Когда падает особенно большой камень, планета сбивается со своего пути и раньше или позже приближается к какому-то из солнц. Наступает оттепель, тают снега, бурно вскипает жизнь, зелень лезет из всех щелей, талая вода разливается, сколько видит глаз, мы спешим вытащить коконы повыше, куда не достанет половодье, и с нетерпением ждем вылета Перевоплощенных. Вода постепенно впитывается в землю, все больше зелени вокруг, все теплее, в одну ночь все затапливает аромат цветов – и вот разрываются коконы, взмывают в небо радужные крылья, гремит их радостная музыка, льются песни счастливцев, совершающих Полет… Но недолго длится радость – это лишь короткое потепление среди бесконечной зимы, мы все дальше уходим от звезды, на миг обогревшей нас скупым и слабым своим теплом, вновь планета ввергается в облако космической пыли – и сковывает ее мороз…

Оттепель случается редко Я прожил дольше многих, но помню лишь одну, а хватило этого воспоминания на всю жизнь. Мне не надо верить в свет и тепло, я просто знаю, что они бывают, и, надеюсь, это помогает мне убеждать детей…

Часто по ночам, когда мороз проникает особенно глубоко под снег, я зову друга, моего старого учителя, и мы беззвучно переговариваемся: мысли наши летят сквозь снега, мы далеко, но слышим друг друга. Нас могут услышать все, да все и слышат – но не воспринимают: ведь это разговор не о пище…

Я делюсь с ним успехами и надеждами, он осторожен и скептичен, он замечает ошибки, но не останавливает меня, даже не напоминает, как много требуется для осуществления моей мечты, как много зависит не от меня… Это безумно трудно, но это возможно.

Нам нужно одно – стабильная орбита, достаточно близкая к солнцу, чтобы хватило тепла и света. Наши предшественники давно вычислили такие орбиты для каждого солнца и, судя по преданиям, мы не раз были близки к ним. Но что толку, если неизвестно, как удержать планету на орбите…

Теперь это стало понятно.

Если тело вращается в потоке текучей Среды, возникает поперечная сила, которая искажает его траекторию. Наша планета несется сквозь скопления межзвездной пыли – это и есть поток текучей Среды. Планета вращается, и пыль воздействует на нее, отклоняя орбиту. Эти отклонения можно регулировать, меняя скорость вращения планеты – или хотя бы скорость вращения атмосферы. Правда, даже и это нам не под силу. Пока…

А если нас будут миллиарды и триллионы? Если в один прекрасный день все мы по команде поднимемся в воздух и полетим в одну сторону? Мы поднимем ветер. Могучий воздушный поток, который взметет всю атмосферу. И тогда изменится сила, смещающая орбиту. Можно рассчитать, можно выбрать время полета – и изменить путь планеты! Конечно, это будет невероятно трудно, а может, и страшно. Кто предскажет последствия всепланетного урагана? Нас расшвыряет по свету, но крылатый всегда найдет путь домой! Хуже всего придется тем, кто не посмеет подняться в воздух, – их заметут смерчи, засыплют обвалы. Кто-то спасется в подземных пещерах и будет прозябать там всю жизнь. В безопасности – но во тьме и холоде.

Непрост и нелегок путь, но другого нет. Вчера мы не видели и его, мечтали, но знали – невозможно. А теперь путь открылся.

Это осуществимо – если нас будут триллионы. Если мы перевоплотимся. Если мы обретем крылья. Если все поверят. Главное – если поверят.

А для этого нужно долгое тепло. Чтобы сошли снега, распустилась зелень, чтобы пищи стало вдоволь. Чтобы успели вызреть и перевоплотиться многие поколения. Чтобы мы не растрачивали жизни в бесконечных поисках пропитания, чтоб не губили свои души в борьбе за пищу, чтобы никому не приходило в голову отнять, убить, съесть. Чтоб навсегда забыть о таком…

О вечные солнца! Как нужно долгое тепло! Настоящая весна. Подлинное лето. А пока мы видели лишь оттепели.

Оттепель прекрасна, но после нее вновь приходят ветра и морозы, и сердца, чуть отогретые надеждой, еще сильнее сковывает холодом, они становятся ледяными и хрупкими. Так, может быть, не надо и оттепели? Нет! Пусть будет, чтобы воскресить память о тепле, чтобы укрепить надежды и оживить мечты…

Из ночи в ночь эти мысли терзают меня. Мечты разрывают душу, переходя в отчаяние, и сон не приносит облегчения.

Но вот однажды меня разбудил друг.

– Проснись! Важная весть! Я закончил расчеты. Помнишь ли вспышку на Четвертой, протуберанцы и выбросы? Резко возросла плотность пыли впереди нас, скоро мы войдем в это новое облако – и нас начнет сносить к Шестой. Мы пройдем очень близко, может быть, даже совершим несколько оборотов вокруг нее. Ты слышишь?

Я услышал – и забыл сон. Каждый день я поднимаюсь на поверхность, я вижу, как появляются голубые просветы в тучах, как углубляются проталины под деревьями и на южных склонах. Тепло, идет тепло! Слышите? Идет тепло, мы согреем души, мы осмелеем и поднимемся в воздух! И тогда, может быть, мы научимся взмахивать крыльями в лад – и поверим… Мы сможем все. Мы понесем наш мир на своих крыльях и отогреем его навсегда. Но сначала нам нужно отогреть крылья души. И сейчас это возможно.

Спешите! Рвите коконы, расправляйте крылья! Спешите.

Потому что если мы не сделаем это сегодня, то завтра будет поздно – законы природы неумолимы. Только постоянными усилиями можно поддерживать орбиту; стоит сложить крылья – и вновь небесные камни и пыль отклонят наш путь. Может быть, когда-то мы очистим космос и навсегда избавимся от угрозы. Сегодня мы не знаем, как сделать это – завтра кто-то придумает. Если будет тепло вокруг, чтобы не заледенела мысль… Придумает один – но осуществлять придется всем. Один не может ни сдвинуть мир, ни удержать на своих плечах, ни, тем более, изменить его. Только все вместе…

Наступает оттепель. Пока – оттепель, и превратить ее в настоящее лето можем лишь мы сами. Надо спешить.

1987

МИР ДЛЯ СЕБЯ

С юга донесся нарастающий гул. Павел нехотя приподнялся, посмотрел, защищая глаза рукой от солнца, и со вздохом опустился обратно на траву.

– Опять колбаса…

Колбаса чуть сбавила скорость, плавно изогнулась на кольцевом съезде, несколько секунд тянулась мимо, подрагивая раздутым лоснящимся боком, наконец кончилась, фыркнула и умчалась под мост, на запад, удовлетворенно дорыкивая на басах. Павел перевалил голову налево и покосился на часы.

– Ровно четыре минуты, – констатировал он.

Над дорогой повисло сизое марево выхлопных газов. Кусты у обочины медленно зашевелились, свернули толстые мохнатые листья воронками и направили их раструбами к проезжей части. Марево, вытягиваясь струйками, поплыло к обочине и исчезло в кустах. Воронки не спеша раскрылись в большие круглые копыта и вывернулись наискосок, глянцевой зеленью к солнечным лучам.

– А хорошие тут селекционеры, а, Роб?…

– Да, – отозвался Михайлов.

Павел снова посмотрел на часы.

– По графику сейчас должна быть сороконожка.

Сороконожка появилась почти сразу – проскочила под мостом, вывернулась вверх по кольцу и через мост укатила на юг. Снова сработали экологические кусты.

– А сороконожки – это те же колбасы, только пустые, – сказал Михайлов. Емкость сжалась и подтянула колеса одно к другому.

– Ну и что?

– Они где-то там сливают груз.

– Сливают… А почему ты думаешь, что это жидкость? – проснулся у Павла дух противоречия. – С тем же успехом может быть газ!

– Емкости эллиптические – они мягкие, их жидкость растягивает своим весом. А газ раздувал бы равномерно, цилиндром, – пояснил Роберт.

– Убедительно. На Земле было бы абсолютно убедительно, а здесь… Понимаешь, дед, меня все преследует мысль, что все тут совсем не то, за что мы его принимаем. Мы ко всему подходим с земной меркой…

– А с какой еще меркой мы можем подходить? Господи, ну видели мы десятка полтора чужих планет, но сами – все те же люди-человеки, земные, и нет у нас пока другой мерки.

– Елки-палки, но это же совсем новая планета, чужой, непонятный нам разум, и тут все может быть совсем иначе. А мы пытаемся искать аналоги чему-то земному, какие-то подобия – что за глупая предвзятость!

– Предвзятость всегда глупая… Но, кстати, – Михайлов ухмыльнулся, – твердо верить, что на другой планете все обязано быть не как на Земле – тоже предвзятость. Павлинчик, не морочь голову: обыкновенная машина, даже старомодная, с обыкновенной цистерной – и не пытайся уговорить меня, что это самоходная картофелечистка. Едем!

– Опять едем… Куда?

– На запад.

– Ну вот, теперь на запад… Зачем?

– Посмотрим.

– А может, еще полежим? Надо это… накапливать статистический материал.

– Жир ты так накопишь. Можешь в машине полежать. – Роберт встал и потянулся.

Павел с завистью вздохнул:

– Как тебя много!.. А ты мог бы донести меня до машины?

– Нет, но я мог бы погрузить тебя манипулятором.

– А вот этого не надо, он ведь железный, знаешь, какой твердый? Ну ладно, хоть подними меня.

– Пожалуйста, Поль. – Роб наклонился и резко ткнул Павла пальцем под ребро. Тот вскочил с воплем и, набычившись, ринулся на агрессора.

Михайлов поспешно выставил вперед ладонь:

– Пауль, дитя мое, веди себя достойно! За нами наблюдают сотни незримых глаз!

– …и незрячих ушей, – буркнул Павел, успокаиваясь. – Нужны мы тут кому-то… Идиотская планета! В промышленном районе, в двух шагах от шикарного шоссе, садится корабль инопланетян, мимо прут одна за другой машины, и хоть бы одна собака обратила внимание!

– Допустим, они невнимательны. Или им не до нас. А может, еще никто не знает – машины-то все автоматы, без кабин… – Роберт оглядел сзади брюки и стряхнул травинку. Подумал и добавил: – И вообще, ты ждешь нормальной человеческой реакции, а это все же не Земля, и людей тут нет. Только что сам меня убеждал, что нельзя подходить с земными мерками…

– Да уж очень тут по-земному. Такое все… пушистое, домашнее…

– Во-во. Настолько, что мы и думать забыли о бдительности.

– А какая тут, к черту, бдительность нужна? Переходя улицу, оглянись по сторонам – вот и вся бдительность. Дача! Справа садись, я поведу.

– Ты же спать хотел? – удивился Роберт.

– Раздумал. Ты меня разбудил. Теперь рулить буду.

Павел пощелкал клавишами и придавил акселератор. Негромко заворчали моторы, вездеход, переваливаясь, выполз на шоссе. Проплыла по прозрачной крыше кабины тень от моста. Вездеход быстро разгонялся. Навстречу, взорвав воздух, пронеслась очередная сороконожка. Роберт поморщился:

– Шумно у нас здесь… И припекает. Сделай тень, Паблито.

Павел затемнил крышу:

– Так хорошо?

– Более-менее. Хоть солнце в глаза не бьет. Посмотреть можно… Э-э! Гляди, что-то новое катит. Тормозни, Паш, а то не успеем разглядеть.

По встречной полосе, за грядкой невысоких кустиков, ехали, неистово лязгая, трубы – огромный пакет трехдюймовых труб, схваченных толстыми кривыми зажимами. Трубы опирались на две далеко разнесенные шестиосные тележки.

– Опять сороконожка, только распополамилась, – догадался Павел. – Вот идейка: сказка о том, как сороконожка, страдающая раздвоением личности, разделилась на две двадцатиножки.

– Правую и левую. Только пиши белым стихом, а то рифмы будут затасканные: рожки, мошки, блошки… А также стежки-дорожки.

– Напишу на привале. И потом буду читать тебе вслух.

– Да, всякая инициатива наказуема, – грустно вздохнул Михайлов и поджал губы.

Павел изобразил горделивую улыбку.

Чадя нефтяным перегаром, дребезжа и громыхая на разные голоса, проехали на восток еще шесть машин с трубами и затесавшаяся среди них рыжая сороконожка.

– Погоняй, Паулино, хватит тебе…

Павел погнал. Однообразно мелькали непарнокопытные кусты вдоль дороги, сливалось в шевелящуюся полосу серое шоссе, бахали встречные машины…

Роберт посмотрел назад и сообщил:

– За нами гонятся.

– Ну да! Кто?

– Очередная цистерна.

– Уйдем! – усмехнулся Павел и придавил акселератор.

– А зачем? Наоборот, притормози. Спешить нам некуда, посмотрим, что она будет делать.

– Например, наедет на нас.

– Увернешься, обочина широкая.

– Ну, допустим, – качнул головой Павел и, отпустив акселератор, принял чуть вправо. Он поглядывал в зеркало, а Роберт вывернулся в кресле. Но ничего экстраординарного не произошло. Цистерна своевременно вышла в левый ряд и, мелодично завывая сигналом, произвела обгон по всем правилам.

– А теперь ты ее обгони!

Павел обогнал – и опять все получилось, как положено: колбаса прижалась вправо и не выказала никаких агрессивных намерений, только снова погудела.

– Ну и что? – поинтересовался Павел.

– А черт его знает. Я пытался проявить какую-то маломальскую активность и отследить реакцию. Но разве это реакция? Все по правилам движения… Сколько прошли от перекрестка?

– М-м… Пятьдесят пять.

– Знаешь, давай догоним переднюю колбасу и сядем ей на хвост. А то свернет куда-нибудь, а мы прозеваем.

– Ну, следующий перекресток не скоро. Между ними ведь приблизительно по сто километров, вроде так мы намерили сверху?

– А вдруг проселок?

– Действительно… Умный ты, дед!

– Я не умный, я старый, – вздохнул Михайлов.

Павел увеличил скорость, и минут через десять они догнали переднюю цистерну. Она шла с постоянной скоростью около восьмидесяти километров в час, слегка покачиваясь на подвеске. Павел включил автопилот и откинулся вместе с креслом, уложив ноги на баранку. Прикрыв глаза, он шевелил губами и изредка чертыхался. Видно, всерьез сочинял балладу о сколопендре-шизофреничке. Михайлов посмотрел на него, ласково улыбнулся и, чтобы не смущать, притворился, что спит…

Когда он проснулся, вездеход стоял.

– Что случилось, Павел?

– Приехали.

– Куда?

– На разгрузку, как ты и обещал. Похоже на заправочную станцию.