращаться. Некоторые успели покинуть город еще до штурма, другим удалось спрятаться, избежать полона и смерти. Тысячелетний Киев проявлял невероятную живучесть, вновь наполнялся людьми, они отстраивали дома, ликвидировали последствия пожара. Правда, это было делом не одного года.

Сожженный дотла Никольско-Пустынный монастырь не оправился от страшной беды, его обитатели частично погибли, а частично были угнаны в неволю. Те монахи, которым чудом удалось избежать этой участи, переходили в другие, постепенно возрождающиеся монастыри. Отец Феодор нашел себе пристанище в пещерах Китаевского монастыря, но продолжал изредка навещать Мару, приносил лечебные отвары. Маре пришлось жить в землянке отшельника-старообрядца Степана, отгородив угол ситцевой занавеской, так как другого пристанища не было. Отношения со Степаном у нее не сложились с момента ее появления в землянке: они молча сосуществовали, а время от времени Мара замечала, что он сердито на нее смотрит. После того как отец Феодор перешел в монастырь и они остались вдвоем, Мара почувствовала, что обстановка стала накаляться, но не могла покинуть это жилище, не узнав, где скрывается Беата.

Как только Мара немного окрепла, она стала ходить в город, понемногу отстраивающийся — леса вокруг него хватало. За время болезни она немного выучила местный язык, но старалась вслух не говорить, боясь выдать себя, а больше слушала. Вскоре ее старания увенчались успехом: от отца Феодора услышала рассказ о посаде на реке Припять, где после смерти мужа заправляет всем его жена, обращенная в православие чужеземка-латинянка, и стала собираться в путь.

Увидев ее приготовления, Степан нелюбезно поинтересовался:

— Уж не собираешься ли ты покинуть меня?

Получив утвердительный ответ, он стал нервничать, но Мара приняла это как нетерпение избавиться от нее. Коня у нее давно не было — пришлось продать, чтобы как-нибудь прожить, поэтому решила уйти ранним утром, так как дорога ей предстояла неблизкая.

Ночью на нее, сонную, навалился Степан и стал душить, дико выпучив глаза.

— Меня не проведешь — басурманка ты! Думаешь сбежать от гнева Господня, после того что натворила со своим неверным племенем?! Я есть руки Господа и от его имени сужу! — хрипел он. — Сука ты — меня все время искушала, приходя на ум даже во время молитвы!

Мара, задыхаясь, ворочалась под грузной тушей староверца, не в силах ничего предпринять, и сознание начало постепенно покидать ее. Вдруг Степан разрыдался и отпустил ее шею — она закашлялась, жадно вдыхая воздух.

— Не могу я тебя убить — люба ты мне! Глаз не могу от тебя отвести — смущаешь ты меня, волю Господа не в силах выполнить! Дьяволица ты — но мне люба! С тобой не боюсь и геенны огненной!

— Ты мне тоже люб, Степан! Не от тебя хотела уйти — а от себя скрыться! — промолвила Мара, чувствуя, как с возможностью дышать постепенно возвращаются к ней силы.

Степан от ее слов обезумел, рванул рубашку на ней и набросился на ее тело…

Когда Степан устал и отвалился от нее, она произнесла:

— Хочу воды напиться, могу и тебе принести в ковше.

Степан согласно замычал, с вожделением глядя на ладную, крепенькую фигуру обнаженной девушки, скользнувшую в темноту, и вновь желание начало просыпаться в нем. Мара поднесла к его лицу ковш, но не успел он напиться, как тонкое лезвие кинжала пробило его горло, заставив захлебнуться кровью. Мара оделась и отправилась в путь.

По дороге она размышляла: богиня Дева уже два раза спасла ей жизнь, но, возможно, терпение богини может иссякнуть, не захочет она спасать бывшую жрицу, которой никак не удается вернуть похищенную священную маску Орейлохе. А если это случится, произойдет непоправимое — не выполнит она приказ вождя Тиурга, а ее маленькая дочка, носящая такое же имя, как и она, — Мара, оставленная на попечение одной греческой семьи, никогда не узнает, что в ней течет кровь тавров. Поэтому, попав в посад и узнав о таинственном исчезновении вдовы хозяина, она не стала больше искать Беату, сразу отправилась обратно в Крым, к дочке. Дальняя дорога заняла у нее больше месяца, но когда она наконец обняла свою дочку, то уже знала, что под сердцем носит новую жизнь, оставленную ей на память насильником Степаном.

Вновь на поиски маски Орейлохе Мара отправилась, когда старшей дочери исполнилось пятнадцать лет и она переняла большинство магических знаний жрицы. На ее попечении остались младшие дети, которых к тому времени было уже пятеро: три девочки и два мальчика. Вне зависимости от того, кем по национальности были их отцы — славянами, греками или татарами, — все они были воспитаны как тавры. И никто из их отцов не заслуживал того, чтобы, дав жизнь, самому остаться живым.

Но и на этот раз поиски закончились безрезультатно — Беата, а с ней и маска Орейлохе словно провалились сквозь землю. На месте заложенного Василием посада теперь было целое поселение, и уже мало кто вспоминал о самом основателе и его жене-латинянке, исчезнувшей неизвестно куда, бросив все нажитое. Но Мара была уверена: маска богини рано или поздно даст о себе знать, если не при ее жизни, то при жизни ее детей или даже детей их детей. Поэтому, вернувшись, она сделала все, чтобы ее дети не забыли о своем таврском происхождении, сохранили язык, веру и знания, всегда помнили о своем предназначении, о наказе вождя Тиурга и это передали своим детям.

Она спокойно умерла в преклонном возрасте, зная, что миссия, которую ей поручил вождь Тиург, пусть со временем, но будет выполнена.

8

Квартира

— Ирина, тебя Маша к телефону! Подойдешь или тебе принести трубку? — строгий голос мамы ворвался в ее сон.

Она давно приметила: если мама называет ее Ириной, а не Ирочкой, то это к домашнему конфликту.

— Какая Маша может быть, когда я так безумно хочу спать? — проворчала она тихонько, натягивая на голову подушку, как будто это могло спасти от гнева мамы. Та незамедлительно вошла к ней в комнату и произнесла недовольным тоном:

— Ира, ответь Маше, а потом мы с тобой поговорим. Хотя ты себя считаешь достаточно взрослой, но твое поведение… Дима спокойный, хороший парень — я вчера говорила с ним по телефону. Он еще ничего не рассказал своей маме и вечером ждал от тебя звонка. Я прождала тебя до часа ночи, то и дело звонила тебе на мобильный, который то был вне связи, то ты просто не отвечала. Своими выбрыками ты доведешь меня до инфаркта. И отца тоже. Где ты была? — Мама сняла подушку с ее головы, увидела пирсинг и все остальное — раздался дикий вопль ужаса. Она выронила телефонную трубку, мягко упавшую на пушистый коврик. — Кто с тобой ЭТО сделал? Боже, мне сейчас станет плохо! Отец, подойди, посмотри, что со своим лицом сделала твоя любимица! Она превратила себя в негритянку! Хуже — в папуаску!

Сон мгновенно улетучился, и Ира, изогнувшись с ловкостью обезьяны, достала трубку с коврика. Помахала рукой, прося маму выйти из комнаты, мол, потом, после разговора, готова предстать перед семейным судом. В коридоре раздалось шарканье тапочек — это папа спешил на зов мамы. Она выпорхнула из комнаты ему навстречу и лишь для видимости прикрыла дверь, оставив небольшую щель. Ира не поленилась, вскочила с кровати и плотно закрыла дверь.

— Машка, ты меня подставила! — возмущенно заявила Ира в трубку. — Благодаря тебе маман увидела мой пирсинг. Кто тебя просил звонить в такую рань?

— А ты предполагала, что будешь передвигаться по квартире в шапке-невидимке и тебя мама не заметила бы? Что ты себе думала, когда устраивала весь этот кошмар? Мне Софа еще ночью позвонила — видела тебя на дискотеке. Не буду тебе пересказывать все, что она говорила, но ты поразила ее воображение! Подчеркивать индивидуальность здорово, но не таким образом. Поэтому не перекладывай свои проблемы с окучерявленной головы на здоровую, — ехидно заметила Маша.

— Я бы хоть сегодня утром нормально выспалась, — пробурчала Ира, уже полностью проснувшись. — А теперь предстоит выслушивать домашние разборки с больной головой.

— Ира, я звоню не по этому поводу. Помнишь, о чем мы вчера договорились?

— Нет, — честно призналась Ира. — Для меня недоспать — это хуже, чем… — она задумалась, чтобы привести сравнение пострашнее, — прийти на вечер-гулянку в одинаковом с тобой наряде.

— Спасибо, но это, слава Богу, невозможно, — сухо прокомментировала Маша и вернулась к сути вопроса. — Как ты знаешь, я сегодня после обеда уезжаю с Сашей в Египет на десять дней. Дома у меня остается на хозяйстве кот Тигрис. Его нужно кормить и все прочее. Цветы поливать. Я вначале договаривалась об этом с Зоряной, но вчера вечером она сообщила, что тоже уезжает. Словом, меня подвела… Остаешься только ты, хотя, если честно, у меня все это время будет на душе неспокойно. Ты можешь пообещать, что все будет в порядке: кот не умрет от голода, цветы не завянут, а на квартиру не свалятся стихийные бедствия? Что не будешь там проводить «полномасштабные» пати, от которых соседи сойдут с ума?

— У тебя есть другой выход? — поинтересовалась Ирка, окончательно проснувшись.

— К сожалению, нет, — призналась Машка, но тут в ее голосе зазвучала надежда: — Но может, у Александра есть — у него друзья все такие уравновешенные, как и он сам.

— Машка, не дури! — взвилась Ирка. — Я присмотрю за твоим котом Бегемотом…

— Тигрисом, — поправила Маша.

— Хоть львом! Мне все равно. Ты хочешь отдохнуть — я тоже, от родителей. Достали! Хочется тишины, уединения. Может, изредка с кем-нибудь фужер шампанского… Когда захочу, а не тогда, когда есть возможность. В общем, сваливай спокойно — все будет в полном ажуре, не волнуйся.

— Если бы не безвыходное положение… — вздохнула Машка. — Давай приезжай поскорее — я тебе должна все рассказать, где что.

— Не слышу восторга в твоем голосе… — начала было Ирка, но осеклась. — Да не волнуйся, Машка, — все будет в порядке. Скоро буду. Готовь шампанское за отъезд. До встречи.

— Жду, — Маша вздохнула. — Не позже чем через два часа будь у меня. Я все покажу и расскажу. Выпьем на дорожку шампанского — и гуд-бай. — И повесила трубку.

За дверью послышалось шуршание, она распахнулась, в комнате появились мама со скандальным выражением лица и папа в полосатом халате, с недобритой левой стороной лица.

— Подслушивали! — разозлилась Ирка и сама ринулась в бой.

Взаимные препирательства по силе высвобождаемой энергии походили на морской бой. Мама била бортовыми залпами, громко, но неэффективно, потому что Ира умело лавировала и поражала цели одиночными, но очень точными выстрелами. Папа напоминал собой санитарный корабль: к его помощи то и дело обращались то Ира, то мама, но из-за сильного волнения он держался в стороне. Когда боезапас у мамы закончился, она попросила перемирия. Ира милостиво согласилась, не настаивая на полной капитуляции. После выигранного боя настроение у Иры улучшилось. Она включила музыку в тех децибелах, к каким приучала соседей снизу на протяжении последних двух лет, и стала собираться к Машке.

В результате домашнего столкновения Ира отвоевала себе право пожить в Машиной квартире, но при условии обедать дома и по вечерам звонить. Торжествующая Ира стала собирать вещи для автономного проживания, решив Диме не перезванивать. «С какой стати? Разве я устроила скандал? Ничего, милок, сам через пару дней приползешь на коленях вымаливать прощение».

У Маши было менее радостное настроение: зная не понаслышке, какой у подруги вздорный характер, оставлять ее в своей квартире явно не хотела. Но кот Тигрис!

Летом, после пережитых безумных приключений в Крыму, мама, зная, что все быстро забывается, изобрела своеобразный метод привязывания ее к дому. Она не поверила клятвенным заверениям дочери, что больше такое не повторится, и в переходе купила маленький пушистый комочек тигристой расцветки — темные пятнышки на серо-буром фоне. Теперь Маша была обязана заботиться о подрастающем коте, что ей доставляло немалое удовольствие, особенно когда тот в ночной час пробирался на ее грудь и устраивался там калачиком, даря тепло своего тела, или с деловым видом делал ей лапками «массаж». Хочешь не хочешь, но она должна была его обеспечить разнообразным двух- или трехразовым питанием и гигиеническим песком. Кот оказался педантом, проводил каждую процедуру в строго отведенное время, тут же по-кошачьи наказывая Машу за несоблюдение графика: использовал в качестве туалета туфли, а то и постель. Теперь мама даже в свое отсутствие была абсолютно уверена в соблюдении распорядка дня дочерью: Маша должна была рано утром проснуться в собственной постели, чтобы вовремя накормить кота, и ни в коем случае не прийти домой поздно.

За шесть месяцев кот вырос в настоящего красавца внушительных размеров, вызывающего восхищение, и тут у него проявилась самая отвратительная черта характера — он оказался ревнивцем. К тому времени у Маши завязались серьезные отношения с Александром, которому Тигрис даже давал себя иногда погладить. Но когда Александр остался у нее ночевать и они, полные сил и желаний, стали заниматься любовью, не заботясь ни о собственных голосовых связках, ни о сне и спокойствии соседей за стенкой, Тигрис себя показал. Он с вздыбленной шерстью ворвался в комнату, когда возбужденная Машка кричала в ожидании оргазма под истекающим потом, напружинившимся Александром, и прыгнул тому на спину. В таком состоянии парня могла отвлечь только ужасная боль, разрушившая все удовольствие и заставившая его с диким воплем соскочить с Машки. Минут через пятнадцать объединенными усилиями им удалось выгнать шипящего разъяренного кота за дверь, но спина у Александра оказалась серьезно израненной когтями, и Маше пришлось помучиться, останавливая кровь, обрабатывая раны перекисью водорода, заклеивая их пластырем. Теперь если им приходилось заниматься сексом, то только закрывшись в комнате на замок и стараясь сильно не шуметь. За дверь всегда первой выходила Машка, а за ней Сашка, вооруженный заранее приготовленной шваброй. Тигрис мрачно наблюдал за ним, терпеливо выжидая, когда тот совершит ошибку и представится возможность его атаковать.

Ненависть к Александру Тигрис перенес на весь род мужской, поэтому позволить жить в квартире кому-либо из его друзей мужского рода, обитающих в общежитиях, даже речи не могло быть. К Ирке кот относился нейтрально: она его не замечала — он ее не трогал.

* * *

Желание получить квартиру в полное распоряжение, пусть и на небольшой срок, сделали Иру пунктуальной, и она уложилась в отведенное ей время. Ровно через два часа после разговора с Машей она подошла к девятиэтажному дому на бульваре Давыдова, по-хозяйски набрала код и зашла в подъезд. Она много раз приходила в гости к Машке, но сейчас ее переполняли другие чувства — она шла в свой временный дом, где будет единовластной хозяйкой, пусть и непродолжительное время. Придирчиво осмотрела разрисованную кабину лифта, перед тем как нажать на кнопку шестого этажа.

— Ну наконец ты соизволила появиться! — энергично выпалила Машка, открыв дверь.

Посреди гостиной стояли два громадных чемодана и несколько туго набитых пакетов. Рыжеглазый блондин Саша сидел на диване, тоскливо уставившись на груду вещей, которую ему предстояло тащить в аэропорт, при этом стараясь не выпустить из зоны внимания кота, крутящегося неподалеку.

Квартира у Маши была двухкомнатная, стандартной планировки семидесятых годов. В ней она была прописана с мамой и отчимом, которые сейчас отсутствовали по причине длительной командировки в отдаленные нефтеносные края. Они были геологами.

Маша вкратце проинструктировала Иру и предъявила ей толстого кота Тигриса в шикарной шубке. Кот с чувством превосходства посмотрел на Иру. Во взгляде его томных выразительных глаз, обведенных темными кругами, словно накрашенных, читалось: еще посмотрим, как ты будешь справляться со своими обязанностями. Кот устроился на подоконнике и стал смотреть в окно. Маша выполнила обещание — достала из холодильника «Крымское игристое», и вскоре в тонкостенных фужерах запузырилась ароматная красная жидкость. Через полчаса пришло такси, и Иру оставили одну в квартире с недопитой бутылкой игристого.

Она сразу ощутила одиночество в тишине пустой квартиры, не зная, чем заняться. Резко разрушила тишину, включив телевизор, DVD-плеер, поставив сборник клипов, и настроение начало подниматься, даже попыталась взять Тигриса на руки. Но тот, вспомнив свое тигриное происхождение, страшно зашипел, показал клыки и спрятался под двуспальной кроватью. Несмотря на музыку, несущуюся на полную мощь из колонок, заставляющую все вокруг вибрировать, в квартире Ире стало скучно, но и на улицу не тянуло. Она уменьшила громкость и сделала несколько звонков по телефону, но неудачно. Несмотря на субботу, а может, именно поэтому, все были чем-то заняты, и их планы не смогла изменить одинокая Ира со свободной квартирой. В который раз за последнее время в мыслях возник Дима, требуя от нее толерантности и терпимости, и она засомневалась, кому звонить: Диме — потому что хотелось, или Илье, которому обещала?

Неожиданно раздался звонок городского телефона. Поднимать трубку Ира сначала не собиралась, но, вспомнив полученные инструкции от Маши, встала и подошла к телефону. Хозяин очень приятного баритона поздоровался и захотел пообщаться с Машей. Ира радостно сообщила, что Маша уехала и будет не раньше чем через десять дней. На другом конце линии возникла тишина, и она уже думала повесить трубку, так как предположила, что собеседника разбил апоплексический удар от столь неожиданного и ужасного известия. Но голос вновь возник и, не маскируя тревожных интонаций, поинтересовался, с кем разговаривает — уж не с сестрой ли Маши? Ира чистосердечно призналась, что является ее ближайшей подругой — ближе не бывает, а сестры у Маши нет. По крайней мере, пока.

— А меня зовут Владлен Петрович, очень приятно с вами познакомиться, — сообщил голос. Похоже, мужчина успокоился и взял себя в руки. — Я знакомый Маши по Крыму. Археолог.

Ира вспомнила рассказы Маши о Судаке, о ее безумных приключениях. В них фигурировал какой-то археолог, и Маша, когда упоминала о нем, почему-то краснела.

«Знаем, каковы возможные причины девичьего румянца».

— Мне тоже очень приятно, — отозвалась Ира и чуть было не выпалила: «А чего надо?!» Но вместо этого чинно спросила: — Чем-то могу помочь?

— Можете, — сразу обрадовался голос. — Я сегодня уезжаю за границу, в командировку. В Киеве проездом. Это произошло несколько неожиданно — я буквально из одной командировки в другую. Мои приятели, проживающие в Киеве, оказались в отъезде, Маша, как выяснилось, тоже. А мне надо оставить некоторые вещи, которые могут только помешать в поездке. Не могли бы вы взять на сохранение небольшой пакет, а потом передать его Маше — думаю, у нее не будет возражений?

— Нет проблем, если это не бомба. Желательно встретиться до восемнадцати часов — потом я буду занята.

— Премного благодарен. Я думаю, это произойдет в самое ближайшее время. И вечером вы будете свободны. Если не возражаете, я бы лучше подъехал к вам на квартиру, потому что встречаться, когда мы не знаем друг друга в лицо, весьма проблематично.

Предложение было заманчивым — не надо никуда ехать, но Иру стали одолевать сомнения-подозрения: а вдруг это только повод, чтобы проникнуть в квартиру? Правда, ничего особенно ценного в ней не было, но с другой стороны… Ира замешкалась в принятии решения.

— Наверное, нам лучше встретиться на улице, — сказала она неуверенно.

— Я понимаю ваши сомнения, — заулыбался голос. — Попробую дозвониться до Маши по мобильному телефону, если она еще в зоне связи, — и он отключился.

Ира пошла в кухню, включила электрочайник, намереваясь угоститься кофе, так как нашла только растворимый. Тут ожил мобильный телефон, и это оказалась Машка.

— Ирка! — закричала она. — Я уже в самолете, и надо мной стоит стюардесса с грозным требованием отключить мобильный. Владлен мой друг — окажи ему полное содействие, — все, что он захочет. Пока. Целую. Жди, он скоро будет у тебя.