– Ложись! – кричу пилоту. – Ложись, черт бы тебя побрал!

Пилот мечется, роняет свой пистолет, руки его шарят по земле в поисках оружия, но уже поздно. С десяток пуль прошили его. Он орет:

– Я не хочу умирать, спасите! Я не хочу… Мы знаем, что сейчас с неба ударят вертолеты прикрытия. Но куда они подевались? Патронов становится все меньше. Пулемет Алексея умолкает. Душманы поднимаются в атаку. Теперь я лежа вижу их головы. На каждую голову по одному патрону. Затвор глухо лязгает. Выстрела нет. Передергиваю ручку затвора. Из патронника ничего не выскакивает. Отсоединяю магазин, он пуст. Алексей выстреливает еще пару патронов. Все.

И вот слышится рокот моторов. Вертолеты стреляют ракетами издалека, оранжевые вспышки ослепляют глаза. Скат заволакивает дымом, до меня долетают обломки разорванных камней.

С неба спускается вертолет. Упругие струи воздуха полощут шлейф дыма от покореженного падением сбитого вертолета.

– Алексей! – кричу я. Может, он ранен?

Перекатываюсь по земле к укрытию Алексея. Его там нет. Он неожиданно выныривает из желтого дыма, таща в руках по автомату. Зубы его блестят, он улыбается. Он – дьявол. Он – не человек!

Душманы залегли, отошли, ведут беспорядочный огонь. Пули шлепают по боковой стенке вертолета. Штурмовики заходят на вторую атаку. Оглушительные взрывы разносят на многие сотни метров щебень. Мы вскакиваем в вертолет, который беспрепятственно набирает высоту, но заходит в атаку, чтобы использовать боекомплект. Летчику отлично видно, куда стрелять.

Алексея нельзя удержать. Он все еще в бою, он еще не настрелялся. Мне хочется его ударить, он отвратителен, я его ненавижу в этот момент. Ему во что бы то ни стало необходимо израсходовать все патроны до единого. Ему кажется, что каждый патрон – это убитый душман. Он клокочет ненавистью. Я бы без содрогания задушил Алексея в такие минуты.

Вертолет набирает высоту, все выше и выше уходит в голубую высоту.

Мы еще не успели как следует отойти от операции, как нас вызвало командование и показало советские газеты.

Я не знаю, кто сфотографировал трупы женщин и детей в пещере, может, это сделали спецы из другой группы. На газетных снимках я видел именно то, что сотворили мы с Алексеем.

Текст к снимкам был еще более ужасен. «Вот что делают душманы с мирным гражданским населением, которое отказывается сотрудничать с бандформированиями. О преступных деяниях моджахедов знает весь мир».

Алексей сохранил на память ту газету. Зачем она ему?

Я рассматриваю горы в иллюминаторе. Прежде чем совершить посадку, наш ИЛ-76 еще долго будет кружить над долиной, теряя высоту. Долина огромная, сверху она кажется вполне мирной. Поля, кишлаки, змейки дорог. Когда-то здесь проходил великий шелковый путь. До XVIII столетия здесь обитали разрозненные племена. До сих пор жители этих мест так и не вышли из племенной разобщенности. Здесь нет цивилизации. Неужели цивилизация – это Запад? Или Советский Союз? Почему тогда они, Запад и Союз, Россия, враждуют? Ведь можно объединиться и безо всякого соперничества приступить к цивилизации полудиких народов.

Или прав Ленин, который доказывает, что во всем мире идет борьба за сферы влияния, за рынки сбыта. Тогда Советский Союз – обыкновенная империалистическая держава, которая мертвой хваткой цепляется за свой кусок в мировом пироге. Взять, к примеру, Вьетнам, Корею, Анголу, Кубу…

А, черт с ней, с политикой, не мое это дело.

Самолет все еще кружит, теперь долина расширилась, разрослась, на ленточках дорог видны медленно движущиеся автомашины. Я вздыхаю, потягиваюсь и жду, когда же, наконец, крылатая громадина заложит вираж и пойдет на посадку.

А в Ташкенте, откуда вылетели, солнечно и тепло. Это еще вроде бы Родина, Союз, но чувствуется близость страны, в которой идет кровавая война.

Из Кабула снова перелет. Опять на юг. Опять горы, опять их недоступные белоснежные вершины. Приземление. Я бы не удивился, если бы меня сразу повели на следующий самолет. Но меня повели в штаб батальона, который находился недалеко от аэродрома. Подразделение было спецназовское. В сборном бараке, в отгороженном углу меня встретил командир батальона в чине подполковника, а также полковник и генерал. Было видно сразу, эти люди из тех, кто не страдает многословием.

– Капитан, ты встречался с этими людьми? – спросил комбат, указывая глазами на старших по званию.

– Нет, товарищ подполковник.

– Со мной ты встречался, и с ними тоже должен был встречаться…

– Никак нет, товарищ подполковник, – ответил я. Это была правда, мне никогда не приходилось раньше встречать ни генерала, ни полковника.

– Ты много работал самостоятельно, капитан, – скорее подтвердил, чем спросил комбат.

– Так точно.

– У тебя прекрасная характеристика по работе в последней операции «Караван»…

– Я не вправе обсуждать эту операцию, товарищ подполковник, – ответил я уклончиво.

– Но разве вы не работали над уничтожением, скажем так – деклассированных элементов? – недоумевал комбат.

– Нет, товарищ подполковник, – стоял я на своем.

– Я вижу, капитан, вы готовы к любым испытаниям ради торжества справедливости? – неожиданно вмешался в разговор генерал. Он был подозрительно молодым, этот генерал. В войсках подобного рода звания за провернутые делишки иногда получают отнюдь не их исполнители. В частях спецназа, то есть частях специального назначения воздушно-десантных войск Министерства обороны СССР за красивые глазки очередные звания не дают. Особенно таким «неграм» как я.

– Товарищ генерал, я оказывал помощь афганским подразделениям царандоя и госбезопасности, но это все, что я могу вам доложить, – ответил я генералу, сделав пол-оборота в его сторону.

– Может, мы с вами пообедаем и поговорим за столом, – вдруг предложил генерал. – Я уверен, вам понравится моя, так сказать, кухня.

Мы прошли за перегородку, где стоял стол, накрытый на целое отделение. По крайней мере, там было столько водки.

– Как вы себя чувствуете после перелета? Нормально? Готовы к работе? – генерал становился учтивым до приторности.

– Да, нормально. Вполне здоров, – заверил его я.

Пока мне было понятно только одно: цель своего задания я услышу здесь, за этим столом, под крабы и водку. Генерал пошутил: «Капитан, не знаю, как вы относитесь к этим крабам, но если вы примете их за раков, то водка сойдет за виски».

Плосковатая шутка.

Обед подходил к концу, и мы приступили к тому, ради чего я здесь оказался.

– Капитан, вы слышали про полковника Бруцкого? – начал генерал.

У меня екнуло сердце.

– Да, я слышал эту фамилию, – ответил я. – Это офицер спецназа, плененный противником.

– Пожалуйста, поставьте пленку, пусть капитан послушает, – обратился генерал к своему полковнику.

Голос Бруцкого на пленке прослушивался слабо. Это был радиоперехват, сделанный во время сильных помех: «Я наблюдаю за пиявкой, которая насосалась крови и ползет по лезвию отточенного ножа… Это мой сон, это кошмар, который меня мучает. Пиявка толста, как чернильная авторучка, она раздулась, соскальзывает, снова ползет, сжимаясь в тугих кольцах. Почему она не лопается от соприкосновения с лезвием ножа? Почему ее не разорвет от выпитой крови? Она выживет…

Мне приказали пить кровь, приказали убивать их, сжигать, палить, деревню за деревней, армию за армией. А меня называют убийцей. Как же это называется, когда убийца обвиняет убийцу в убийстве? Это ложь, мы не можем быть милосердными к тем, кто лжет…

Воины ограниченного контингента советских войск в Республике Афганистан! Призываю вас…»

– Дальше известно что, выключай, – обратился к полковнику генерал. Полковник выключил Магнитофон. Я вопросительно посмотрел на генерала. Он не спеша продолжил рассказ:

– Бруцкий действительно был одним из выдающихся офицеров нашей армии. Блестящий стратег, замечательный во всех отношениях. Это был политически грамотный, к тому же, весьма человеколюбивый, с чувством юмора солдат. Но понимаете, эти перегрузки… Вьетнам, потом Ангола. После этого… его идеи, скорее методы, стали просто неразумными. Да, неразумными, – генерал помолчал, затем продолжил:

– Он сейчас южнее Логара, движется в Пакистан. Создал какую-то свою армию. Там ему поклоняются, его восхваляют, боготворят. Ему молятся, как Богу. Там выполняют все его приказы, какими бы нелепыми они ни были.

Я молча слушал. Генерал прервался, прошелся по маленькой комнате.

– И у меня есть что вам сказать. Неприятное, – продолжил он. – Полковника Бруцкого должны были арестовать за убийство.

– Я не совсем понимаю, кого он убил? – спросил я.

– Бруцкий приказал казнить нескольких офицеров из роты Министерства внутренних дел и безопасности ДРА. Он решил это сделать сам, собственными руками, – пояснил генерал. – Видите ли, в этой войне бывает такая неразбериха: идеалы, мораль, практическая военная необходимость – все это перемешивается, – пустился в долгие рассуждения генерал. – Но после всего, что тут видишь, понимаете, – тебя окружают не совсем цивилизованные люди, тут убийства, кровь – можно и солдату стать Богом. Многое возомнить. Дело в том, что в каждом человеке, душе его существует определенное противоречие между рациональным и иррациональным, между добром и злом. И добро совсем не всегда преобладает над злом. Иногда темная сторона души торжествует над тем, что Толстой назвал… – Здесь генерал умолк, подумав, что обращение к Толстому в данном случае будет не совсем уместным. Сделав передышку, он заговорил опять:

– Каждый человек в своей жизни переживает определенный кризис, есть переломные моменты у меня, у вас, у всех. Леонид Бруцкий дошел до своих. Очевидно, он сошел с ума.

– Да, товарищ генерал, да. Действительно рехнулся. Да, он явно сумасшедший, – высказал я свое мнение.

– Кроме всего прочего, товарищ Язубец, – заговорил до того молчавший полковник, который по возрасту был явно старше генерала, – кроме всего прочего, вы прекрасно понимаете, что в Афганистане наших войск постоянно находится около двухсот тысяч… Представьте себе, что через эту кровавую мясорубку уже прошло более миллиона человек, так как части постоянно обновляются. Что они занесут в Союз? И денег истрачено не менее семидесяти миллиардов рублей. Погибло наших ребят тысяч двадцать. Зачем прибавлять к этим двадцати тысячам еще около двух сотен?!

– Ваше задание заключается в том, – приступил к главному генерал, и тон его голоса стал резким и неприятным, – чтобы методом «предварительного вхождения в доверие» попытаться нейтрализовать полковника Бруцкого любыми средствами. Его командованию должен быть положен конец.

– Как вы понимаете, капитан, – вступил в разговор полковник, – это задание официально нигде не фиксируется. Оно не существует и никогда не будет упоминаться. Вам необходимо связаться с силами полковника Бруцкого, проникнуть в эти силы, разузнать все, что возможно, любыми средствами приблизиться к полковнику и положить конец его командованию.

– Положить конец… полковнику? – невозмутимо уточнил я.

– Да, – уже несколько раздраженно, однако твердо и однозначно сказал генерал. – Он там действует, не сдерживая себя ни в чем, попирая всевозможные человеческие нормы. Но он по-прежнему командует. Вы должны его уничтожить. Уничтожить со всей осторожностью, но без колебаний.

– Да, товарищ генерал, – ответил я.

– Чем быстрее вы это сделаете, тем лучше, – опять я услышал голос полковника. – Если мировая пресса пронюхает, что у нас тут завелся новый Власов, не сдобровать ни мне, ни товарищу генералу, ни вам… – в голосе полковника слышался явный металл. Я страшно не люблю таких методов. Не меня же им запугивать!

– Ну-ну, – шутливо помахал пальцем генерал полковнику, понимая тонкость ситуации.

И вот я отправляюсь в худшее на земле место, но тогда я этого не знал. Туда не надо ехать много недель по горным тропам, туда можно попасть за несколько часов лёту на «вертушке», свалиться с парашютом прямо им на голову, они поставят тебя к скале и долго будут мучить, выпытывая цель «визита».

Да, это было не случайно, что меня выбрали гробовщиком полковника Бруцкого. И вообще, мое возвращение в Афганистан не случайность.

Вскоре после разговора с начальством мне довелось выполнять своеобразное «промежуточное» задание, о котором я уже писал, начав этим первую тетрадку моего дневника. После резни, которую мы были вынуждены устроить в разбомбленном кишлаке якобы для сокрытия следов, я действительно не мог смотреть ребятам в глаза. И уже после того, как «вертушки» доставили нас обратно на базу, командир батальона снова вызвал меня, и теперь уже без генерала и полковника, которые улетели в Кабул, сказал, чтобы я выбрал из только что вернувшейся спецгруппы пару-другую ребят для сопровождения.

Теперь я понимаю, зачем был устроен этот бал-маскарад. Но это война. Я ведь вернулся сюда не случайно.

Мои мысли теперь неотступно кружились вокруг личности полковника Леонида Бруцкого. Похоже, мне становилось ясным, почему выбрали именно меня. Достаточно было знать, что фамилия полковника Бруцкий, а не Сидоров или Петров.

У нас на Полесье, в южной Беларуси много Бруцких. Наверное, рассказать историю полковника с такой фамилией, не рассказав мою, невозможно. Если его история, это исповедь, то моя история – тоже исповедь. Сколько людей я уже убил?.. Я не знаю точно. Знаю только, что тех четверых я убил. Да. Они стояли очень близко, достаточно близко, чтобы забрызгать меня своей кровью. Меня не мучит раскаяние. Я солдат. Но на этот раз мне поручено убить офицера советской армии, старшего по званию, земляка.

По идее, я не должен был ощущать никакой разницы. Но только по идее. Обвинить человека в убийстве здесь, в этих черных горах… Это такая глупость. Я взялся за это задание. А что мне оставалось?

Если бы полковник Бруцкий был полковником Ивановым, может, я вообще ничего сейчас бы не думал, но жертва была именно Бруцким, тем самым, с которым мне в свое время приходилось встречаться.

Это был мимолетный разговор, основанный на знании географии родных мест. Бруцкий тогда был еще в чине майора. Он сам пришел в отделение там, в Ферудахе, в учебке, и спросил Язубца, то есть меня. Узнав название моего городка, неизвестно для чего рассказал историю, которая произошла в нашей местности в сорок первом году. Суть этой истории заключалась в том, что местные жители, которые остались в оккупированной зоне, не имели особых причин воевать за советскую власть.

И вот откуда ни возьмись появился в тамошних местах один человек, советский политработник. (Я передаю рассказ полковника Бруцкого, стараясь сохранить стиль его умения передавать особенности настроения). Ходит по деревням, то да сё, «партизанку», мол, надо устраивать. К одному парню в доверие вошел, к другому подкатился. С третьим выпил, задушевность изобразил. И собирает их всех троих и предлагает устроить партизанскую засаду. И устроили. Трое парней лежали в камышах, а этот из-за дуба и ляснул немца на мотоцикле. Немцы приехали на машине, окружили деревню, вывели семерых и спросили: «Кто стрелять зольдат немецкий армия?»

Молчат крестьяне.

«Кто стрелять зольдат немецкий армия?»

Молчат крестьяне, а те парни знают кто «стрелять», но молчат. И убили германцы семерых полешуков, положили мертвыми на ярко-желтом песочке, и заголосили семь вдов, и заплакало множество деток-сирот. А политработник, знай себе, похаживает по деревне, вынюхивает настроения, скоро можно и партизанский отряд сколотить, зная мстительное настроение местного населения против германского кровожадного оккупанта.

И тут работничка позвали в хату. Вроде сабантуй у них там, пир, словом, сборище. И стол отличный накрыт, и к столу. И людей насобиралось молодых, способных и по-пластунски, и оружие войсковое поднять. И начал в открытую, фашизм, гитлеризм, смерть односельчан. Молодые люди кивают в знак одобрения его речам. И видит агитатор, что несут ему большой медный таз. Приносят и с улыбкой мостят между ног политработнику. Он недоумевает, не понимает ничего – Полесье ведь, чушь, дичь, болото. Может, думает, обряд какой. А в это время с другой стороны стола парень из тех троих сагитированных подходит, берет прямо со стола пиршественного нож, которым только что резали хлеб, и вдруг хватает политработника за волосы и сквизь-сквизь ножом этим по горлу, как барану, и к медному тазу наклонил, чтобы кровь стекала, пол свежевыдраенный не запачкала. Агитатор, конечно, сначала рванулся, но его схватили десятки рук, чтобы тот, с ножом, горло перепилил. Молодые от ужаса блюют под стол, один и в обморок свалился, а немолодые стоят и приговаривают:

– Вот так. Семерых ты положил, москаль проклятый, вот тебе расчет.

А кровь – сгустками плюх-плюх в медницу, то есть в медный тазик, в котором хозяйка варенье варила.

Таз этот выбросили, но потом один дед подобрал – под гвозди. «И для истории!» – добавлял всякий раз, когда кто-нибудь из односельчан узнавал посудину. А еще говорят, что белорусы тихие и мирные. В тихом болоте, как известно, черти водятся.

После этого рассказа я прошелся с майором Бруцким.

– Политработника закопали за селом, а после войны приехала женщина, попросила указать могилу. Раскопали, и узнала она своего мужа.

На том мы и расстались. Я не стал говорить, что слышал об этой истории, правда в несколько другом варианте. Не стал говорить также о том, что деревня та – Бруцки, и каждый второй в нем – Бруцкий.

Мне ничего не оставалось, как согласиться выполнять порученное мне задание. Неужели я смог бы мотивировать отказ подобными бреднями?

Но я действительно не знал, что буду делать, когда я увижу Бруцкого, когда найду его.

Припоминаю разговоры в отделении, когда я пришел после того, как проводил майора. Большинство недоумевало, зачем им рассказали такое. Один даже прямо заявил, что подобное непозволительно и обо всем следует рассказать особисту.

Тут уж пришлось поработать мне, чтобы хоть как-то сгладить нехорошее впечатление о земляке. Я говорил о психологической устойчивости, выработке хладнокровия и еще о чем-то, но рассказ Бруцкого прочно засел в голове.

В десантники я попал, когда мне было почти девятнадцать лет. Ничто до этого не указывало на то, что я стану воякой, профессиональным убийцей, просто солдатом, офицером.

На юге Беларуси, в Полесье, где я вырос в маленьком городке, военных не было. Один только раз помню, когда на поле нашли неразорвавшийся снаряд, откуда-то издалека приезжал бронетранспортер с открытым верхом. В него насыпали кучу песка и бережно уложили снаряд. Отец работал в военкомате, поэтому саперы пришли к нам пообедать. Солдатский паек отдали мне. На всю жизнь остался в памяти изумительный вкус солдатской галеты из сухого пайка.

Отец действительно ориентировал меня на военную службу. По крайней мере, регулярно занимался моим физическим воспитанием. Турник был моей стихией. Но больше всего от сверстников я отличался, конечно же, не силой и не здоровьем. Не зря меня сразу же втянули в комсомол, и я возглавил комсомольскую организацию школы. Нельзя сказать, чтобы мне это особенно нравилось, приходилось втягивать в комсомол других, не по каким-то идейным принципам, а силой своего авторитета.

Почему я такой вырос? В доме царила военная дисциплина власти и порядка. Существовали определенные правила. Одни из них – жесткие, другие – расплывчатые, меняющиеся. Были выработаны строгие нормы поведения, строгий распорядок. Некоторым нормам поведения я не могу найти объяснения. Мне не объясняли, почему этого делать нельзя. Просто говорили – этого делать нельзя. Я, конечно, нарушал правила, но сознание того, что есть правила и что я их нарушитель, еще больше узаконивало их. Мои родители так и не поняли, почему я бросил комсомол. Может, это был вызов? Уже тогда я понимал, что отсутствие красной корочки с шестью орденами будет мешать продвигаться в жизни. Но уже тогда я прекрасно понял, что твердость бицепса всегда более веский аргумент, чем общественное положение.

Отец настоял, чтобы я поступал в командное училище. Но при сдаче экзаменов я сбежал оттуда, поскольку поступавших три раза на день кормили манной кашей и синими яйцами.

Отец устроил меня в ДОСААФ, и до армии я практически научился многому: мотодело, водолазные курсы, радиомоделирование. Словом, когда попал в десантники, и после первого года службы мне захотелось уйти, подал документы на поступление в военное училище.

Но меня перехватили.

Наши спецгруппы возили по всему Советскому Союзу. Изучались теоретически и практически десятки дисциплин: топография, тактика, фотография, отпечатки пальцев, планирование операций, шифровальное дело, агентурная связь, разведывательная сеть, методы допроса, организация партизанских отрядов, психологическая война и т. д.

Основную подготовку я проходил в Ферудахе, в учебке частей спецназа воздушно-десантных войск. Но уже тогда наши практические занятия планировались так, что основное время мы проводили в горах.

…Мы бежим. Весь район – сплошные подъемы и спуски… Никто не бегает столько времени без перерыва. Я весь мокрый от пота, мои ботинки кажутся мне свинцовыми ботинками водолаза, часы на руке весят, наверное, не менее двух килограммов…

Мы бежим. Из горла вырывается храп. Я безуспешно пытаюсь снабдить свои истощенные легкие воздухом. Руки поднимать я уже не в состоянии. Мы бежим. Ноги как будто не мои. Все вокруг в тумане. То впереди нас, то позади раздается зычный знакомый голос, требующий не нарушать строй, не сбиваться с ноги, не отставать… Как это он успевает и кричать, и дышать? Мы бежим. В животе у меня спазмы. Я спотыкаюсь. В голове все перепуталось…Надо во что бы то ни стало дышать… дышать… Спина в мокрой гимнастерке впереди меня неожиданно останавливается, и я натыкаюсь на нее. Мне повезло. Бег закончился.

Ноги словно резиновые. До машины, которая ждет нас, добираюсь с трудом. На то, чтобы отдышаться, уходит пять минут. Кто-то говорит, что мы пробежали двенадцать километров. Двенадцать километров! Только сознание того, что если я сейчас обольюсь холодной водой из-под крана, то не смогу больше шевельнуться вообще, заставляет меня подняться с земли.

«Неплохая идея, – подумал я, – проводить такие физические тренировки до восхода солнца, пока еще сравнительно прохладно».