8

— Ну это уж откровенная антисоветчина, милостивый государь, — сказал мне Чаинов, порываясь прекратить мистический сеанс. — За это минимум червонец можно схлопотать, это я вам как компетентное лицо говорю.

— Это же история, а она не имеет той разоблачительной силы, которая еще была в тридцатые или в пятидесятые сталинские годы, когда действовала инерция злодеяний. Вот если бы он про вашу кормушку говорил, про коррупцию и грабежи сегодняших партийных бонз, тогда это бы имело силу.

— Не понимаю, на что вы рассчитываете, товарищ, Степнов?!

— На возрождение, — ответил я. — Настанет день, когда ваш дом будет, подобно Бастилии, разрушен. Придет время, когда волна истинно народной демократии сметет нечисть с лица своей родной земли. Бердяев был прав, называя русский народ мессианским. Может быть, ему и необходимо было пройти через столько казней и испытаний, чтобы избавиться от своей глупой доверчивости, от узколобой и узкозадой псевдопатриотичности, чтобы набраться той истинной тоски по великим свершениям, которые и привели к революции, к жажде правды и справедливости!

…Бердяев почувствовал: здесь, в кабинете Великого Инквизитора, присутствует его единомышленник, и он заговорил с воодушевлением:

— Русскому человеку всегда была присуща вселенская тоска по совершенству, по чуду, по трансцендентному. Это и тоска по целомудрию, и тоска по человеческой целостности, к которой ведет лишь подлинная любовь. Вы не станете отрицать, что эта тоска по идеалу, как эмоциональное состояние людей, была двигателем всех революционных событий, по крайней мере в России. Я твердо убежден в том, что в человеческой жизни есть трансцендентное начало, суть которого есть творчество. И русский крестьянин, и русский рабочий, и русский интеллигент творили единую культуру, в основе которой были любовь, утоление жажды свободы, идеал. Творчество не есть жизнь, оно есть прорыв в новую жизнь, взлет в новым идеалам, оно возвышается над жизнью и устремляется за ее пределы, к трансцендентному. В мире творчества все интереснее, значительнее, оригинальнее, глубже, чем в действительной жизни, чем в истории или в мире рефлексий и отражения. Революция должна была бы питаться творчеством отдельных личностей, составляющих душу народа. Государство или режим, которые расстреливают своих поэтов, литераторов, духовно творческих людей, обречены на перерождение.

— А если поэты и литераторы участвуют в контрреволюционном заговоре, что же — прикажете их за это по головке гладить? — спросил Менжинский.

— Я излагаю вам свою точку зрения, а вы уж решайте сами, что вам делать — стрелять в духовную культуру или оберегать ее для грядущего.

— У меня складывается такое впечатление, — сказал Дзержинский, — что вы всем недовольны.

— Кто-то из философов сказал: "Лучше быть недовольным Сократом, чем довольной свиньей". Перерождение, а точнее, вырождение как раз и таится в самодовольстве, в бездумном принятии всего дурного, что вынесла на поверхность наша революция.

— Относительно Сократа тут не совсем все сходится, — сказал Каменев. — Ваше недовольство иного порядка. Я понимаю ваше изначальное отрицание Чернышевского и Плеханова, но отрицать родственные вам души — это как-то не вяжется со всеми вашими установками, Николай Александрович.

— Очень даже вяжется, — ответил Бердяев резко. — Чернышевский велик, потому что нравственно чист. Его "Что делать?" — художественно бездарное произведение, потому что в его основе лежит скудная и беспомощная философия. Но эмоционально и этически я совершенно согласен с Чернышевским и очень почитаю его. Чернышевский свято прав и человечен в своей проповеди свободы человеческих чувств и в своей борьбе против авторитаризма. В книге его, столь оклеветанной правыми кругами, есть сильный аскетический момент и большая чистота. Чернышевский — один из самых лучших русских людей, он преподал нам урок высоких идеалов, высокого служения отечеству. Он благороден и тверд в своем благородстве. Я убежден в том, что русский народ, подобно еврейскому народу, народ мессианский. Русская революция, как и русская народность, стала под знак нигилистического отрицания, под знак материализма, нигилизма, атеизма. Русская революция, социально передовая, была культурно реакционна, ее идеология на стадии претворения в жизнь умственно отстала.

— Значит, по-вашему, тупик?! — не выдержал Каменев. — Отсталые массы не могут быть творцами новой жизни, поскольку умственная отсталость всегда реакционна? Не вы ли двадцать лет назад доказывали, что народ и только народ является творцом истории? Не вы ли так презирали мелкобуржуазные настроения в среде революционеров-интеллигентов? Не вы ли пропагандировали коммунистические идеи как единственно приемлемые для России! А теперь, когда вы увидели кровь и голод, разруху и человеческие страдания, вы испугались и ударились в поповское краснобайство! Вы нам пытаетесь открыть истины, которые мы знаем с пеленок! Свобода, любовь, братство, личность — все эти ваши вшивые лозунги не стоят и выеденного яйца. Они взяты на вооружение контрреволюцией — Каледиными Корниловым, Красновым и Деникиным. — Каменев с презрением посмотрел на Бердяева. И тут же отвернулся.

— Я уже не первый раз слышу нечто подобное, — сказал Менжинский. — Наши враги настойчиво твердят на всех перекрестках, что всякая революция заканчивается непременно контрреволюцией. Заканчивается реставрацией старых порядков в еще более жестком и неприглядном виде. Эта идея применима лишь к буржуазным революциям. Вы пророчите нам бонапартизм со всеми его хитросплетениями, убийствами, репрессиями и предательствами. Этого не будет, господин Бердяев! Запомните, именно пролетариат призван спасти и духовную культуру, и культурные ценности, и личность, и истинную свободу.

— А вы знаете, сколько убийств было совершено нелегальными контрреволюционными организациями "Национальный центр" и "Правый центр"? Сколько жертв на совести ваших друзей-интеллигентов? Сколько детей оставлено без отцов и матерей? Молчите? Я прочту вам некоторые документы, где кадеты и черносотенцы во главе с их предводителем Щепкиным призывают к захвату власти, к уничтожению руководителей Советского государства. Они так и говорят: "Кровавая расправа — единственный путь для очищения России". И все-таки мы в этих условиях стараемся не озлобиться, избежать палачества и незаконных действий. Вот одно из последних постановлений ВЧК. — Дзержинский протянул Бердяеву лист бумаги, где говорилось о борьбе с контрреволюцией. Постановление заканчивалось тремя пунктами:

"1. Прекратить с момента опубликования этого постановления применение высшей меры наказания (расстрел) по приговорам ВЧК и всех местных органов.

2. Поручить т. Дзержинскому войти в Совет Народных Комиссаров и ВЦИК с предложением о полной отмене высшей меры наказания не только по приговорам Чрезвычайной комиссии, но и по приговорам городских, губернских, а также Верховного при ВЦИК революционных трибуналов.

3. Постановление ввести в действие по телеграфу.

Председатель ВЧК Ф. Дзержинский, 15 января 1920 г.".

Затем Дзержинский подробно рассказал о том, как нередко контрреволюционеры проникают в ряды творческой интеллигенции и, выдавая себя за правоверных коммунистов, готовят мятежи и заговоры. Он подробно рассказал об одном из организаторов ряда убийств — Войто Элоранто (он же Виктор, он же видный "социал-демократ", "публицист", редактор "демократической газеты", он же фермер, у которого 400 голов свиней и 20 рабочих, он же "борец против любой эксплуатации").

Слушая Дзержинского, Менжинский поражался тому, с каким терпением председатель ВЧК отвечал на вопросы философа. Менжинский понимал, что председатель ВЧК этим допросом еще и еще раз утверждал свои главные мысли: "Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК"; "Если ЧК не будет утверждать законность и справедливость, она неизбежно станет на путь контрреволюции". Дзержинский говорил тихо, трудно подбирая слова, коверкая их, делая неправильные ударения, неверно строя фразы, но, может быть, именно эта неправильность подчеркивала и пророческие ноты, и ту жажду идеала и истины, которые были так дороги Бердяеву.

— Вячеслав Рудольфович, — неожиданно обратился председатель ВЧК к Менжинскому. — Как вы считаете, способен ли господин Бердяев участвовать в каком-либо заговоре?

— Смотря при каких обстоятельствах… — начал было Менжинский.

— А как вы считаете? — резко спросил Дзержинский у Каменева.

— Я уже высказал свое мнение, — ответил уклончиво Каменев.

Наступила пауза. Дзержинский встал. Прошел в другой конец кабинета. Откашлялся. Погасил настольную лампу. Бердяев, должно быть, приготовился к крайним мерам. Менжинский и Каменев старались не смотреть в его сторону. Они тоже ждали.

Дзержинский между тем медленно, не сводя глаз с Бердяева, подошел к нему вплотную. Бердяев, должно быть от волнения, встал.

— Я вас сейчас освобожу, Николай Александрович, — сказал Дзержинский. — Но вам пока нельзя будет уезжать из Москвы без разрешения.

— Благодарю вас, — ответил Бердяев.

— Сейчас поздно, — глухо произнес Дзержинский, — а нельзя ли отвезти господина Бердяева домой на автомобиле?

— Будет сделано, — ответил Менжинский, — если найдется автомобиль.

Автомобиля не нашлось, солдат отвез Бердяева домой на мотоциклетке.

…Не знал Бердяев, что еще 17 декабря 1918 года Дзержинским было подписано специальное циркулярное письмо, в котором говорилось: "Наши специалисты в своем большинстве — люди буржуазного круга и уклада, весьма часто родовитого происхождения. Лиц подобных категорий мы по обыкновению подвергаем аресту как заложников или же помещаем в концентрационные лагеря на общественные работы. Проделывать это без разбора и со специалистами было бы очень неразумно. У нас еще мало специалистов. Приходится нанимать буржуазную голову и заставлять ее работать на советскую власть. Поэтому к аресту специалиста надо прибегать лишь тогда, когда установлено, что его работа направлена к свержению советской власти. Арестовывать его лишь за то, что он — бывший дворянин, кто когда-то был работодателем и эксплуататором, нельзя, если он исправно работает. Надо считаться с целесообразностью, когда он больше пользы принесет: арестованным или на советской работе… ЧК весьма часто прибегает к арестам, когда это не вызывается целесообразностью. По одной наслышке, по одному подозрению и подчас мелкому преступлению арестовывать не следует".

Не знал Бердяев и о том, что уже в начале 1919 года Дзержинский поднял вопрос о ликвидации уездных чрезвычайных комиссий, мотивируя это тем, что карательные органы приемлемы лишь для условий гражданской войны.

Много лет спустя Бердяев писал: "Дзержинский произвел на меня впечатление человека вполне убежденного и искреннего, думаю, что он не был плохим человеком и даже по природе не был человеком жестоким. Это был фанатик. Он производил впечатление человека одержимого, в нем было что-то жуткое, он был поляк, и в нем было что-то утонченное. В прошлом он хотел стать католическим монахом, и свою фанатическую веру он перенес на коммунизм".

— Я бы этот последний абзац снял бы, — тихо заметил мне Чаинов. — Ну по крайней мере заключительные две строчки. Они как-то снижают образ великого чекиста. Бросают тень на него…

— По этому вопросу мы с вами всегда можем договориться, — ответил я, и на том был закончен мистический сеанс.

9

— Позвольте мне полюбопытствовать, какое должностное лицо занимается мною. — Я все же не употребил слова "допрос". Допрос, казалось мне, это уже конец. Впрочем, и Бердяева не допрашивали. А что это было? Беседа. И мой собеседник подчеркивал предельную предупредительность, предельную точность в отборе слов, выражений, предельное внимание ко мне.

— Майор службы государственной социальной защиты, инспектор отдела запрещенных изданий Чаинов Алексей Иванович.

— Я по запрещенным изданиям, значит, прохожу, — улыбнулся я, должно быть, очень жалко.

— Вы никак не проходите еще, — сказал Чаинов. — Мы просто с вами беседуем. Согласитесь, ваше эссе о Бердяеве направлено отнюдь не на укрепление нашего государства и нашей идеологии. Больше того, очерк, как вы изволили выразиться, напечатан в зарубежных журналах.

— Я не передавал рукописи за рубеж.

— Выясним, — улыбнулся Чаинов. — Меня сейчас интересует самое существо дела, а не формальная сторона.

Чаинову было около сорока. Он был голубоглаз, розовощек, плечист. У него были красивые руки, крепкие мускулы, и он, по всей вероятности, был спортсменом. Короткая стрижка, не ежик, а вполне интеллигентная прическа подчеркивала высокий загорелый лоб. Отсутствие мешков под глазами, хороший цвет лица, белые зубы свидетельствовали об умеренном образе жизни и крепком здоровье. Он был устоявшимся социальным типом: отлажен, отчищен, отпомажен, отмассажирован, отглажен, отполирован до блеска. Глазу не за что было зацепиться. Что называется, человек без изъянов. Накрахмаленная сорочка была ослепительной белизны, однако чуть подсиненная. От нее шла прохлада. Впрочем, и весь кабинет дышал озоном, несмотря на адскую жару на улице. Было такое впечатление, что только что в кабинете произведена влажная уборка, затем включен вентилятор, но вентилятор поставлен не на столе, а на шкафу: пусть сверху вниз гонит чистый воздух, которого всем хватит — и допрашивающим, и допрашиваемым.

Не обнаружив никаких магнитофонных устройств, я все же поинтересовался, не записывается ли наша беседа. Он ответил, что это ни в моих, ни в его интересах. Я удивился, как он это сказал, и почему-то поверил ему.

— Вы хотите, чтобы я был с вами откровенен? — спросил я. — Я готов. Больше, чем я сказал в моих очерках, в моей душе ничего нет. Собственно, можно было бы меня и не допрашивать, поскольку вы располагаете всеми моими мыслями и убеждениями.

Чаинов поглядел на меня пристально, будто говоря мне: "Вы что имеете в виду, этот мистический сеанс? Так он не в счет. Мы, диалектики и материалисты, не верим в чертовщину. Нам нужны факты, а факты вещь упрямая. Наши кадры решают все! Запомните это раз и навсегда!" Как филолог по своему базовому образованию, я все же уточнил: "Не наши, а просто кадры решают все". Так говорил Он, И так говорили Все. — "Надо в корень смотреть, — ответствовал Чаинов. — А корни где? На поверхности? Нет! Корни скрыты. Они в народной гуще. А народная гуща доверила нам на хранение эти корни. В целях конспирации и революционной бдительности мы говорим: "Кадры решают все", а в корневой системе это означает, что именно наши кадры все решают. Зарубите себе это на носу раз и навсегда!" — "Но я все-таки кое-что поясню, авось от этого будет и вам какая-то польза. Значит, откровенность за откровенность. Будем учиться у великих чекистов прошлого. Вы согласны?" — "Разумеется".

Я еще раз окинул взором его отутюженно-полированный облик, он перехватил мой взгляд, понял, о чем я скажу, но, по всей вероятности, не до конца, иначе бы не улыбался так по-доброму.

— Всякий раз, когда я проходил мимо вашего дома, — начал я, — поражался тому, как выглядят ваши работники. Знаете, они отличаются по своему психологическому виду от всех социальных слоев. Крепкие тела, гранитные подбородки, полированный блеск глаз, собранность военных и легкая вальяжность спортсменов высших разрядов, предельная раскованность и удивительная концентрация силы. Особая статья одежда: от шнурков или липучек на башмаках до ленточек на шляпах — все добротно, со вкусом, все вывезено из лучших стран мира. Вам надоело меня слушать? Не о том я говорю?

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал он, улыбнувшись.

— И сколько вас таких в этом доме сидит? Пусть одна тысяча ловит шпионов. Другая — профессиональные разведчики. А остальные? Если вы уж хотите все до конца знать обо мне, то можете зафиксировать. Останусь жить, обязательно напишу книгу под названием "Паразитарий". В ней расскажу о том, как было создано общество, где несколько социальных слоев паразитировало на других слоях, где паразитарной общностью пронизано все — экономика, экология, политика, воспитание, идеология, государственное устройство, партия, профсоюзы, молодежные организации, отдых, торговля, промышленность, сельское хозяйство. Паразитарность вошла в человеческие интимные отношения, разложила любовь, родственность, совесть, гражданственность, человечность. Рядом с вами, как параллельная структура, функционирует в стране немыслимый по фантастически паразитарным размерам — бюрократический аппарат партии.

— Вы, я так понял, в этом очерке устами Бердяева выступаете против большевизма. Как же вы при этом можете защищать Ленина и его идеи?

— Я выступаю против того способа развития человеческих отношений, когда исходят не из справедливости, истины или добра, а из усредненного большинства. Идея большинства всегда рядом с идеей стадности. Когда я проводил такого рода сравнения, мой один коллега предупреждал: "Не оскорбляйте животных". Ни одно из животных не позволит себе неоправданного насилия. Никакое животное не мучит, не истязает, не убивает себе подобных.

— Бердяевский антибольшевизм направлен против всех наших достижений. Его религиозность и персонализм противоречат нашему мировоззрению. Он яростный антиколлективист, а следовательно, и антисоветчик. Вы обелили Бердяева. Мы установили, что этот ваш очерк в числе других ваших рукописей многократно размножался, переплетался и даже продавался во многих столичных городах.

— И почем же шли мои самодельные издания?

— От десяти до двадцати пяти рублей за экземпляр, — сказал строго Чаинов. — Кое-кто собирался поставить дело, так сказать, на промышленную основу и таким образом сколотить немалый капитал. А это, как вы сами понимаете, уголовное дело. Нам сейчас важно установить, не связаны ли вы были с вашими издателями? Не могли бы вы назвать людей, кому вы передавали свои труды?

— Я никому не передавал. Я относил рукописи только в редакции, где нередко они терялись. Были случаи, когда по согласованию с администрацией института я размножал некоторые статьи и раздавал для обсуждения…

— А после обсуждения вы собирали свои статьи?

— Пытался, но несколько экземпляров, как правило, исчезали. Так, очерк с Бердяевым был размножен в тридцати экземплярах, роздано было двадцать пять, а удалось собрать всего восемнадцать… Я не поклонник Бердяева. Он мне чужд по духу. Как чужд в чем-то любимый мой писатель Набоков.

— Почему же?

— Они — голубая кровь. А я — пролетарий. Во мне, если хотите, частица собачьего сердца. Сердца того побитого и заплеванного пса, которого гнали, истязали и унижали веками все привилегированные особи, начиная от бояр и опричников и кончая дворянами, юнкерами и интеллигентами последних преддореволюционных лет. Когда Бердяев говорит, что он князь и что всегда ощущал разницу между собой и плебеями, я думаю о себе. Я думаю о той благотворной силе, которую породила революция. Но, отрицая Бердяева-барина, я не могу не воздать должное его уму, его вере, его мудрости. Заметьте, ни он, ни я не ратуем за реставрацию капитализма в стране. Напротив, я всеми фибрами души жажду гибели посткапиталистических элементов, которые произрастают у нас. Я действительно готов положить живот за те высокие идеалы, которые несет революция, так за что же меня карать и подвергать гонениям?. — Вас никто не подвергает гонениям.

— Это неправда, уважаемый Алексей Иванович.

— Вы замахнулись на идеалы. Вы решили вести борьбу незаконными средствами.

— Что вы имеете в виду?

— Вы, минуя издательские органы, занялись размножением своих рукописей, часть из которых уже за границей…

— Я же вам сказал, что не передавал за рубеж ни одной строчки. Что касается идеалов, то мое исследование направлено именно на защиту идеалов. Я убежден в том, что надо проследить то, как рождалась аморальность в руководстве страной, то, как создавался новый социальный тип функционера-негодяя, исполнителя-мерзавца, осведомителя-подлеца. Я хочу увидеть истоки рождения безнравственных сил во внутрипартийной борьбе. А это окажется возможным лишь при тщательном анализе реальных фактов, реальных конфликтов и реальных побед и поражений, которыми наполнена жизнь таких личностей, как Сталин, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Томский, Вышинский, Ежов и многие другие. Неужели вы запретите мне заниматься такого рода исследованием? Неужели не поможете мне… Чаинов улыбнулся:

— Вот как вы повернули все. Ну что ж, посмотрим. Кстати, у меня возникла одна мысль. Если вы мне верите в том, что я могу вам в чем-то помочь, не могли бы вы мне приносить все то, что напишете по этим самым, как вы выразились, рутым изломам истории?

— Я психолог, — сказал я. — Вряд ли я смог бы работать продуктивно, если бы заранее знал, что моим первым читателем будет цензор вашего типа. У меня мозги устроены по-другому. Процесс моего исследования глубоко интимен. Как говорил великий Толстой, надо писать так, чтобы между тобой и богом не было никаких прокладок… К тому же вы убедились, что мой образ жизни и все мои писания исключительно лояльны. Я никогда не выступал против правительства. Не позволял себе даже высмеивать тех, кто достоин был осмеяния.

— Ну это, положим, не так.

— Что вы имеете в виду?

— Вам принадлежат некоторые компрометирующие определения, сделанные в адрес Генерального Секретаря партии.

— Какие же это определения?

— Вы многократно называли его "бровеносцем в потемках".

— Это не я называл, это народ так называл…

— Я полагаю, что мы к этому вопросу еще вернемся, — улыбнулся Чаинов.

10

Я тогда получил от Любы пакет. Пакет был передан мне одной девицей, которую я вышел встречать к поезду. Она передала мне сверток, я спросил, как у Любы дела, а она ответила:

— У Любы большие неприятности.

— Какие?

— Думаю, что в этом пакете все написано.

— Ну а вы как думаете, в чем суть этих неприятностей?

— В ее поведении. Она девочка хорошая, но многое себе стала позволять.

— В чем?

— Она, знаете, ведет со старшеклассниками психологический клуб и сильно ударилась в историю. Представьте себе, занялась психологией сталинизма. Уже двоих старшеклассников из ее клуба исключили из школы. Остальные члены клуба вступились за товарищей, написали листовки, издали газету под названием "Баррикада" и из номера в номер рассказывают о том, как идет борьба за восстановление ребят в школе.

— И что же вам не нравится в ее действиях?

— Разве мне? Она испортит себе жизнь. Ее уже вызывали в Комитет социальной защиты.

Я распрощался с девицей и побежал домой, чтобы быстрее прочесть то, что было в пакете.

"Впервые в жизни, — сообщала Люба, — я подверглась унизительным допросам и даже обыску… Тип, который меня допрашивал, служит в органах социальной защиты, такой противный, а с виду представительный, огромный, голубоглазый, как вы говорите, совершенно новый социальный персонаж, этакий гомо голубоглазус. Так вот, этот голубоглазус, зовут его Копыткин Ким Августович, поначалу стал мне говорить пошлости:

— С вашей красотой, да с вашими способностями… Как же это вас угораздило стать на путь антисоветчины, вы дочь хороших родителей…

А я помню ваши советы: "Надо держаться уверенно и неколебимо. Только такое поведение может их поставить на место". Я ему и сказала:

— Мой путь совершенно советский, а вот ваш…

Эх, как он взвился! Мне даже не хочется передавать те оскорбления, которыми наделил меня этот негодяй. А потом вдруг он выкинул такое, что у меня в глазах потемнело. Он раскрыл мою сумочку и вытащил оттуда пакетик, представьте себе, как он мне заявил, с наркотическим средством — порошок какой-то.

— Значит, и этим промышляете? Где брали наркотики? Кому перепродавали?

— А вы знаете, что за такой подлог вы можете полететь с работы! — ответила я.

Так я прямо ему и сказала. Он подошел ко мне вплотную.

Взял меня за плечо так больно, что я вскрикнула, а он еще сильнее сдавил мое плечо и говорит ласково:

— Пересядьте, будьте так добры, на другой стул, — и показывает на соседний стул.

Не успела я оправиться от боли, как он меня сильно толкнул, и я ударилась больно. Села, закрыла лицо руками и заплакала. А потом снова вас вспомнила: "Они не должны видеть наши слезы, нашу растерянность, нашу униженность". Как только я вспомнила ваши слова, так во мне все закипело, и я сказала: