— Дальше?

— Долину помню…

— А Ургу? Бубен, костры, коровья шкура, ай-люли, ай-люли… — Олег затряс руками и закружился, слегка притоптывая. — Про пророчества помнишь?

— Точно! Помню! — потерла лоб девушка. — Помню, хорошо так было… Я им говорила, чтобы мужиков на три буквы посылали, если те начинают права качать. Типа, начал требовать, чтобы сапоги снимала или ноги мыла, — к телу на хрен не допускать. А полезет силой, так просто уйти. Свалить там в лес или к маме. И детей им не рожать, если хамят. В общем, равноправие, или пусть вообще без женщин живут.

— Совсем сбрендила, малышка? Какое равноправие? Сутками в седле стада с пастбища на пастбище перегонять и овец стричь с рассвета до заката?

— Ты считаешь, женщина хуже мужчины управится с ножницами?!

— Нет, женщина лучше, — моментально пошел на попятный ведун, поняв, что коснулся опасной темы. — Ты говорила, тебя научили пророчествовать?

— Еще как! Урга учила. Она настоящая ведьма, не то что ты.

— Ну да, конечно, — хмыкнул Середин. — Куда нам, грешным. Может, предскажешь, что нас ждет?

— Запросто. — Роксалана закрыла глаза, запрокинула голову, подставила ладони солнцу. Начала вращаться, тихонько подвывая.

— Ну, и что?

— Мы придем в селение… Там много юрт… Ну вот, все вижу. Мы будем сидеть на коврах в сытости и полном кайфе, нас будут ублажать, как заморских принцесс. А потому… А потому… Нет, не потому. Просто я буду дочерью подгорного князя! Вот.

— Ну-ну. А дочерью луны ты не станешь?

— Сам дурак, — небрежно парировала Роксалана. — Я, между прочим, и так дочь подгорного князя!

— Это как?

— А чем, ты думаешь, мой папа занимается? Так вот, не считая всякой ерунды, он еще и нефть добывает. Наша фирма то есть. Так что он самый настоящий хозяин земных недр. Или того, что под землей, под горой. Самый настоящий подгорный князь. Что, съел? — И она показала ему лиловый, обложенный белой сыпью язык.

— Вот проклятье! — спохватился ведун, но было поздно. Забытые за спором скакуны уже опустили свои морды к воде. — Ну вот, вопрос решен. Теперь никуда не денешься. На опоенных конях скакать нельзя. Насосутся — отведем их на лужок, пусть поедят немного. А там видно будет.

Ближайшая поляна оказалась всего метрах в пятидесяти от реки. Трава здесь стояла если не по колено, то все равно довольно высокая. Олег спутал скакунам ноги, занялся костром, и вскоре они со спутницей растянулись на попонах по сторонам от огня.

— Ты представляешь, Олежка, — продолжала копаться в своих воспоминаниях девушка, — они продают своих дочерей за выкуп. Они заставляют женщин себя мыть. Считают для мужчины оскорбительным дотронуться до грязной посуды. Все праздники проводят только мужчины, а женщины должны в это время оставаться в юртах! Представляешь? Естественно, я объяснила, что всякое имущество они зарабатывают вместе с мужьями. И для благополучия детей это добро нужно считать женским. Ведь детей рожаем именно мы, правда?

Олег тоже вспомнил о своем пребывании на злополучном стойбище, открыл сумку, нашел туесок с селитрой, аккуратно рассыпал его на обрывок сари — пусть подсохнет на солнце. Ковырнул из костра продолговатый уголек, оставшийся от ивовой ветки, немного выждал, пока тот остынет, и, раскрошив между пальцами, высыпал поверх «китайского снега». Сюда не мешало было бы добавить и серы, но единственным доступным ему сейчас источником этого минерала было ухо. А там оно с салом и кремнием. Хорошо хоть, долю элемента в составе можно снижать вплоть до двух-трех процентов.

— Ты меня слышишь, пижон?!

— Слышу, слышу, — кивнул Середин. — Вот только, помнится, когда меня позвали на жертвоприношение в честь полнолуния, тетки там хлестали брагу наравне с мужиками.

— Да, да, точно! — обрадовалась девушка. — Это тогда первый раз удалось… — И тут она осеклась. — Подожди, это там тогда… Я тебя… О господи! Олеженька, милый, извини! Сама не знаю, что там на меня нашло. Я тебе так обрадовалась, помню, так хорошо мне было. А потом чего-то вспомнилось, как мы через снег шли, и как у Аркаима на крюк меня вешали… И ведь правда вешали! А ты и пальцем не пошевелил, чтобы меня спасти! Ты бесчувственный чурбан! Ты эгоист и самовлюбленный тип! Да-да, отверни морду! Не нравится, когда правду в лицо говорят? Глаза колет? Как я тебя терплю столько времени, просто сама себе поражаюсь. У тебя, кстати, вода закипает. Посоли ее и можешь бросать крупу.

Поначалу Олег собирался пообедать и двигаться дальше через луга. Но после еды его одолела лень. Он подумал, что после долгого дня пастухи наверняка пригонят ближайшие стада на водопой, и прямо здесь можно будет узнать про окрестные селения, здешние нравы и обычаи, про возможность поторговать. Увы, до самой темноты никто на берегу так и не появился. Путникам пришлось дожидаться утра, собираться и скакать неспешной рысью по утоптанной дороге, пробитой сквозь изумрудно-зеленую траву. Пастбища казались девственными, ни разу не тронутыми, но уже перед полуднем Олег и Роксалана миновали отару овец минимум в две тысячи голов. Сторожили тонкорунных бяшек пятеро пастухов. Один, заметив незнакомцев, подъехал ближе, но в полусотне метров отвернул и галопом помчался обратно.

— Хоть бы словом перемолвился, — прикрыв глаза от солнца, проводил его взглядом ведун. — Ты смотри, он не к своим, он куда-то к лесу скачет. Там горы. Значит, мы опять в долине.

— А ты где думал оказаться? В море?

— На равнине, деточка, на равнине, — вздохнул Олег. — Интересно, куда мы успели добраться? Где-нибудь в окрестностях Уфы бродим или еще до Белой не добрались?

— Карту с собой взять ума не хватило?

— Хватило, Роксалана, хватило. Карту Швейцарии. Если ты помнишь, мы ехали именно туда.

Дорога начала поворачивать вправо. Медленно и осторожно, как железнодорожные пути. Только через час путники поняли, что, обогнув темный лесок в низине, из которой врастопырку торчали десятки каменных пальцев, они направляются прямиком в горы. Луга закончились, но дорога, оставаясь такой же утоптанной, как и раньше, поползла через редколесье. Вскоре камней вокруг стало больше, чем земли, лес поредел до состояния отдельно торчащих стволов — и тут впереди открылась новая зеленая равнина. Или, скорее, плоскогорье. Впереди, спрятавшись от ветров в широкой расселине, стояли десятки нарядных войлочных юрт. Из конических макушек большинства из них вверх тянулись сизые дымки. Однако на улице не было видно ни единого человека.

— Значит, сказываешь, нас усадят на ковры и будут потчевать от пуза всякими вкусностями, пророчица? — придержал поводья Середин.

— Руку даю на отсечение, — поклялась Роксалана. — Я еще ни разу с пророчествами не ошибалась.

— И много у тебя их было, о образованнейшая из пифий?

— Не знаю… — пожала плечами девушка. — Но Урга всегда радовалась, что я одну лишь правду изрекаю.

— Ладно, — решился ведун. — Коли правду, тогда поскакали.

Широким шагом они подъехали к поселку. Возле крайней юрты ведун из вежливости спешился и вошел в кочевье, ведя скакунов в поводу. Роксалана последовала его примеру. Они миновали первый походный дом, второй… Пятый.

Никого.

— Ты не знаешь, какое сегодня число? — шепотом поинтересовался Середин. — Может, это… Первомай? Вальпургиева ночь?

— Какой же праздник, если никто не веселится?

— Праздник нечистой силы, мудрейшая из пифий, — ухмыльнулся Олег. — Никто из дома не выходит, чтобы в лапы к бесам не попасть.

— Не называй меня так. Мне не нравится.

— Хорошо, буду называть глупейшей…

Ответить Роксалана не успела. Улица вокруг внезапно наполнилась людьми, одновременно выскочившими из юрт, из-за жилищ, поднявшимися из-за опрокинутых повозок и высоких груд толстых неошкуренных жердей. Причем это были лишь крепкие мужчины. Олег рефлекторно схватился за рукоять меча — но никто из туземцев оружия не обнажал, и он тоже оставил клинок в ножнах.

— Ты уверена, что нас будут ублажать, а не резать? — шепотом уточнил он.

— Сто процентов, — ответила спутница и лучезарно улыбнулась: — Здравствуйте, товарищи дикари!

У Олега что-то едко дрогнуло в груди — но туземцы, видимо, не поняли смысла последнего слова. Во всяком случае — никак недовольства не показали. Даже наоборот: из толпы выдвинулся седовласый кочевник в богато расшитом серебряными нитями халате, в высокой войлочной шапке с загнутыми вверх полями, прижал руки к груди:

— Приветствуем вас на наших землях, люди рода Манап.

— И вам всем здоровья, уважаемые, — после короткой заминки поклонился Середин.

— Вы должны помнить, дорогие гости, каким уговором закончилась последняя война между нашими родами, — не опуская рук, продолжил кочевник. — Не будет отныне меж нами ни крови, ни мира, и не ступит уроженец одного рода на земли рода другого. А кто нарушит запрет, тот наказан будет немедленной смертью…

Ведун и дернуться не успел, как множество ладоней схватили его за плечи, локти и запястья. Руки быстро свели за спину, смотали вместе.

— Эй, подождите! Вы чего? Мы… Мы не из рода Манап! Мы не нарушали никаких запретов!

— На вас одеяния с шитьем из родовых знаков этого рода, — невозмутимо напомнил кочевник.

— Это не наше! Наша одежда испорчена! Мы купили ее в соседнем стойбище!

— Никто и никогда не продаст одежды с родовыми знаками, несчастный. Ты лжешь. Страх совсем одурманил твой разум.

Олег ощутил, как веревочная петля легла ему на шею, как в затылок уперлись гладкие деревяшки прочной рогатины.

— Да посмотрите же на нас! — дернулся он. — На морду мне посмотрите! Я же белый, я не местный! Посмотрите на нас, рожи китайские!

— На вас знаки рода Манап, — покачал головой кочевник. — И если Джайло придумал какую-то хитрость, тем хуже для вас.

Он махнул рукой, и Олег ощутил, как петля начала затягиваться.

Роксалана в это время тоже говорила. Точнее, кричала во все горло:

— Отпустите меня! Отпустите немедленно! Папа вас найдет! Он порвет вас всех в куски! Пустите! Папа! Вам всем конец! Мой папа сильнее всех! Он качает нефть и строит заводы! Чертовы дикари! Мой папа качает кровь земли! Он качает кровь земли и превращает ее в золото. За меня он отдаст все! Он отдаст все, чтобы найти меня и выжечь вас, как клопов! Я дочка хозяина «Роксойлделети», козлы! Нефтяного магната! Дочка хозяина недр! А-а-ай, сволочи, не-ет! Я все расскажу! Я… Я дочь подгорного князя…

Петля стянулась, и девушка перешла на хрип. Олег тоже ощутил смертельное сжатие веревки, земля ушла из-под ног, в глазах заплясали разноцветные мошки, уши наполнились утробным гулом, виски внезапно резануло болью, словно в них вонзили тупые граненые стилеты. Ведун в отчаянной попытке вытянул носки, надеясь достать до опоры — но ничего не получилось. Только справа и слева начала быстро сгущаться тьма.

«Мара, — одними губами прошептал он. — Прекраснейшая из богинь…»

Пришел миг его последней чаши: костяной, оправленной золотом и до краев полной густого дурманного вина.

И тут опора вернулась. Правда, ноги почему-то отказались повиноваться, и если бы не заботливые руки кочевников, подхвативших его, ведун упал бы на землю. Кто-то ослабил врезавшуюся в горло петлю, кто-то разрезал стягивавший локти ремень. Темнота отступила, и Олег различил оживленно спорящих кочевников. Пожилые, хорошо одетые туземцы размахивали руками, тыкали пальцем в сторону девушки, указывали на горы и землю. К сожалению, услышать их Середин не мог — в ушах еще бушевал непонятный гул, похожий на непрерывный вой ветра. Наконец его поволокли куда-то влево, к стене, ограничивающей расселину с востока. Минута — и он вслед за Роксаланой был впихнут в узкую дверь, плотно сбитую из толстых, в руку толщиной, почерневших от времени досок. Ноги ведуна очень вовремя восстановили подвижность — и вместо того, чтобы пропахать носом пол, он всего лишь сделал несколько шагов, столкнувшись со своей спутницей.

— Осторожнее ты, увалень! — пихнула его девушка. — Ногу мне отдавил, слон неуклюжий!

Это означало, что слух тоже вернулся, преодолев гул невидимого трансформатора.

— Значит, сказываешь, будут холить и ублажать? — потер ладонью ободранную шею Олег и с чувством добавил: — Клас-сная из тебя получилась пророчица.

— Но ведь отпустили же! — с гордостью парировала Роксалана. — Я думаю, они моего отца знают. Или про его фирму слышали. Ты заметил, нас отпустили, как только я сказала про «Роксойлделети»?

— Я вообще не заметил, чтобы нас отпустили. — Ведун пошарил по поясу. Ремень ему оставили, но чьи-то заботливые руки вытянули из ножен и меч, и оба ножа.

— Это пока, — отмахнулась спутница. — Я думаю, они сейчас свяжутся с папкой, скажут, что я здесь, и он пришлет «вертушку». Сколько отсюда до Уфы? Километров двести, триста? Думаю, часа через три все уже закончится.

— Отсюда до Уфы лет шестьсот, — хмыкнул Середин. — Плюс-минус двести метров.

— Дурак ты, Олежка, и шутки у тебя дурацкие.

— Уж кто бы говорил! Или ты вправду веришь в существование вертолетов?

— Я на них сто раз летала! И вообще! Может, мы ни в какое прошлое не попадали? Может, нас при аварии в дикую тайгу выбросило? У нас в тысяче районов люди и сейчас еще как в каменном веке живут!

— Насчет «сейчас» это ты точно подметила…

Олег достал из туеска горсть перемешанной с углем селитры, расстелил тряпицу перед узким окошком на притолоку, высыпал зелье на нее — пусть сохнет. Мысленно он отметил, что наличие окна в их бревенчатой, с каменным полом и одной каменной стеной тюрьме — очень скверная примета. Это означало, что пленников заперли не просто в свободной от припасов кладовке. Помещение предназначалось специально для людей. Кулям с зерном или мерзлым тушам ни свет, ни свежий воздух ни к чему. С другой стороны — с чего бы это вдруг такая забота о полоне?

За дверью послышались шаги, шорохи, тяжело громыхнул деревянный засов. Ведун попятился, рука хватанула воздух над пустыми ножнами. Внутрь протиснулись бочком трое крепких ребят в остроконечных шлемах, собранных из железных пластин со щелями почти в палец. Для вентиляции, что ли, дыры оставили? Вместо жилеток и халатов на них были толстые панцири из войлока с нашитыми чешуей большими круглыми пластинками. На поясах красовались мечи и топорики с узкими лезвиями: настоящие чеканы. Парни почтительно поклонились, прижав руки к груди — однако вся их внешность показывала, что пленникам нужно вести себя как можно благоразумнее.

Вслед за воинами внутрь проскользнули хрупкие девушки и принялись торопливо… раскатывать ковры! Прямо на пыльный каменный пол ложились изумительные по красоте набойные войлочные, пушистые шелковые, катаные шерстяные прямоугольники. Еще несколько полос кошмы были споро прибиты к стенам деревянными клинышками.

Одни красавицы выскочили, вместо них появились другие, с глиняными и деревянными мисками. Узилище наполнилось ароматами горячего мяса и острым запахом пряностей. Урюк, мед, чернослив, изюм, еще горячее мясо, политое коричневым соусом, чищеные орехи, слоистые лепешки с коричневой корочкой, творог, сметана…

— А?! Что я говорила?! — громко хмыкнула Роксалана. — Они уже созвонились с моим отцом! Вы говорили с папой? Он пришлет за мной вертолет? Он приедет сам? Что он сказал?

На губах туземцев застыла восковая слащавая улыбка. Они поспешно шмыгнули за дверь, грохнул засов.

— Кажется, папа просил подержать тебя здесь подольше, — сделал вывод Середин.

— Наверное, свободный борт не нашли, — отмахнулась спутница, по-турецки присаживаясь возле угощения. — Такое сплошь и рядом бывает. Знаешь, сейчас работы вокруг сколько? Да еще местные с «социалкой» постоянно напрягают, на совесть давят. То больных возить приходится, то учебники, то пожарников. Да и с погодой накладки случаются. Тут солнечно, а в Уфе, может, сейчас снег идет! Или Челябинск тут ближе получается?

Олег промолчал, взял из миски пару кусочков убоины, кинул в рот. Убежденность Роксаланы его ничуть не поколебала, однако… Однако впервые за время своих приключений он попал в поруб, где к пленникам относились с таким трепетом и заботой. Как бы то ни было, ситуацию стоило использовать как можно полнее, а потому Олег, тоже поджав ноги, уселся напротив спутницы и приступил к обстоятельной трапезе.

Рай земной продолжался пять дней. Угощения приносили регулярно и кормили вдосталь. Без напоминаний выносили горшок и подменяли чистую воду для умывания. Однако ни на какие вопросы ни девушки, ни одетые в броню стражи не отвечали. Только напрягались и пытались сделать вежливое лицо. Вечером четвертого дня одна из кочевниц осталась вместе с ними — она села возле стены, сжавшись в комочек, и тихонько заплакала.

— Опа, кто это тут такой несчастный? — присел перед ней Олег. — Что случилось? Тебя заставляют есть по утрам манную кашу?

Она мотнула головой.

— Хочешь мед? Сотовый, сладкий, настоящий… Снова нет? Ну, тогда я и не знаю, чем помочь, — развел руками Середин. — Может, скажешь, в чем твоя обида? Честное слово, я попытаюсь тебе помочь.

— Я не хочу умирать… — тихонько всхлипнула малышка лет четырнадцати и облизнула губки.

— Так и не нужно, — улыбнулся ведун. — Не умирай. Я разрешаю.

Вот тут у новой соседки и случилась истерика. Она выла в голос и ревела в три ручья, размазывая сопли, пытаясь рвать на себе волосы. Те были плотно стянуты на голове тугой черной косой и не поддавались. Олег по привычке сунулся в сумку, но нужного для такой ситуации пустырника среди собранных припасов не нашлось. Пришлось брызгать малышке в лицо водой для умывания, давать ей пить, обнимать ее и гладить по голове. Прошло не меньше часа, прежде чем он решил, что кочевнице можно снова задавать вопросы.

— Так что, милая? Отчего ты решила, что есть риск умереть?

— Так мы же… Нас же… Гномам…

— Что «гномам»?

— Нас отдадут гномам. А они скормят горным демонам.

— Горные демоны — это кто?

— Это великаны. Великаны, что служат гномам. Каменный великан Ессей оберегает подземный мир от чужаков и роет новые пещеры, железный великан Фарух сражается за гномов в войнах, а золотой великан Люклин охраняет их сокровища. Гномы жертвы им приносят. Людьми-и-и… — И девочка снова завыла.

— Подожди, — присел перед ней Олег. — Почему ты решила, что гномы такие кровожадные?

— Им корми-ить нужно… — не забывая подвывать, ответила малышка, — де-емонов… Они воевали много за это… Мы им жертвы даем, а они нам железо прино-осят. Мечи, топоры, подковы, стремена-а-а… И серьги, обереги, амуле-еты…