— Можно зайти куда-нибудь выпить.

Эви открыла кошелек, заглянула. Я ее успокоил. Я уже получил деньги за следующий семестр. Я был богач, притом не постигший покуда банальной истины, что те же деньги не потратишь дважды. Мы двинулись вместе в «Корону». Я придержал для Эви дверь, и она захлопнулась с тугим стуком, отрезав нас от ярмарочного гама. Тут не было запахов снеди, смазки и пота, вспышек, мигания ламп. И хозяйничал добропорядочный, тусклый, но всепроникающий дух линолеума и пыли. По псевдоручной работы ковру мы прошли во второй зал и уселись у стойки на высоких лакированных табуретах. Миссис Минайвер, скрючившись, уронив на стойку руки, разглядывала смутный вид Эдинбургского замка. Моментально раскрюченная порывом профессионального гостеприимства, она выдала Эви ее виски с содовой, бледное пиво мне и скрючилась вновь. Я огляделся. Последний раз я был в «Короне» тогда, почти два года назад, с мистером де Трейси — памятный случай. Сейчас четверо членов муниципалитета, зажав креслами низенький столик в дальнем углу, что-то обсуждали по поводу предстоящего заседания. В другом углу молчала, уныло созерцая свои стаканы, какая-то пара.

— Ну, давай, Олли!

— Поехали.

Один из членов муниципалитета медленно прошаркал в мужскую уборную.

Да, прыщик действительно назревал. Я теребил его в долгом молчании.

Член муниципалитета медленно пришаркал обратно. Минуя миссис Минайвер, что-то бормотнул касающееся погоды. Она с бодрым смехом раскрючилась и скрючилась вновь.

Эви схватила и залпом осушила стакан.

— Еще, пожалуйста, миссис Минайвер!

— Стой, Эви, — давай я...

— Нет.

Пришаркавший из уборной откинулся в кресле, ладонь рупором к уху.

— А? Громче, Джим!

— ... Пока мы не упустили контракт!

— А-а. Да.

Эви уперла подбородок в ладони, тряхнула гривой, повернулась ко мне.

— А неплохо мы жили, да, Олли?

Я механически хохотнул. Эви выпила еще виски с содовой и сказала, как бы набравшись храбрости:

— Да. Неплохо. Хорошо жили. И теперь вот... Как вспомнишь...

Я допил свое бледное пиво и оглядел ножки Эви в чулках. Очень ничего себе ножки. Я протянул пустой стакан миссис Минайвер, она мне опять налила. Бледное пиво было очень ничего себе.

Эви продолжала:

— Все же, кто вместе рос — мальчишки, девчонки...

И послала в мою сторону луч — лукавый и томный одновременно. Я засмеялся и хлебнул как следует бледного пламени. Я тоже кое-что вспомнил и зябко почувствовал, что нельзя пускать события на самотек.

— А Роберт, Эви! Про Роберта не забудь.

Томность утонула в лукавстве.

— Бобби! Моя первая любовь!

Я хлебнул еще, вспомнил малолитражку мисс Долиш и поперхнулся.

— Еще, миссис Минайвер, пожалуйста!

— И мне.

Эви примолкла, глядясь в зеркало за стойкой. Она была очень ничего себе.

— Во вторник.

— Что, Эви?

— Во вторник уезжаю. — Искоса сверкнула на меня улыбкой. — Пока что — передышка. — Схватила стакан, опрокинула. — Еще, пожалуйста!

— Поехали!

— Сперва надо кой-кого повидать, конечно.

— Тебе?! Кого это?

Меня осенила блистательная идея. Я осклабился.

— Кстати, а как Фредди Уилмот?

Эви некоторое время молчала, глядя в стакан. Потом выпила, поставила стакан со стуком.

— Я только из Швейцарии, с боссом своим туда ездила.

Я сверхзначительно осклабился.

— Ну а этот — как?

— Патрик — лапочка. Все говорят. Я его обожаю.

Она вдруг захихикала. Десять секунд — и куда подевалось томное лукавство. Передо мной сидел бесенок. Эви Старого моста.

— Он — все отдать, да мало. Ну прям замечательный!

Высокий табурет качнулся, она уцепилась за стойку.

— Поехали!

— Вздрогнем!

— Пошли заглянем к твоим родителям.

— Ты это брось, Эви.

— Или к доктору Джонсу. Вот мужчина! Надо к ним заглянуть.

— Не думаю.

— Оно и понятно, что в Стилборне столько баров. А то как бы... Жалко, тут Патрика нет. Еще, пожалуйста!

— Прям замечательного.

Эви хихикнула громко.

— Он в постели замечательный. Все говорят.

Разгоряченный жидким бледным пламенем, я не мог уступить ей пальму первенства в нашем состязании остроумии.

— А на самом деле?

Но я, оказывается, плохо знал Эви.

— И на самом деле, — сказала она. — Получше тебя будет.

Урчанье беседы смолкло в углу. Все стихло. Я привстал с табурета и сделал несколько нелепых па возле стойки.

— Мы в постели никогда не лежали, — сказал я с хохотом, естественным, как дерматин. — Никогда! Ты это брось, Эви!

— В постели никогда не лежали, — подхватила она, кивая. — И без постели позже полвосьмого никогда. Ни разу, ни-ни! Ну, давай!

Я с хохотом поднял стакан. И совершил свою грубейшую стилборнскую ошибку.

— Опрокинули — жопки вверх!

Эви — очень осторожно — поставила на стойку пустой стакан. Заглянула в него, будто ожидала увидеть там муху или что похуже. Мрачная пара, обменявшись кивками, быстро поднялась и удалилась без единого слова. Эви подняла было руку, будто хотела откинуть волосы, но опять уронила. Посмотрела на меня искоса через стойку, оглядела молчащий бар, глянула сквозь стены на город. Выступила кривая усмешка.

— Все началось, — сказала Эви, — когда ты меня ссильничал.

В ушах у меня невыносимо звенело. Все было как в страшном сне. Что тут можно сказать? Простое, решительное, неопровержимое? В самом деле — что я сделал — мы сделали? Четверо членов муниципалитета встали как один и направились к двери мимо раскрючившейся и скрючившейся миссис Минайвер.

— Наверху, на горе, — пояснила Эви громко и обстоятельно. — В зарослях!

— Не правда!

— Добром бы я ни в жисть, — сказала Эви. — Я тебя не хотела. Мне всего пятнадцать было.

Дверь захлопнулась. Мы были одни. Снова меня подхватило теченье Стилборна, но на сей раз не шепоток-хохоток. Воды взревели над самой моей головой. Я бухнул стакан, бросился вон и встал под газовым фонарем на углу ратуши. Эви с хохотом встала рядом. Я еле сдерживался, чтоб не вцепиться ей в горло руками.

— Олли, лапочка!

— Уделала меня, да? Хорошо уделала!

— А то.

— И себя уделала.

Она хихикнула.

— Чего? Сразу обоих?

— Только и умеешь, что смеяться, смеяться, смеяться и...

— Крошка Одри. Вот я кто [11].

И качнулась ко мне, лучась. Но молодая луна и газовые фонари — вот и все, что ее освещало. Белая как мертвец, глаза и рот черные, как лакрица.

— А пошла ты знаешь куда!

Она на мгновенье застыла. Потом стала серьезно кивать.

— А-а, — сказала. — Так. Хорошо.

Повернулась, пошла, все кивая, остановилась. Повернула обратно.

— Олли!

— Что?

— Ты уж прости. Только...

— Опоздала немного

И сразу, вдруг, она опять стала прачкой, голова выдвинута вперед, сжаты кулачки.

— Ты! Станешь ты когда взрослым, нет? Это место. Ты. Ты и мамка твоя, папка твой. Вы для нас благородные чересчур, да? У вас ванная. «Я еду в Оксфорд!» А про... про тараканов слыхал, и...? Нет? Ладно! Во вторник. И ноги моей больше... Ни за что! Так что болтай себе, смейся. Ясно? Болтай и смейся!

— Черт! Про что мне болтать?

— Болтай-болтай.

— Да про что?

Она с ненавистью выдохнула мне в лицо:

— Про нас с папкой.

Повернулась и нестойко двинулась через Площадь. Только после эркера мисс Долиш снова овладела походкой. Я стоял, смятенный, пристыженный, впервые, несмотря на злость, по-иному увидев Эви в ее ежечасной битве за опрятность и красоту. Будто этот объект разочарованья и страсти вдруг принял атрибуты личности, а не вещи. Будто я — будто мы — могли бы заняться чем-то, музыкой например, вместо неотвратимых, неизбежных сражений. Чувство это было так сильно, несмотря на мою ярость, что я крикнул пустой Площади:

— Эви!

Она опять ровно переступала ножками. И поскольку из-за шума ярмарки она могла не услышать меня, секунду меня подмывало броситься за нею, аж в темную пасть Бакалейного тупика. Но я увидел, как засветилось папино окно, как мамина тень прошла по занавескам. И еще я увидел — или мне показалось — взгляд Эви и взмах расслабленной пятерни над левым плечом. И она ушла. Я потерянно поплелся домой — думать про эту неоткрытую личность и про странную ее оговорку.

II