Да, Альо, с такой тупостью… не то что в разведку, в капитанах не место.

– Так было надо, – тихо сказал Никольский. – Поначалу идея им не понравилась, а потом… потом они вошли во вкус. Считали, что это весело… а самое смешное, что никто так и не раскусил их. Даже трилы.

Упоминание трилов повернуло мои мысли в более практическое русло. Надо кое-что выяснить…

– Чак, скажи… я могу верить тому, что говорил Телла о раскладе сил?

– Думаю, да.

– Ты же не знаешь, что именно он говорил?

– Ну и что? У людей и трилов общие интересы и, как правило, похожее понимание ситуации. У нашей СБ и их ИО, при всей остроте конкуренции, никогда не было резких разногласий. А что, Телла попытался тебя вербануть?

– А чего ж я здесь? – Я фыркнула. – Думаешь, очень хотелось дать дёру?

– Так ты теперь агент ИО? – хмыкнул Никольский.

– Пока нет. Но, Чак, я так чувствую, что смогу выйти отсюда только чьим-то агентом.

Чак усмехнулся:

– Добро пожаловать в жизнь, Альо.

– Не скажу, что я от этого в восторге, – призналась я. – Совсем наоборот.

– Зато ты не будешь одна.

Хотелось бы верить…

Я мало знаю о разведчиках, но образ жизни отца никогда не казался мне чем-то особенным. У него были друзья, были и враги… как у всех, разумеется. Некоторые его друзья стали моими друзьями. Я так думала. Не хочется верить, что они действовали в интересах службы. Хотя, скорее всего, так оно и есть.

– Чак, ты мой друг? – спросила я.

– Конечно, Альо.

– А если бы я вдруг стала работать на Империю? Ты остался бы моим другом?

Чак молчал долго. И ответил совсем на другой вопрос:

– Я знаю, о чем ты думаешь сейчас, Альо. Так вот, выкинь из головы всю эту чушь. Ты имеешь право на убеждения и свободу выбора. Ты достойна дружбы сама по себе, не как чья-то дочь или чей-то агент. Ты замечательная…

– Ты остался бы моим другом? – перебила я впавшего в демагогию агента СБ.

– Ты не стала бы работать на Империю, – быстро возразил Чак.

– А вдруг? Никольский, прошу тебя, ответь мне честно.

Чак чертыхнулся. Опустил глаза.

– Прецеденты имели место, Зико Альо Мралла. Ты не осталась бы моим другом. Став работать на иллов, ты перестала бы быть собой. Они изменили бы твою личность. Мы стали бы врагами, Альо. Непримиримыми врагами. – Я вдруг поняла, что каждое слово причиняет Чаку боль. Прецеденты? Зря я задала этот вопрос. Зря, тем более что ответа, нужного мне ответа, я так и не получила. И не получу, наверное. – Это глупый разговор, девочка. Давай сменим тему. Пожалуйста.

– Прости, Чак.

– Ничего. Я тебя понимаю, Альо.

– Слишком много всего навалилось. Может, это глупо, да только я не хочу умирать, не выяснив до конца все вопросы. Я слишком растеряна сейчас, понимаешь? Ханны сочтут это страхом. Я не хочу доставить им и это удовольствие.

– Да, перед рыжими бестиями лучше держаться гордо, – хмыкнул Чак. – Но с чего ты собралась умирать? Они ведь не откажутся насладиться судом над дезертиром.

– Не откажутся, – согласилась я. – По мне, так лучше б сразу пристрелили. Представляю, что это будет за удовольствие.

– Удовольствие ниже среднего, но не смертельное. Альо, ты просто не сориентировалась. Требуй подтверждения миссии от пещерников, они имеют полное право послать курьера в обход командования. Тебе еще и компенсацию выплатят.

– Думаешь?

– Уверен. Это своих они могут шлепать без суда и следствия. А ты контрактник и подпадаешь под нормы международного права. Главное – правильно себя повести. Не паникуй, не оправдывайся, ничего не признавай, ничего не отрицай. Твоя линия четкая – выполняла задание, полученное напрямую от пещерников, и докладывать о выполнении тоже должна напрямую. А если у работодателей правая рука не знает, что творит левая, так это не твоего ума дело. Ты получила приказ и приложила все силы к его выполнению. Так, Альо?

– Да, Чак, я поняла. Спасибо.

– Главное – держи себя в руках. Ты полностью признаёшь их право разобраться в ситуации, ты согласна, что твои слова требуют проверки, и до ее результатов задержание уместно и правомерно. Да, и не вздумай сопротивляться, когда попадешься! В идеале, конечно, надо успеть сдаться самой.

Я слушала Чака, присев на амортизатор медтехника, совсем как перед отлетом с Pax. И чем дольше он говорил, тем больше леденело все внутри, и все труднее оставаться спокойной, все труднее сдерживать дрожь…

– Ты что, Альо?

– Я боюсь, Чак! Очень боюсь. Ты не представляешь, чего я успела хлебнуть, а ведь я считалась их соратником. – Я сглотнула вставший в горле ком. – Не дезертиром, Никольский! Ваши шпионские игры втянули меня в эту историю! А всё уже почти начинало налаживаться!

– Альо, нет! Это не игры, поверь. – Чак присел рядом, крепко обнял меня за плечи, прижал к себе. Почти как отец. – Ох, Альо…

– Чак, нет! Не надо!

Только не это, не жалость, не напоминание об отце!

– Альо, это серьезно. То, что происходит на Pax, в самом деле может оказаться началом войны. Девочка, поверь, это важно, такие новости не должны остывать. Ты молодец, что согласилась лететь, молодец, что смогла долететь, что сообразила прийти именно сюда…

– Чак, я не хочу! Неужели нельзя просто жить, Чак? Почему обязательно надо влезать в какие-то интриги?

– Если хочешь просто жить, выбери себе планету по вкусу и живи на дне атмосферы. А космос – это интриги. Космос – место столкновения интересов, здесь нет спокойной жизни. Тем более для одиночки. – Никольский жестко прищурился и припечатал: – Затопчут.

Я задумалась. Многое из нашей прежней жизни выглядело теперь для меня совсем по-другому. Одиночке не выжить, Чак прав; сколько раз на моей памяти отца выручали… я думала, друзья, а выходит – коллеги-разведчики? Сколько раз он срывался с места, ничего не объясняя, бросив коротко: «Так, дело возникло»; мне и в голову не приходило, что этим «делом» могло быть… ой, а мама?! С мамой его тоже свело задание СБ?!

– Альо, дай себе время, – тихо заговорил папин (и мой?) друг, агент СБ Чак Никольский. – Ты поймешь, что иначе нельзя. Поверь, никто не собирается ломать тебя, принуждать к чему-то, отправлять на задания против воли. Та же работа, к какой ты готовилась и какую собиралась честно делать. Альо, это обычная изнанка жизни любого свободного капитана. Блонди работает на СБ, Телла на ИО, Светлый и Паскуда Дракс служат Империи, а Черное Лезвие, насколько я знаю, опять переметнулся от своей любимой «Юнайтед Стеллз» и временно пашет на ящеров. Ну и что?

Я хихикнула: роман Черного Лезвия и «Юнайтед Стеллз» – самая забавная из всех мыльных опер Нейтрала. Чак, наверное, и хотел немного меня развеселить. Психолог долбаный.

– Любой, кого можешь ты встретить в космосе, – продолжал между тем Никольский, – работает на чью-то разведку. И хорошо, если на одну. За деньги или из патриотизма, заботясь о пользе своей расы или о собственном процветании, но за новыми сведениями охотится каждый. Девочка, космос – не территория мира и дружбы, как учат детей в наших школах. Космос – передний край борьбы за выживание, и в этой борьбе информация решает всё.

– Чак, хватит, – попросила я. – Я понимаю, что ты хочешь мне доказать. Я благодарна тебе за поддержку. Честно, Чак! Но сейчас я не хочу об этом думать. У меня на плечах более актуальная проблема.

– Проблему нашла, – протянул Чак. – Через такие ситуации проходит каждый.

Дверь приоткрылась.

– Никольский, – позвал землянин.

Чак вскочил, ободряюще сжал мое плечо и вышел.

Я встала.

Нет, разговор с Никольским совсем меня не успокоил. Хотя он прав, конечно, во всем прав.

Не паниковать. Не оправдываться. Не оказывать сопротивления. Смогу я не оказывать сопротивления? Хо, еще бы! Сопротивление в любом случае было бы бессмысленным. Сдаться самой? Что ж, может, и это получится. «Привет, ребята, прослышала о розыске и решила узнать, в чем дело»? Признать их правоту, согласиться с задержанием, терпеливо ждать суда и надеяться на справедливость? Конечно. Будь это кто угодно, но не ханны!

– Капитан Три Звездочки, прошу. – А что мне еще остается…

Никольский уже ушел, а у меня оставалась к нему одна просьба. Ладно, авось и сам догадается.

– Альо, каковы дальнейшие ваши планы? – Землянин глядел мне в глаза с цепким интересом разведчика и бесцеремонностью потенциального нанимателя.

– Какие планы, – буркнула я. – Ханны. Никольский советует самой сдаться.

– Разумно, – деликатно подтвердил трил. – При таком маневре шансы на благополучный исход дела возрастают значительно.

Выкручивайся как знаешь, киска… Ну и ладно! Спасибо Чаку, я теперь представляю, как именно надо выкручиваться.

– Мне пора.

– Один вопрос еще, капитан Три Звездочки. Общий наш вопрос, – трил коснулся щупом землянина. – Мой уважаемый гость хотел бы видеть вас своим агентом. Я, в свою очередь, был бы рад, предпочти вы ИО. Признаться, в настоящий момент разница почти стирается: видимо, ваши задания будут исходить уже от объединенной службы. И все же, Зико Альо Мралла, капитан Три Звездочки, соблаговолите сделать хотя бы формальный выбор.

– Кто-то же должен оплатить вам этот рейс, – усмехнулся землянин.

– Я не хочу выбирать, – ответила я. – Не хочу ввязываться в ваши игры.

– Поздно, – отрезал землянин. – Уже ввязались.

– Обстоятельства вынудили. – Этот землянин, подумала я невпопад, будет суровым шефом. Но какие слова он скажет мне сейчас, я знаю. И не хочу их слышать! – Только не надо говорить, что они до сих пор вынуждают! Сама понимаю, в сторонке отсидеться не получится. А жаль. И вообще, скажу честно, я предпочла бы оказаться на стороне Империи. У них больше шансов.

– Так в чем же дело? – вскинул брови землянин.

– В чисто личных обстоятельствах, – вздохнула я. – Иллы…

Я помолчала с минуту. Ни землянин, ни трил молчания не прерывали. Жаль.

– Давайте отложим на потом. Вы извините, но с моими нынешними проблемами… как-то не думается о будущем. А насчет платы за рейс – ну, скиньтесь и переведите на мой счет. Если сочтете нужным. В конце концов, если я докажу свою правоту, этот рейс будет оплачен в рамках контракта. А нет… мертвым деньги не нужны.

Вошел Никольский, поглядел на меня хмуро:

– По ханну у каждой стоянки и у каждого шлюза.

– Резервный выход? – быстро спросил землянин.

– Вот там чисто. Альо, хочешь уйти? Правда, без гарантии, что снаружи не ждут.

– Зачем? Затягивать неизбежное… Чак, ты ведь проследишь за «Мурлыкой»?

– Будет ждать тебя в полном порядке, – кивнул мой ремонтный агент. – Удачи, Альо.

– Она мне понадобится, – согласилась я. И пошла сдаваться.

6. Суд судьбы

Ждать – искусство, в котором трудно достичь совершенства. Ждать, когда минута кажется часом, а день – вечностью…

Обычно я неплохо чувствую время, но сейчас…

Ослепительный белый свет, оглушительная тишина, ни малейшего колебания гравитации, полная экранизация всех видов полей и излучений. Коробка с пайками в углу, простейшей конструкции санузел – в другом. Голые стены, голый пол, датчики слежения на потолке. Никаких посетителей. Никаких допросов – после того, единственного, где я отослала пятерку обвинителей за объяснениями к пещерникам. Вполне вежливо, между прочим, отослала! Куда вежливей, чем обращались со мной бойцы из группы захвата по пути сюда.

Сюда – на ханнский курьерский корабль. Я задумываюсь, где мы сейчас. Пустые мысли, вполне годные на нудный процесс убивания времени. Мы можем быть где угодно – ханнский курьер почти дотягивает в вооружении до человечьего эсминца, а в автономности даже превосходит.

Пустые мысли, помогающие отогнать ужас ожидания. Иногда я не выдерживаю тишины, начинаю говорить, но уже через пару минут не могу вспомнить, что несла… и я не говорю подолгу, потому что стены поглощают звук, и собственный голос порождает жуткое ощущение вселенского одиночества, от которого хочется выть и кидаться на дверь с выпущенными когтями. Я не знаю, неделя прошла или две; а может, уже месяц? Да нет, не может быть, они не могут так затягивать дознание, не имеют права! Пусть они не захотели отвезти меня на Pax и провести расследование на месте (как обычно и делают в подобных случаях!), но ведь любой из них за это время раз десять мог слетать туда и обратно! Безопаснику пещерников никакого резона нет отрицать мои слова, да и не в характере пещерников сдавать своих; но сомнения начинают одолевать меня. Сомнения, поднимающие с темного дна души страх и злобу. Иногда страх берет верх. Иногда злоба перерастает в бешенство, черное бешенство с горьким осознанием собственной беспомощности: нейробраслеты на руках отзываются болью даже на побуждение к сопротивлению, и открытым бунтом я добьюсь разве что болевого шока. Пока я не даю воли ни страху, ни бешенству, пока я держу себя в руках. Потерявший самообладание – первый кандидат в покойники, это верно в бою, но здесь и сейчас, кажется, еще вернее. Спесивые рыжие бестии специально мурыжат меня, я понимаю: они не могут казнить меня как дезертира, но преспокойно шлепнут при малейшей попытке к сопротивлению. Не дождетесь, цежу я сквозь зубы, и закрываю глаза, и вспоминаю какую-нибудь ерунду – приятную или нет, без разницы, лишь бы она не касалась ни Pax, ни ханнов. Иногда мне и в самом деле удается отвлечься, и это становится поводом чуть-чуть погордиться собой.

Я постоянно хочу спать. Не скажу, что мне мешает свет, нет. Скорее, эта абсолютная тишина и неизменность. Я засыпаю часто, но ненадолго, и сон не приносит отдыха. В первые дни я часто и с удовольствием представляла рожи охранников в ту минуту, когда им придется извиниться, снять с моих рук браслеты и отдать честь, сообщая о полном оправдании. Теперь я мечтаю только о нормальном сне. Десять, нет, лучше четырнадцать часов. И не в койке, пожалуй, а в ванне с биогелем. Не все ли равно, какие морды будут у рыжих бестий. Так и так я останусь с ними в расплёве.

Я обрадовалась, когда за мной пришли. Обрадовалась, хотя оправданием и извинениями явно не пахло; обрадовалась просто потому, что произошло хоть что-то, разбившее сводящую с ума ослепительную белую монотонность. Меня перевели через коридор – каких-то пять, шесть секунд, а сколько событий: слегка шершавый камнепластовый пол, цоканье шагов, чуть слышное гудение воздухообмена, и привычное разнообразие полей, безошибочно указывающее – висим на орбите; и успокаивающе серые стены, и милосердно тусклое дежурное освещение… резкий запах напряженной готовности от охранников, побуждающий и меня собраться и быть готовой…

И мягкий, на грани слышимости шорох двери, за которой ждет – что?

Всё та же пятерка обвинителей. И – никого из тех, кто может подтвердить мои слова. Да за это время не то что на Pax, на Триали раза три смотаться можно! Не говоря уж о Пешерах! Они не хотят, ударяет меня убийственная в очевидности своей мысль, они специально время тянут, им же придется меня оправдать, все равно придется, а не хочется! Они ждут, что я сорвусь! И тогда уже неважно будет, они правы или я… сопротивление дознанию и суду приравнивается к полному признанию вины!

– Три Звездочки, гвардия и Совет Семей обвиняют тебя в предательстве и дезертирстве. Ты не хочешь сейчас добавить к прежним своим словам новые? Подтвердить их или опровергнуть? Честно признать вину?

«Честно признать»! Какой-то момент мне кажется, что единственный достойный ответ – вцепиться главному обвинителю в глотку. Рожденный в нейробраслетах болевой импульс туманит мозги. Ну нет! Я еще не настолько съехала с катушек, чтобы дать убить себя за сопротивление суду!

– Когда вы оправдаете меня, – медленно говорю я, глядя ненавистному ханну прямо в глаза… редкий цвет для ханнов, почти карий… а вибриссы седые, старик, значит, старых правил… и с удовольствием убил бы меня только за черную шерсть и голубые глаза, а уж за отца… а вот не дождешься! Убить контрактника не так-то просто, если не хочешь объясняться в межрасовом арбитраже. – Я получу право требовать у Совета Семей компенсации. За намеренное затягивание следствия.

Мне кажется, или обвинители и впрямь ждали другого? Меня уводят слишком быстро, я не успеваю понять смену выражений на ненавистных рыжих мордах. Дверь снова отсекает меня от мира. Дверь моей тюрьмы, моего белого одиночества, моего ожидания. Бессмысленного, наверное, ожидания…

Мне многого стоит не показать отчаяния. Многого. Я и сама не знаю, каким чудом мне это удается.

Я наматываю круги в мертвом безмолвии, в безнадежности, в отведенном мне ханнскими обвинителями временном личном аду, вдоль стен, слепящих белизной, по неестественно беззвучному полу. Движение помогает мне, усталость меня успокаивает.

«Висим на орбите», – думаю вдруг чужой какой-то мыслью, и смеюсь, и смех так странен в коконе абсолютной тишины, мне страшно слышать его, но я все смеюсь и не могу остановиться.

Меня рассмешило родившееся из глупой мысли про орбиту понимание: я узнала столько нового! Подробности короткой прогулки (не допросом же называть этот фарс?!) скрасят заключение некоторой новизной если не тем, то хотя бы событий.

Да, смех страшен в коконе абсолютной тишины, и я обрываю его резким, отчаянным усилием. Я достаю паек – и смакую его, растягивая каждую минуту: еда, надоевшая, стандартная, не очень-то вкусная еда… тоже событие! Событие, которым я наслаждаюсь. Каждым звуком. Каждым ощущением. Каждым оттенком вкуса.

Поев, я возвращаюсь к насмешившему меня пониманию. Да, в самом деле смешно: как мало надо после того, как не имеешь вообще ничего! Смешно и страшно…