Она сухо усмехнулась и закрыла глаза.

— Я видела Бредли, — сказала она. — С ним все хорошо, только он, по-моему,опять не отходит от Клея.

— Все будет нормально.

Она легла на бок, лицом ко мне, и погладила по щеке — знак того, что ейхочется любви. Прямота противоречила ее натуре: она жила знаками, намеками иприметами. Я поцеловал ее сначала в губы, потом в крохотного ворона,вытатуированного на плече. Она прижалась ко мне всем телом, даваяпочувствовать каждый свой мускул, натренированный для боя.

После она почти сразу уснула, а я присел на край кровати, чтобы кое-чтонаписать при свете луны. Я обращался к Кири, но вел речь не о тигре, а отом, что испытал в эту ночь, любя ее. Понимаете, я впервые понял, как сильноее люблю, до чего мне хочется разбить ее скорлупу и заставить наконец выйтина свет Божий. Я решил, что мое чувство к Келли не идет с этим ни в какоесравнение и даже не может претендовать на реальность.

Но все эти мысли только лишили меня покоя и испортили настроение, и я такничего толком не записал. Тогда я оделся, взял винтовку и вышел прогуляться.Я брел по колено в снегу без всякой цели. Город затих, зато на стенахканьона поблескивала дюжина костров и доносилось завывание обезьян,оплакивающих своих мертвецов. В следующий снегопад они опять вернутся. Крышидомов были завалены снегом, снег обрамлял все окна, клонил к земле лишенныелистьев ветви деревьев. В этом белом безмолвии мое дыхание звучало резко инеестественно. Я обогнул угол и направился к больнице, сияющей в лунномсвете стальными стенами. Там находилось единственное существо, которому ямог излить душу, единственный, кто выслушает меня и уловит логику в потокемоих слов. Я подошел к двери и вложил ладонь в прямоугольный серебряныйопределитель. Через секунду раздалось шипение, и дверь отворилась. Я шагнулв вестибюль. От стен заструился мягкий свет, и я услышал заданный шепчущимголосом вопрос, требуется ли мне лечение.

— Только немного поговорить, — произнес я.

В комнате пятнадцать на пятнадцать футов почти всю заднюю стену занималэкран. Перед ним стояли три стула из серебристого металла и чего-топенистого. Я плюхнулся на стул и нажал черную кнопку. Экран загорелся, и яувидел Капитана, вернее, Капитаншу. Вообще-то их пол приходится угадывать,потому что все они облачены в одинаковые пурпурные одежды, почти такие жетемные, как их глаза, да и прическа у всех одинаковая. Однако я понял, чтопередо мной женщина, потому что, пока изображение фокусировалось, она сиделачуть боком, и я умудрился заглянуть ей за корсаж. Кожа у нее оказалась цветазимней луны, а щеки до того впалые, что можно было подумать, будто женщиналишена зубов (при этом ей нельзя было отказать в экзотической красоте).Может быть, глаза чуть великоваты для ее лица, на котором на протяжениивсего разговора сохранялось пасмурное, отрешенное выражение.

— Как тебя зовут? — спросил я, как всегда по-детски надеясь, что кому-нибудьиз них однажды надоест вся эта таинственность, и я услышу нормальное имя.

— Капитан Южного Дозора. — Голос был таким тихим, что в нем даже неугадывались какие-либо интонации.

Я рассматривал ее, размышляя, с чего начать, и почему-то решил рассказатьпро тигра.

— Послушай, — начал я, — мне нужно от тебя обещание, что, когда я закончу,ты не убежишь и не сотворишь чего-нибудь с собой.

— Даю слово, — ответила она, немного помявшись.

С них всегда приходится брать такие клятвы, прежде чем рассказывать нечто,насыщенное чувством, иначе они способны наложитьна себя руки; во всяком случае, я всю жизнь только об этом и слышу. Онисчитали себя виноватыми за то, что стряслось с миром — так я, во всякомслучае, тогда думал. А иногда меня посещала мысль, что мы для них все равночто тигры для нас: сильные, полные жизни красавцы, ранящие их самим фактомсвоего существования.

— Ты когда-нибудь видела тигра? — спросил я ее.

— На картинках, — ответила она.

— Нет, близко — так, чтобы до тебя долетал его запах.

Это предположение ее как будто взволновало: она замигала, поджала губы ипокачала головой.

— А я видел: этой ночью, совсем рядом. В каких-то двадцати—двадцати пяти футах.

И я начал расписывать дикую животную красоту, от которой останавливаетсясердце, силу, потрясшую меня, и все, что произошло в результате между мной иКелли. Было видно, что мои слова причиняют ей боль: ее костлявые пальцысжались в кулаки, лицо напряглось; но я не мог остановиться. Мне хотелось еезадеть, заставить почувствовать себя такой же незначительной, никчемной,каким я чувствовал себя в присутствии тигра. Я знал, конечно, что этонесправедливо. Даже если Капитаны несли ответственность за то, как все вмире обернулось, тигры — не их вина; я был уверен, что либо тигры, либо ещекакие-нибудь твари вроде них существовали всегда, чтобы люди не забывали, накаком они свете.

Когда я закончил, она сидела, вся дрожа и откинувшись как можно дальше,словно мои слова стали тараном, вколотившим ее в спинку кресла. Онаоглянулась и, поняв, что помощи ждать неоткуда, опять уставилась на меня.

— Это все? — осведомилась она.

— Зачем вы с нами беседуете? — спросил я после паузы. — Ведь вам это явно нев радость.

— Радость? — Это понятие ее озадачило. — Вы — наша жизнь.

— Как же это получается? Мы не знаем ваших имен, никогда не видим васпо-настоящему...

— Разве все, что имеет важность для жизни, всегда находится рядом?

Я поскреб в затылке. Возразить было нечего. Но мне хотелось увидеть ее вновом свете, понять, какой мир скрывается за этой бледной маской.

— Но нас вам хочется всегда иметь под рукой, не так ли?

— Почему ты так думаешь?

— Такая уж у меня теория.

Она приподняла брови.

— Видишь ли, — объяснил я, — вы заставляете нас жить самым малым, но когдакому-то хочется чего-нибудь новенького, вы разрешаете попробовать, еслитолько замах не слишком велик. Как я понимаю, вы хоть и позволяете намдвигаться вперед, но очень медленно.

Она сузила глаза и промолчала.

— В свое время я со многими из вас говорил, и у меня появилась догадка, чтовы не любите сами себя и не хотите, чтобы мы это замечали — во всякомслучае, пока мы достаточно не окрепнем, чтобы смириться с тем, что выскрываете.

— Предположим, так оно и есть, — сказала она. — Как бы вы тогда к намотносились?

— Наверное, почти так же, как сейчас.

— Как именно?

— По правде говоря, мне нет до вас особого дела. Ведь вы — всего лишь лица сголосом, лишенные подлинной загадочности, в отличие, скажем, от настоящегоБога. Вы — вроде дальней родни, никогда не приезжающей погостить, которуюникто и не ждет на свои семейные сборища.

Подобие улыбки приподняло уголок ее рта. Мне показалось, что ей понравилсяответ — понятия не имею, чем.

— Что ж, — вздохнул я, вставая и берясь за винтовку, — приятно былопоболтать.

— До свидания, Роберт Хиллард, — сказала она.

Меня разозлило, что она знает мое имя, а я ее — нет.

— Почему бы вам не называть себя по именам, черт возьми?

Она снова чуть было не улыбнулась.

— А ты еще утверждаешь, что в нас нет никакой загадки.

Днем я работал в гидропонной оранжерее — длинном низком помещении изсветозвуконепроницаемых панелей и пластмассы. Здание находилось через двеулицы от больницы. Оранжерея была моим увлечением: мне нравилось дышатьздешним густым воздухом, смешивать удобрения, поливать грядки и расхаживатьмежду ними, любуясь зелеными проростками. Здесь я сочинял песенки, напевалих себе под нос и забывал обо всем на свете. Ночи я проводил с Кири. Ейпредстояла дуэль, и она усиленно набиралась того особенного свирепогоспокойствия, которое помогало ей в схватке. Дуэль должна быть не смертельной— от таких забав она отказалась после рождения Бреда, однако и при сражении«до первой крови» можно получить серьезные ранения, а настроена она быласерьезнее некуда. Кири была одной из лучших дуэлянток. Уже много лет она незнала поражений, но теперь, на четвертом десятке, должна была тренироватьсяусиленнее, чем прежде, чтобы оставаться на высоте. Во время тренировок лучшебыло держаться от нее подальше: она не давала мне пикнуть и вообще быласлишком воинственно настроена. Меня несколько раз подмывало заглянуть кФорноффу и проведать Келли, однако я держался. Кири нуждалась во мне, к томуже я знал, что скоро она бросит свои дуэли и будет нуждаться во мне ещебольше. Поэтому всякий раз, когда ей требовалось одиночество, я бралвинтовку и забирался на северную стену каньона с намерением подстрелить паруобезьян. Северная стена выше южной, где обычно скапливались обезьяны, иотрезана от их стойбищ глубокой пропастью, которую мы нашпиговаливзрывчаткой и всяческими ловушками. Обезьян можно как следует разглядеть спротивоположной стороны, только когда они принимаются танцевать вокруг своихкостров, но на таком расстоянии для меткого выстрела требуется везение. Какни странно, смерть соплеменников ничего для них не значила: они не прерывалисвоих танцев.

Однажды я отправился на северную стену с Бредом, долговязым тринадцатилетнимпарнем, походившим на Кири черными волосами и худым ястребиным лицом. Мызасели за камнями, положили винтовки на колени и стали с наслаждениемвдыхать ночной воздух. Погода стала чуть более теплой, небо прояснилось,звезды мерцали с такой силой, что, казалось, вот-вот упадут. Тишина былатакой, что в ушах начинало звенеть. На южной стене горели костры, но обезьянне было видно, поэтому мы с сыном повели беседу о разной всячине.

Вскоре перед кострами появилась целая куча обезьян и запрыгала, как ожившиекуклы из черной бумаги. Мы открыли по ним пальбу, но без видимогорезультата. После очередного выстрела Бреда одна обезьяна шлепнулась,покатилась по земле и исчезла из виду. Я неоднократно наблюдал такие падения— они были частью танца. Однако это было удобной возможностью укрепитьуверенность Бредли в своих силах. Я сгреб его за плечи и крикнул:

— Черт! По-моему, ты попал!

Через три дня Клей Форнофф превратился в Плохого Человека. Все именно этогои ожидали после того как он показал, на что горазд, с Синди Олдред, старшейсестрой Хейзел. Клей умасливал ее и сманивал с собой на равнину; Синди ненужно было особенно долго уговаривать, потому что репутация у нее была нелучше, чем у сестрицы, но даже ей требовалась ласка. От грубого обращенияона заартачилась, и тогда Клей потерял терпение: он поколотил ее, затащил вкусты и там попытался над ней надругаться. На следующий день Синди выдалаего, и он не стал отпираться. Ему грозила серьезная кара, но Синди проявиласнисхождение — возможно, у него имелось против нее какое-то оружие,остановившее занесенную руку: она попросила, чтобы его помиловали, и Клейотделался предупреждением. Это означало, что отныне он будет под строгимнаблюдением, и любая его оплошность неминуемо приведет к изгнанию в пустынюбез шанса на возвращение.

Дело было в полнолуние. Луна превратилась в чудовищный золотой шар,разбухший сверх всякой меры; в ее свете каньон сиял так, словно сампревратился в источник света. Я прогуливался с Бредом и как раз находилсяперед лавкой Форноффа, закрывшейся пару часов назад, когда услыхал внутрикакой-то шум. Лошади, стоявшие поблизости в загоне, взволнованно перебиралиногами. Я велел Бреду оставаться позади и осторожно завернул за угол, державинтовку наготове. Какая-то тень метнулась к загону. Я прицелился и задержалдыхание. Однако прежде чем спустил курок, Бред схватился за ствол.

— Это Клей, — прошептал он.

— С чего ты взял?

— Я его узнал.

— Тем хуже для него: воровать из отцовской лавки! — Я снова поднял винтовку,однако Брел опять отвел ствол, умоляя меня не стрелять.

Тень миновала загон, где лошади, в глазах которых отражался лунный свет, ужебегали по кругу, словно угодили в водоворот.

— Пошли, — позвал я Бреда. — Я не буду стрелять.

Тень прижалась к стене лавки по соседству с загоном. Я толкнул Бреда заугол, прицелился и негромко произнес:

— Не вздумай шелохнуться, Клей Форнофф.

Клей как воды в рот набрал.

— Выйди на свет, чтобы я тебя видел, — приказал я, — не то пристрелю!

Он повиновался. Это был мускулистый светловолосый балбес, лет на пять-шестьстарше Бреда; на нем был овчинный тулуп, приобретенный папашей вУиндброукене. У него были капризные пухлые губы, широко расставленные глазана смазливой физиономии; в руках он держал дробовик и несколько коробочек спатронами. Его длинные волосы развевались на ветру.

— Зачем тебе столько патронов? — спросил я, отступая на середину улицы.

Он не ответил, злобно косясь на Бреда.

— Лучше тебе бросить дробовик, — посоветовал я.

Он швырнул дробовик к моим ногам.

— И патроны. Не кидай, а просто положи.

Когда он подчинился, я подошел ближе и холодно посмотрел на него.

— Если я тебя выдам, — проговорил я, — тебя отправят на запад босым и безодеял. Будешь тут ошиваться, так и сделаю.

Надо отдать ему должное: он взирал на меня без всякого страха.

— Дайте мне лошадь, — попросил он.

Я обдумал просьбу. Я все равно расскажу о случившемся старине Форноффу, а онс радостью отдал бы сыну лошадь.

— Идет, — согласился я. — Валяй. И свою пушку возьми. Так решил бы твойотец. Но учти: если ты снова здесь появишься, я больше не буду с тобойцеремониться. Понятно?

Вместо благодарности он что-то буркнул себе под нос.

Я держал его на мушке, пока он седлал гнедую лошадь. Бред держался встороне, словно не имел к происходящему отношения, и помалкивал.

Клей запрыгнул в седло и натянул поводья, заставив лошадь попятиться. Егоголова была откинута, волосы ворошил ветер, луна светила ему прямо в лицо,зажигая в глазах злобные огоньки. За какую-то секунду я успел представитьсебе, как здорово было бы и мне плюнуть на закон, превратиться в ПлохогоЧеловека и ускакать на запад, к черту на кулички, в надежде, что там что-тода есть... А если нет, то хотя бы во время скитаний пожить дикой, вольнойжизнью. Как тигр. Но Клей все испортил, выкрикнув проклятие в адрес Бреда.Потом развернул лошадь и пустился галопом в западном направлении. Секунда —и он скрылся из виду, оставив после себя лишь морозную пыль на дороге.

У Бреда дрожал подбородок. Одному Богу известно, какая важная часть егожизни унеслась у него на глазах в никуда. Я потрепалего по плечу, но мои мысли уже крутились вокруг приближающегося утра. Мнепредстояла нелегкая задача: сообщить старине Форноффу, что его сынотправился к дьяволу, прихватив дробовик и пару коробок с патронами.

Месяца через два, после того как Клей Форнофф заделался Плохим, я попыталсяпоговорить с Кири о будущем. А точнее, о том, когда она собираетсяотказаться от поединков. На следующий день ей предстояло отправиться, вУиндброукен на очередную дуэль, и я не добился успеха: она не смягчилась, а,наоборот, разозлилась. Мы легли спать врагами; наутро она холодно чмокнуламеня в щеку и помахала рукой из дверей. Я не сердился на нее, но былраздосадован. Я знал, что рано или поздно у нее наступит плохой период,тогда не поздоровится и мне. Видимо, именно из-за разочарования и чувстванависшей опасности я отправился на поиски дальнейших неприятностей.

Во второй половине дня я заглянул к Форноффу купить семян. Хозяин с женойотсутствовали, поручив лавку Келли. Обслуживая покупателей, она не моглаотлучиться на склад за семенами, поэтому я попросил ее прислать мне их прямов гидропонную оранжерею. Она навалилась на прилавок, ее кофточкараспахнулась, демонстрируя содержимое; при каждом движении ее грудивзволнованно колыхались, намекая, что уже вечером я мог бы упиваться ихсладостью.

— Когда они тебе понадобятся? — спросила она.

— Когда угодно, — ответил я. — В любое удобное время.

— Когда нужно-то? — Она сделала ударение на слове «нужно».

— Не очень срочно. К завтрашнему дню.

— Ну, это запросто. — Келли выпрямилась. — До вечера я все равно до них недоберусь, а после работы принесу сама.

— Как хочешь, — отозвался я, делая вид, будто не понял подтекста разговора.Даже выйдя из лавки, я продолжал разыгрывать неведение и гнал прочьнеподобающие мысли.

Главная оранжерея располагалась непосредственно позади больницы; это былодлинное сооружение из жести и пластика, настолько низкое, что его нельзябыло увидеть от моего дома — его загораживала больница, хотя площадьоранжереи составляла двенадцать акров. Там росли помидоры, кукуруза и салат;рядом с кабинетом — комнатушкой с картинками на стенах, столом и кушеткой,на которой я ночевал в отсутствие Кири, — рос виноград. Оранжерея влекла менятишиной; мне нравилось прохаживаться вдоль грядок, проверять питательныйраствор в цистернах, пробовать на спелость помидоры, гладить кукурузу. Здесья чувствовал себя хозяином, это был мой второй дом. Зелень листвы придавалаизумрудный оттенок самому воздуху оранжереи, под ультрафиолетовыми лампамисгущалась тень, приглушенная вибрация генератора походила на ветерок,заставляющий перешептываться растительность. В кабинете я подолгу читал. Втот вечер я сидел, задрав ноги на стол и погрузившись в книгу под названием«Черный сад» — фантазии жителя Уиндброукена насчет того, каким был мирпрежде. Эту книгу я уже пролистывал, причем не один раз, как почти всечитатели в городке. Печатать книги — дорогое удовольствие, и их у нас былонемного. Большинство представляло собой подобие исторических хроник обесчисленных бойнях, предательствах и ужасах, из которых якобы состояло нашепрошлое, но эта книжка оказалась приятным исключением: в ней было многоцветных иллюстраций подземного мира с экзотическими растениями и деревьями,укромными тропинками, таинственными пространствами, раскинувшимисянеизвестно в какую даль, темной пещерой с черными кустами и потайнымидверями, через которые можно проникнуть в золотые комнатки, где жителиподземелья познавали бесчисленные услады. Само стремление к наслаждениям, помнению автора, было предосудительным, но книга все равно сильно выигрывалапо сравнению с описаниями кровопролитий и массовых пыток, которыми былинасыщены все прочие произведения. Я листал ее, раздумывая, есть ли вавторском вымысле хотя бы крупица правды, и в который раз восторгаясьподробностью иллюстраций, когда в двери кабинета появилась голова Келли.

— Смотри-ка, какой уют! — воскликнула она, войдя и оглядевшись. — Я оставиласемена у входа. — Ее взгляд упал на кушетку. — Выходит, ты вырыл себе вторуюберлогу?

— Вроде того. — Я захлопнул книгу, посмотрел на гостью и, не в силах усидетьна месте, вскочил. — Пойду кое-что проверю.

В оранжерее я нажал несколько кнопок на стене, хотя в этом не было никакойнужды. Но Келли вышла за мной следом и стала порхать между грядками, задаваявопросы про цистерны и трубки и ласково прикасаясь к листочкам. Разглядываяее, я убедился, насколько привлекательной и невинной она выглядит в зеленойполутьме моего сада, и понял, что выбора у меня нет. В последнее время онакак будто не занимала мои мысли, однако подспудно все времяоставалась со мной, и как только в моих каждодневных заботах, связанных сКири и Бредом, намечался просвет, его тотчас занимала Келли. Пройдясь помоему царству, она оглянулась и с важным видом взялась за верхнюю пуговицусвоей кофточки. Я знал, что она ждет от меня каких-нибудь слов или действий,и чувствовал себя неуклюжим и неопытным, словно вернулся в возраст Бреда.Келли оперлась о цистерну и вздохнула, сразу разрядив обстановку.

— У тебя озабоченный вид, — произнесла она. — Уж не из-за меня ли?

Я не мог этого отрицать.

— Да, — ответил я, чем, видимо, отмел свое и ее беспокойство. Это еще большеменя обеспокоило. — И еще из-за Кири. Не знаю...

— Ты чувствуешь себя виноватым, — поставила она диагноз и опустила голову. —Я тоже. — Она подняла глаза. — Сама не знаю, что творится... Но чем мнехуже, — она вспыхнула и чуть было не отвернулась, — тем больше я хочу тебя.— Она опять вздохнула. — Возможно, нам обоим это не нужно? Пускай каждыйпродолжает идти своей дорогой.

Я собирался сказать: «Возможно», но вырвалось у меня совсем другое:

— Не знаю насчет тебя, но у меня бы не получилось.

— Еще как получилось бы, — расстроено пробормотала она. — И у тебя, и у меня.

Я знал, что ее слова — не игра, но одновременно в них слышался вызов: онаподбивала меня на деле доказать серьезность моего признания, силу моегопорыва. Я послушно подошел к ней и, обняв за талию, почувствовал, что онався дрожит. Она подняла голову и посмотрела мне в глаза, и мне ничего неосталось, кроме как поцеловать ее.