— Ну, дядюшка Пекарь, — подлетела оса, — как вы на этот раз выпутались?

— Всё так же, — улыбнулся Пекарь. — Наплели с три короба всякой чепухи — и нас выпустили! У нас ведь сажают за правду, а за враньё — никогда. Не так ли?

— Так-то так, да что вы им сказали?

— Что сказали? Ой, мы им сказали… — И тут Пекарь не сдержался: — Ха-ха-ха-ха!

Машинист басом подхватил:

— Хо-хо-хо-хо!

И мы ничего не могли понять, пока друзья не нахохотались. А потом Пекарь перевёл дух и договорил:

— Мы сказали, что потерялась главная гайка и мотор заглох! И потому каток встал! А гайку-то Машинист спрятал. Машинист, покажи ребятам гайку…

Машинист вынул из кармана гайку и показал нам. И тут, конечно, мы тоже стали хохотать до упаду. А петух так разошёлся, что вдруг попросил у Пекаря открытку и карандаш.

Открытки не нашлось, но лист бумаги, конверт и огрызок карандаша петух получил. Он перевернул вверх дном квашню, разложил на ней бумагу, сказал:

— Эх, очки-то в сундуке остались! — и стал писать ужасным почерком:

Потом сложил испачканный каракулями листок, засунул в конверт.

— Вот! Отправлю курицам домой!

— Слушай, — сказал я петуху. — Не позорь себя и меня. Хоть ты и петух, но написал письмо сам, как курица лапой. Такое письмо никто не сможет прочитать, даже и соседский Васька. Его не примут ни на одной почте.

— Ну и пожалуйста! — обиделся Коко. — Не больно-то надо! Могу и не посылать. Только, когда приедем домой, скажу, что письмо не послал из-за тебя.

И тут мы чуть не поссорились, но вмешался Машинист:

— Коко, ты хороший парень, и ссориться из-за пустяков не надо. Куры не обидятся на тебя, когда ты им расскажешь про свои приключения. И давайте не терять времени, а поскорее отыщем сундук. У нас на всё про всё остался один час! Вот-вот ударит первая пушка…

— Что за пушка? — вздрогнул Коко.

— Видишь ли, у нас тут запрещён петушиный клич. Такой, как у тебя, Коко. Ведь из-за этого вас и ловят, а не потому, что вы перебили во дворце посуду. Тех, кто бьёт посуду и стёкла в окнах, здесь не трогают. А вот петушиные песни, особенно — на утренней заре, — это преступление…

— Почему преступление? И при чём тут всё-таки пушка и утренняя заря? — не понял я.

— А вот при чём. Петушиный клич всегда, везде к какой-либо вокруг нас перемене. В ночных потёмках — к зорьке, к рассвету, в ненастье — к солнышку… А Жабиан любых перемен боится! Он думает: если все петухи начнут кричать совсем громко, то и с ним стрясётся перемена. Усы его останутся, а вот кланяться ему больше никто не будет. Потому он и запретил у нас в городе слушать петушиные, утренние, самые звонкие песни. А у кого живёт петух домашний, тому петуху в кукарекальный час хозяева должны надевать на голову, на клюв, толстую варежку. Самим же хозяевам-горожанам ведено из дома в этот час не выходить, дверей, окон не раскрывать, пока время утренней, петушиной зари не истечёт совсем. Начало такому глухому часу — выстрел первой пушки, конец — выстрел пушки второй… — завершил своё подробное объяснение Машинист.

— И от первой до второй пушки мы должны выкопать в саду сундук, — добавил Пекарь.

В это время на самом деле где-то бабахнуло.

И мы заторопились на улицу.

Тут я спохватился, что Пекарь и Машинист опять рискуют из-за нас, и спросил:

— А вы-то ведь сейчас строгий запрет нарушите?

Но Пекарь и Машинист улыбнулись.

— А нас это не страшит. Мы давно привыкли прогуливаться сами по себе и друг с другом вместе. Верно, Зиньзелла?

— Верно! — откликнулась та. — Весь город сейчас заткнул уши, закупорил окна, и нас никто не увидит, не услышит, если не стучать каблуками.

И мы шли, не стуча каблуками.

И никто нас не слышал, никто не видел.

Город как будто оглох и ослеп.

На каждом окошке, даже на чердачных отдушинах висели плотные чёрные шторы.

Крепко привязанные, крепко приколоченные, пришпиленные, прикнопленные, приклеенные, чтобы не проникал ни один живой звук.

Даже и через двери, через замочные скважины.

Каждая скважина была заткнута аккуратно свёрнутой бумажкой.

И это доказывало благонадёжность всех здешних обитателей.

Впрочем, не всех… Рядом с нами шагали два самых лучших жителя этого города, этой страны!

Я шёл и думал: «Вот какие отличные у нас друзья! Они стараются для нас, но и мы их не подведём…» Да только я так подумал, а петух вдруг раскрыл клюв, вытаращил глаза и отчаянно замахал крыльями.

— Что с тобой? — кинулись мы к нему.

— Ой, держите меня! Ой, закройте мне клюв! А не то я запою… А не то я взлечу на крышу! — сипел он. — Ой-ой! На рассвете я должен петь! Ой-ой! От этого мне никуда не деться…

— Только посмей! Только посмей! — зашипел я на петуха. — Ты же всех нас выдашь!

Но разве можно словами унять утреннее петушиное «кукареку», если петух жив-здоров? Конечно, нет! Это ведь всё равно что сказать исправным часам: «Не тикайте!»

И наверняка петух бы загорланил, наверняка переполошил бы весь город, если бы Пекарь не догадался сбросить с себя куртку и наглухо запеленать ею Коко. Плотная куртка не пропускала звуков, и петух под ней отлично прокукарекался. Когда ему стало легче, он сказал Пекарю:

— Да-а! Не завидую я здешним петухам, которые голосят здесь только в варежку.

— Не завидую и я, — ответил Пекарь.

И вот перед нами крутою скалою поднялись стены Жабианского дворца. Его окна были тоже наглухо занавешены изнутри и снаружи. Мы обошли дворец и оказались около садовых ворот. Приоткрытые створки тяжело врезались в песок, между ними вполне можно было бы протиснуться, но почти у самого прохода стоял полицейский.

Он опирался на ружьё со стволом в виде оркестровой трубы, на поясе у него висел пакет с солью для зарядов, а сам он стоял склонив голову, совершенно как сонный.

— Дрыхнет на посту, — шепнул я Пекарю.

— Не дрыхнет, а очень старательно выполняет приказ Жабиана, — ответил тот едва слышно.

Полицейский взаправду ничуть не спал. Он только заткнул уши двумя длинными тряпочками и, чтоб не видеть и петушиного рассвета, закрыл глаза.

Пекарь подмигнул нам, и мы тихо пролезли в ворота.

Главный фонтан в саду мы нашли сразу. Это был круглый бассейн, посередине которого стояла медная позеленевшая фигура самого Жабиана Усатого. Медно-зелёный усач держал огромную медную бутылку с надписью: «Пейте наш лимонад!», а из бутылки со свистом вылетала лишь простая вода.

Фонтан так шумел, что мы могли разговаривать полным голосом, не боясь себя обнаружить.

Зиньзелла облетела вокруг фонтана, села на куст шиповника, указала:

— Вот здесь!

Машинист раздвинул колючие ветки, и мы увидели наш великолепный сундук. Он цел и невредим! Только вещи перемешаны так, будто там порылся поросёнок. Но это беда невеликая, — главное, что мы могли ехать дальше. Оставалось лишь увидеть Серебряный Меридиан.

Я вынул из кармана Зелёное Стёклышко и глянул. Меридиан был на месте. Всё такой же. Пронизав дворец из одного окна в другое, он проходил над садом. Около нас он даже чуть-чуть опускался.

Машинист сказал:

— Поспешим, ребята! Скоро ударит вторая пушка! Мы подхватили сундук и побежали к Меридиану.

— Прощайте! — сказал нам Пекарь и грустно-грустно улыбнулся.

— Счастливого полёта! — сказал Машинист, и у него печально угасла сигаретка.

А я стал высматривать в сундуке какую-нибудь такую вещицу, чтобы сделать памятный подарок, но Машинист и Пекарь сказали:

— Не ищи ничего… На память нам пусть останется письмо капитана Коко, раз уж оно не отправлено. Мы иногда будем его перечитывать и вспоминать вас. Это очень хорошее письмо.

— Хорошее? Правда?! — встрепенулся совсем было погрустневший петух.

— Ну конечно. Оно же написано от чистого сердца! — И два друга, два добряка потихоньку пошли к садовым воротам. Вскоре они исчезли за медной статуей с лимонадной бутылкой, из которой лилась лишь холодная вода.

Вслед за приятелями, помахав нам крылышками, улетела и оса Зиньзелла.

Я раскрыл бабушкин зонт и подставил его утреннему ветру. Сундук тронулся. Неведомые страны с затерянным где-то там Валяй-Форси опять понеслись нам навстречу.

И в это время ударил второй пушечный выстрел. Здешние жители получили разрешение вынуть бумажки из замочных скважин и, конечно, из ушей.

Глава седьмая

НА ВАХТЕ ОБ ОСЬМИНОГАХ НЕ ДУМАЮТ

Мы вновь догоняли уходящий горизонт.

Внизу бежали друг за другом волны океана. Впереди полыхали два ярких солнца: одно — настоящее, другое — отражение на волнах.

От солнечного блеска, от свежего ветра кружилась голова. Очень хотелось спать: мы уже вторые сутки не смыкали глаз.

— Коко! — сказал я. — Давай бросим жребий, кому спать, а кому стоять на вахте. Потом поменяемся.

— Совершенно верно! — откликнулся петух. — Но никаких жребиев! Поскольку я капитан, то на первую, самую трудную, вахту назначаю себя. Давай Зелёное Стёклышко и заваливайся. Только что бы такое придумать, чтоб на вахте не скучать?

— Ну, это проще простого. Под нами океан, в океане живут осьминоги… Ты слыхал что-нибудь про осьминогов?

— Осьминог, осьминог, съел у бабушки пирог! — засмеялся петух и ответил: — Что-то такое слыхал от соседского Васьки, да забыл.

— Ну вот! А я не только слыхал… Я даже отгадывать принимался:

Для чего же осьминог Отрастил так много ног? Может быть, он самый ярый Футболист в морской стране? Но для этого и пары Ног Достаточно Вполне! Может, любит он галопом Вдоль по берегу скакать? Но коня-четверонога Осьминогу не догнать! Может, стал он Чем-то вроде Сухопутного жука? Но жуки-то ходят-бродят На шести ногах пока! У него же — целых восемь! И когда его мы спросим: «Ну зачем вам, осьминог, Столько ног?» — То, наверно, он ответит: «Я и сам давно заметил — Восемь Вовсе Ни к чему! Я на трёх Ногах Ходил бы, Остальные подарил бы. Но кому?»

Вот сиди и думай, почему у осьминога восемь ног и кому он мог бы пять из них подарить! — сказал я и улёгся спать.

Сквозь дрёму до меня доносилось петушиное бормотание:

— Ну зачем вам, осьминог, восемь ног…

А затем я уснул. И сколько времени проспал — не знаю. Только когда проснулся, сразу услышал горькие всхлипывания.

«Что-то случилось!» — подумал я, вскакивая, и увидел жуткую картину.

По небу неслись чёрные лохмотья туч. Внизу бушевали, грохотали, бухали огромные водяные валы. Холодные брызги долетали до нас.

Петух, постанывая, сидел в углу, а сундук заваливался набок.

— Капитан! Что стряслось?

— Я… — развёл крыльями петух. — Я… очень… очень задумался об осьминоге и… и…

— Что «и»?!

— И обронил Зелёное Стёклышко! — Петух показал за борт.

У меня встали торчком волосы.

Я не знал, что делать. Ругать петуха? Но этим не поможешь, да и сам я виноват: взял да и подсунул вахтенному глупейшую осьминожью загадку. Разве можно думать на вахте об осьминогах!

А сундук под боковыми ударами ветра начал сползать с Меридиана.

Он так накренился, что мог вот-вот опрокинуться. И без Стёклышка невозможно было разглядеть, куда и как его направить.

Вот ударил ещё один ветровой порыв, петух вскричал:

«Ай!» — и мы повалились.

«Прощай, Страна Моего Детства! Прощай, Бабушкин Двор!» — подумал я и зажмурил глаза. Но, к счастью, наш зонтик-выручалочка недаром был похож на парашют. С ним я очень удачно приводнился, вернее, при-сун-ду-чился. Я опять угодил прямёхонько в сундук, который качался на волнах, как лодка.

— Ура! Живём! — закричал я и огляделся.

И опять мои волосы встали дыбом!