- Что же, хлопцы. Новый год на порог - вырос день на заячий скок,говорит хозяин ободряюще,- Спасибо, что не забыли нашей хаты...

- Мы и в будущем году придем!

Приходите, не забывайте...

По всему видно, что семья ждала щедровальников, и если бы мы не пробились сегодня, утопая в снегах, не защедровали этим трем душам вот здесь на рассвете, то, наверное, паше отсутствие, наша неявка в их степном безлюдье была бы воспринята как недобрый знак. А теперь и они рады, что их не забыли, и мы тоже оставляем Романову хату довольные, выходим в поле счастливо возбужденной ватагой, нам приятно жаться плечом к плечу вокруг своей склеенной из цветной бумаги звезды, которая от пристроенного внутри огарка вся, как цветок, налита светом, не гаснущим и на ветру. Как эта бумажная звезда светом, души наши полнятся тоже чем-то радостным, прекрасным, и вот опять мы так, плечом к плечу, как братья, дальше пыряем в снега, в синий рассвет нашей без края синеющей степи.

- Видимо, это были последние на свете щедровальники,- говорит Заболотный,- да и пастушата, должно быть, последние... По воле судьбы именно нам выпало завершать целую эпоху в тех степях терновщанских, в летах замедленных скоростей. Никогда больше этого планете не знать... Стайка мальчишек плутает в снегах, светящуюся звезду несут над собою, радость людям разносят... Ушли и не вернутся...

- Жалеешь?

- Дело не в этом... Кому-кому, а пасленовым детям порядком известно, как там в будни бывало. Постоянное унижение нуждой, сапоги одни на троих, а зимы долгие, морозы лютые, некоторые грамотеи и школу вынуждены бросать, отбывать длительное заключение на печи В хате сырость, плесень, воздух спертый - тоже не лучше смога...

А летом свое: стерни пред тобой как железные, ноги непрерывно кровоточат... Но не унывали же, правда? Придет весна, ласковым, зефирным воздухом опахнет тебя: живи!

расти! Поэзия детства, она ведь была, утренний мир сверкал обильными росами, полный свежести, звонкости, залитый нежны?.! светом зари... Или те же зимние наши походы, ребячьи странствия со звездой по хуторам, они ведь отвагой, пожалуй, равнялись экспедициям мореплавателей, отправлявшихся на своих парусах в неизвестность...

Боязно, конечно, очутиться ночью в степи, где можно заблудиться, где только и слышен издали лай свирепых хуторских собак, однако - вперед, вперед!.. Но зато уж и вознаграждение достанется: какой душевной теплотой одаривают эту весело горланящую от порога ораву, все в хате и впрямь осчастливлены нашим житом-пшеницей, безудержной щедростью наших детских открытых душ... Поздравили, нащедровали людям наилучшей доли - отчего бы и не состояться ей? Кто же думал тогда, что все так круто повернется...

Я знаю это он о дальнейшей судьбе тех людей, и ныне для нас не исчезнувших. Об одной из тех беспощадностей, которые и детей не минуют, оставляя метины в душе па всю жизнь.

- Однако же крепкое это зелье,- вздыхает Заболотный после паузы.

Не зельем бы я это назвал,- отвечаю ему.

О чем это вы?- поглядывает Лида на нас расте рянно, точно спросонок.

- Да все о том же... Об одной такой штуковине, которую теперь не все и признают,- задумчиво роняет Заболотный.- Голосом совести, Лида, это называлось когда-то.

- Феномен, свойственный только человеку, и то далеко не каждому,подключился я.- Речь, Лида, о совести...

И вновь слышит девчонка, как двое взрослых толкуют что-то на эту тему. Что ость вещи, от которых не уйти. Что совесть человеческую тоже, оказывается, подобно улью, можно растревожить. Года проходят, все вроде ничего, что было - быльем поросло, и вдруг... Лида заинтригованно поглядывает на нас - то па меня, то па Заболотного, словно, озабоченная нашими недомолвками, решила во что бы то ни стало добиться ясности.

- Совесть... зелье... А при чем здесь вы?

- При том, Лида,- отвечает Заболотный,- что наименьшая оплошка в жизни нс проходит бесследно, рано или поздно, а человеку она отзовется. Через астрономические временные расстояния, где-нибудь на краю света, на каком-нибудь, скажем, хайвсе, а вдруг нагонит давний грешок, напомнит о себе: вот и я... - И, помолчав, как-то непривычно глухо обращается ко мне: - До сих пор меня обжигает тот Надькин вз1ляд... Помнишь, там, у сельсовета, когда она уже сидела в санях, снаряженных в дальнюю дорогу...

Вижу и я тот ее взгляд. На большой переменке выбежали мы из школы на майдан. Так и есть. Людно и тревожно.

Вереница саней растянулась, готовая к отправке (знаем куда), и на последних санях - Надька со своей Настусей...

Слеза горит на пылающей щеке, а взгляд, такой страдальческий, обращен прямо к нам, школьникам: "Уж не вы ли мне такую долю нащедровали, хлопцы?"

...Какие бури пронеслись над жизнью одного только поколения! Бури, не щадившие даже детей. А может, и вправду это была неизбежность, назначенная нам на изломе судьбы нашей суровой, отнюдь не сентиментальной эпохой? Когда о чем-то в этом духе мы начинаем размышлять, перекидываясь с Заболотным, будто нехотя, словами о том ураганном ветре, пронесшемся и над Терновщиной,- бывает же такой, что и телеграфные столбы валит, и живые деревья с корнями вырывает из земли,- Ллда, до сих пор слушавшая нас, кажется, сочувственно, теперь, отведя взгляд, прильнула к боковому стеклу, ей точно неловко стало за нас... С чего бы, казалось, этой невинной душе смущаться? Или и ее воображению, не в меру зрячей интуиции, отточенной на хайвеях, оказалось доступным увидеть то, что в один из зимних метельных дней, когда света не видно, так зримо предстало в образах наших тогдашних детских фантасмагорий... Как Надькины рушники, сорвавшись со стен, сами по себе, точно птицы, вылетают сквозь настежь открытые двери и, взмахнув красными крыльями всех своих соловьев и жар-птиц, тут же исчезают вверху, на наших глазах исчезают в снегом вихрящихся тучах. Может, и сейчас еще где-то летают они в облаках, носятся стаями всполошенных красных и черных Надькиных птиц? В тот день все прежнее становилось неузнаваемым. Ларь открылся сам собой, без никого, и мгновенно опустел до самого дна. Что-то в печи заныло детским голоском... Цветистый столешник, оголив скамью, уже на полу очутился, скомканный, извивается как живой под обмерзшими чьими-то сапогами в лаптях,- это на нем, ничего не заметив, топчется Мина Омелькович, раскорячась посреди хаты, голову запрокинув, прямо из бутыли вишневку хлещет. Мгновение - и прежнего как не бывало, стены обнажились, а со двора ветер сквозь открытые настежь двери снегом швыряет в нас, школярят, оторопело сникших у печи. Зима выветривает последнее тепло из Ромапового жилища, и хата сразу становится пустошью, а тот ветер со двора, бьющий порывами в хату, тебя и сейчас морозит,- была в нем точно какая-то непристойность, может, это был ветер кривды и произвола, ветер греха?

XII

Но все это произойдет позже, пока же приближение бури ни в чем нс ощущается, в слободе все еще как и прежде было.

Хотя нет: а Фондовые земли?

Как видно, кто-то все же услыхал зов ребячьей доли, немые взывания одиночества, когда мы, все порознь, пасли коровенок по терновщанским межам, где целый день ты - один как перст. Товарищей за хлебами не видать, безлюдье и тишь вокруг, дремлют холмы, сузив мир.

Не иначе как кто-то слыхал наши детские жалобы, почувствовал, потому что вдруг:

- Завтра едем на Фондовые земли! Вот там, хлопцы, вам будет раздолье...

Что за Фондовые земли? Лишь разговоры взрослых до сего дня мы слышали о них, никто из нас, ребятни, еще этих земель не достигал. Но образ их и малышня уже носит в себе: это - как рай! Значит, завтра мы отправляемся в рай, в райскую страну ляжет наша дорога.

И все это произошло потому, что с некоторых пор в Терновщине возникло так называемое машинно-тракторное товарищество. Не соз, нет, дядьки наши что-то не охочи до этого слова, а тетки и вовсе его не любят, потому что в созо будет "одно одеяло на всех", другое дело - тракторное товарищество, это звучит даже как-то горделиво. Объединились пока лишь с десяток торновщанских семейств, но это уже сила, это по преимуществу бывшие фронтовики, люди, которые имели дело с машинами, они знают, что такое трактор... Дядя Семги Шарии, родственник Заболотного, к примеру, на фронте оказался среди механиков, имеется и фотокарточка, где он снят в кожанке рядом со своим броневиком. Принимая это но вниманне, в нашем новорожденном товариществе ему поручили имеете с латышом ведать конной молотилкой. Потому что товарищество хотя и именуется машнино-тракторным, однако трактора у нас пока нет, единственный на всю округу "фордзон" есть только в коммуне, которая делает тачанки и сеет гречку. Терновщине же в свое время досталась из панской экономии конная молотилка, на которой дядя Семен п Ян Янович сначала обмолотят терновщапские токи, а потом отправляются, согласно договорам, и на окрестные хутора, к большим стогам, добывая, кроме всего, еще и престиж да славу своему товариществу. Вот вам и голодранцы! Взялись дружно, без крика и гвалта отремонтировали заброшенную молотилку и теперь утирают нос тем заносчивым хуторским очкурам, которые считали, что лишь они умеют хозяйствовать! Кое-кто из богачей не стыдится даже с магарычом подступаться к слободским нашим механикам, по-холуйски заискивая пред дядей Семеном и его товарищами, ведь каждый из хуторян заинтересован, чтобы к нему первому поволокли бы на конной тяге свою махину эти терновщанские "почти коммунары". Получив от банка кредит, товарищество вскоре приобрело еще и веялку, триер и новенькую, прямо с завода "Красная звезда" соломорезку, заведовать которой выпало Мине Омельковичу, хотя добился он этой должности не без труда, его и в товарищество приняли весьма неохотно, не с одной стороны заходил, выспрашивая: "Как бы к вам проникнуть?" Люди отношения своего не скрывали, открыто говорилось о его склонности лодырничать, поэтому пришлось Мине основательио-таки поупрашивать, чтобы соблаговолили принять и его "в гурт". Пообещал, что не будет уклоняться и что готов и сечку резать, и веялку хоть вхолостую крутить, лишь бы только быть со всеми...

Помимо ряда прежних льгот, нашему машинно-тракторному от государства была предоставлена еще одна:

Фондовые земли отдаются ему на все лето под сенокос! Косите на здоровье, а хлоицы ваши могут пускать теперь своих рябух и пеструх на волю - хватит уже, чтобы скот веревками выкручивал детям руки, волоча их по межам!..

Итак, на Фондовые земли

Эта с вечера эта новость всколыхнула все наше пастушескос племя. Мы долго нс спим, заранее тешимся тем, что одеидагт нас завтра: дорога, даль и то раздолье, где корм царский, где травы в человеческий рост.

Отправляемся рано, едва лишь полоска окоема забрезжила нам из-за терновщанской горы. Снаряжаемся в дорогу целыми семьями, точно навсегда. Взяли с собой все необходимое для далекого путешествия: под возами позвякивают подойники, на возах пристроены бочонки с водой, снедь, чугуны. Сзади к возам коровы привязаны, словно на ярмарку их ведут. Впереди всего обоза, прокладывая нам дорогу в тот фондовый рай, мелкой рысцой побежал песик Заболотных, наш общий любимец по кличке Букет. Рыжебурой какой-то масти, вроде слегка подпаленный, с хвостиком, лихо закрученным кверху, он, этот Букет, не предавал нас и в трудные времена, когда мы с Кириком не могли быть вместе, когда целыми днями, скитаясь в одиночку по межам, истомишься, бывало, затоскуешь так, что плакать хочется, потому что ведь вблизи ни живой души. Именно тогда вдруг - глядь!- бежит, катится от села к тебе по дорожке клубочек с хвостиком, закрученным кверху... Это он, Букет, учуяв твою тоску прибежал навестить, ободрить, чтобы не скучал, чтобы не пал ты духом посреди безлюдной степи, среди безбрежных разомлевших нив. Покружит вокруг тебя, поластится, иоулыбается тебе своей собачьей улыбкой (они же умеют улыбаться!), но длиться гостеванье будет недолго, лишь пока остается у тебя в руках краюшка хлеба, а только лишь краюшки не стало, облн залсн Букетик, извинился перед тобой взглядом и снова хвостик баранкой - подался в село. Трудно на Букета за это и обижаться, ведь у него свои обязанно* тн, ему, кроме Кирцка ч тебя. надо еще и других иавсстть. Букет знает, где кто наест и кто есть кто. А теперь вот он весело прокладывает нам дорогу к Фондовым землям, так уверенно потрусил собачьей рысцой вперед, точно уже и раньше бывал там и теперь бежать ему по этой дороге нс впервой.

Вспугнет на бегу раннюю перепелку из-под росистоп голу бои ржи, погонится за нею, тявкнув несколько раз, а затем и па нас оглянется, на возы: "Видали,какой я храбрец,как меня боятся? Все птицы от меня кто куда!"

Шлях старый, укатанный, о котором у нас говорят:

биты" шлях,- он то спускается в лога, где когда-то подсте регалп людей разбойники (а сейчас можно спокойно воды из криницы достать), то опять выбирается из буераков, вскарабкивается на холмы, откуда мир перед нами все растет и растет, и вместе с ним словно растем и мы, детвора.

Путешествие длится долго, и.ч Терновщины выехали, еще в небе [I утренняя звездочка светилась, и ноги у всех были мокрые от росы, а к месту притащились - солнце поднялось и начало припекать. Зато все. чего ожидали, оправдывается вполне: здесь таки волн-раздолье, здесь рай! Степь не такая, как наша, в заплатках нив, изрезанная межами, Фондовые земли - ровная равнина, без овражка, без холмика, открылась перед тобой простором будто на тысячу верст, и весь этот залитый солнцем простор - в травах высоких, цветущих п диком приволье, может, к не вспахана эта степь ни разу, сохи не знала, и ничья коса. видно, не касалась здесь трав! Тут же ПУСТИЛИ коров пускай бредут, распрягли и коней - пусть пасутся! Коровы без веревок, кони без пут, вольные, растреноженные. а мы, мелюзга, вольнее всех! Еще вчера изнывали, томились по межам, а сейчас шалеем от счастья, рассеявшись в травах, падаем и катаемся, повизгивая от щекота, перекрикиваемся. Букет прыгает среди нас, тоже охваченный нашим настроением тявкает радостно, тут всем хорошо, и ему, и нам.

Угодили мы на другую планету. Здесь совсем иное мироощущение, иное исчисление времени, нам хотелось бы оставаться здесь вечно! Нет и близко недобрых людей, никаких злых помыслов, ни вражды. Все, как и подобает тем, кто в раю, улыбчивы, ласковы, ни одна мать никого не ругает, никто ни на кого не сердится, ни один отец но прикрикнет на нас за все наши шалости. Здесь пет гнева, мрачным страстям нет места, здесь все добрые, все между собой братья и сестры, и, может, так будет всегда? Слышен перезвон стали, это терновщанс, выпрямившись, косы точат, громко перекидываются шутками, а ну-ка, что покажет Мина Омелькович, ибо если это коммуна, то здесь не отставай, не считай ворон, иначе сзади чья-нибудь коса невзначай и пяты оттяпает. Значит, и с перекуром не спеши, держи линию, клади покос па совесть, в коллективе такой закон.

Выступает нас немало

Все двенадцать косарей...

Косим клевер, косим травьт

На коммуновской земле...

Могли бы даже эту спеть терновщане, вдохновленные здешним раздольем, но хоть и не до песни им пока, люди лишь дышут учащенно при такой работе, зато их косы поют гяоуженно, согласно, поют травы, ложась ровным покосом, которому, кажется, и края но будет,- до самого небосклона могут свободно вклиниваться в буйную растительность наши орошенные потом косари...

A мы лежим в травах душистых, высоких, и только голова слегка кружится от их солнечного духа. Цветы на верхушках трав покачиваются над тобою где-то в самом небе, потому что здесь и спрашивать нечего, далеко ли до неба, здесь оно, хоть какое высокое, но как будто для тебя достпжи-мо, голубеет приветливо, смеется нам своим сияющим простором: я ваше, я прикрываю вас от всех напастей!

И лишь там-сям по окоемам в недрах синевы едва заметно серебрятся гучи-облака, которые у нас называют: дед ы... Мудрые, добрые деды, величаво светятся они оттуда своими чистыми бородами, сторожат с небес это наше детское блаженство и вроде улыбаются ласково из-под окоемов: вы здесь, мелюзга, ни о чем не заботьтесь, все это для вас, вольно купайтесь в этих травах счастья, наслаждайтесь, пока нс выросли...

Наглядевшись в небо, опять гурьбой срываемся на ноги, бегаем, дурачимся, на радостях кувыркаемся, кто-то нашел козелец - его можно есть, другой завидел ящерицу, зовет: "Сюда!"... А Петро, дяди Семена лобан, накануне остриженный наголо (за что и был тотчас прозван Котовским), что-то вообразив, пошел и пошел "рубить" хворостиной. лихо сносить чертополохам головы в малиновых мохнатых шапках. Их здесь несметное множество, этих чертополохов, выделяющихся среди моря теплых некошеных трав, стоят, одетые в колючки, красуясь бравым ВИДОА! своих тяжелых папах. А где Петро с хворостиной прошел, там уже они без шапок. Встанет, размахнется, вжик. вжик своей саблей - и ваших нет, покатилась голова чертополоха в траву.

- Ишь, красный казак! - оглянется кто-нибудь из косарей.- Рубит без промаха... Только ведь и будяку жить хочется...

Все дальше и дальше от возов наши коровы и кони, а следом за ними удаляемся и мы, пастушата. Вот где роскошь! Кажется, иди и иди - все будут травы и травы, гадюк нет, и ничего тебе не страшно, лишь жаворонок над тобой звенит в выси да еще какие-то невидимые существа, может, именно ангелочки с крылышками, насквозь прозрачные, прямо эфирные создания, заполняя все неоо, тихо, напевно над тобою звучат... Оглянувшись, видим, как наши косари далеко-далеко в травах точат косы, взблескивая ими на солнце, а затем журавлиным клином снова пошли и пошли друг за другом, углубляясь в просторы, не знавшие доселе косы.

Так хорошо вокруг, что даже грусть на мгновенье тронет детскую душу: жить бы тебе жаворонком над этой цветущей степью или кузнечиком-попрыгунчиком носиться в траве - они-то ведь только радость и знают...

Корм здесь - куда уж лучше. Казалось бы, пастись нашим коровам и с места не двигаться, однако, как и среди людей, между ними тоже есть разные натуры, вреднющие попадаются, одна смирно пасется, а другая ни с того ни с сего задрала голову, и понесло ее бог знает куда, видать, ей здесь не так, показалось ей, что где-нибудь там, на краю света, будет лучше.

- И куда же это тебя нечистый понес? кричит на свою рябуху Катря Копайгора, но корова и ухом не ведет.- А чтоб ты сдохла! И Катря, длинноногая забиячливая наша подружка, первая затевающая драки, сверкая поджилками, пускается корове наперерез. Ох, эта Катря!

Даром что худая как щепка, однако руки у нее жилистые и нравом бесстрашна, со всеми хлопцами в школе на переменке дерется, наименьшей обиды не простит никому.

А меня вы узнаете?

Из моря трав возникает маленькая фигурка Кириковой сестры Ялосоветки, на ней венок из васильков синеет вокруг чела. Совсем другая стала в венке, обновилась, прямо юная царевна из трав выплывает! Личико бледное, круги под глазами - за зиму отощала девчонка, но во взгляде сейчас веселость, и особенно красит ее этот венок васильковый...

Мальчишки и девчонки - все бросаемся к Ялосоветке, рассматриваем не так ее, как венок:

- Тебя хоть рисуй в этом венке!

- Между васильков еще и белые ромашки...

- Сама плела?

- А кто же?

- Научи и меня! - просит Гришаня, сынок Мины Омельковича, чернявый, с худым лицом мальчишка, который, подрастая, становится, по мнению терновщан, разительно похожим на какого-то там учителя музыки из бывшего панского имения довольно хлипким был тот учитель, а между тем все горничные в него влюблялись.- Пай надеть хоть на минутку/, тянется Гришаня к венку, однако Ялосовстка не уступает.

Венки для девочек, а тебе, Грицик, подошел бы соломенный брыль,рассудительно говорит она.- Ты же парень... А я и брыль умею плести...

- Брыль? Правда?

Вот вам и Ялосоветка! Настоящий соломенный брыль это то, что каждому из нас только снится, а эта вот девчонка могла бы тебе сплести его хоть сейчас... Научилась, гоняя все лето гусей от разостланных на левадах полотен? Или братья-батраки зимой научили? Ведь с хуторов они возвращаются осенью хоть и босые, зато всегда в новых брылях.

- В первую очередь я Кирику сплету, говорит Ялосоветка, посмотрев ласково на брата, и мы тоже переводим взгляды на своего товарища, на его многострадальный картузик с огрызком изломанного козырька, болтающегося на лбу. Счастливчик этот Кирик! Стараниями сестры он будет сегодня в брыле золотом, широкополом, как у Романа-степняка: тот, когда выходит с пасеки, жары может не бояться, тень от его соломенного сомбреро ложится на все лицо, до самых усов.

- Ялосовстка, после Кирика и мне...

- И мне! И мне! - галдим, заискиваем наперебой.

- Будут всем,- великодушно обещает мастерица, и все мы уже видим себя в золотых брылях, которые в скором времени родятся здесь и все лето будут прикрывать наши прожаренные солнцем лбы.

Ялосоветка со своим умением да еще в синем венке васильковом для нас точно посланница судьбы: кто мог надеяться, что вернемся домой в такой обновке? Сомбреро, сказать бы по-нынешпему, будет оно золотиться па тебе в будни и в праздники, защищать от солнца и от Дождя!

- Не мешкай же, Ялосоветка, начинай!..

- Мне для этого коленья нужны,- размышляет девчонка.- Ржаные коленья.

Откуда здесь рожь? Вокруг травы и травы, сплошное великолепие цветущего разнотравья, и только изредка над этим зеленым половодьем пробивается случайный ржаной колосок. Этого ни за что не хватит. Лишь там, далекоДалеко, подступая к Фондовым землям, что-то голубеет...

Ей-же-сй, это голубеет полосой рожь. К ней! Словно ветром подхваченные, летим в ту сторону, запыхавшись, перегоняя друг друга. Ржи как раз созревают, каждый колосок в седой пыльце, вроде облачком окутан. Кирик первым бросается ломать коленья, спешит и Грпшаня, набрасываюсь и я - кому охота без брыля остаться? Для плетения пригодно только среднее звено стебля, самое большое, с длинной блестящей стрелкой. Хрусть, хрусть! отламываешь стебель снизу, отламываешь сверху, и уже он, очищенный, сияет у тебя в руках, в аккурат такой, как нужен: стрельчатый, длинный, зелено-голубой.

Пучок таких коленьев бегом принесли и положили перед Ялосоветкой.

- Такие?

- Ну да. Вы теперь только слепней от меня гоняйте, чтобы не отвлекали...

И ее тоненькие руки уже принимаются за дело, пальчики, мелькая, живо и расторопно плетут брыль! Лента у девочки из-под пальцев так и струится, а она, юная наша мастерица, даже губы закусила, о своем васильковом венке, видимо, и забыла сейчас, увлеченная работой.

- Вот так вчетверо,- показывает она нам образец,- а так вот будет вшестеро, лентой широкой... Да еще и с зубцами, как у Романа-степняка... Правда, красиво получается?

Восхищенно смотрим на свою чудесницу, на ее умелые, подвижные, такие ловкие пальцы. Широкая зубчатая полоска будущего Кирикового брыля становится все длиннее и длиннее, детские проворные пальчики не знают устали, а нам, ее помощникам, и напоминать не надо: друг друга опережая, бегаем к ржаной ниве, возвратясь, счастливопредупредительно складываем перед Ялосоветкой коленья,- пусть только плетет! И слепней гоняем, и тень делаем, чтобы голову ей не пекло, зато ведь домой в Терновщину возвратимся все, как один, в брылях,- то-то будет картина! Мы фантазируем да отгоняем слепней, а Ялосоветка между тем трудится, с головой уйдя в свое ржаное творчество, стебли в руках так и мелькают, лента вьется до самой земли,нс такой ли длинной она станет, как те ленты, которые когда-то казак дарил нареченной? Из зимних рассказов терновщанских бабусь знаем, что истинный казак имел обыкновение дарить своей девушке ленту, достававшую от шпиля колокольни до самой земли,- не такую ли и Кирикова сестренка решила сплести для каждого из нас?

За нами задержки не будет, наклонясь, вьюнрае-м, подаем ей лучшие стебли. Погруженные в свои заботы, мы как-то и подумать не успели, что рожь эта чья-то, кому-то она принадлежит, по ту сторону нив виднеются утопающие в зелени хутора. Но что нам сейчас до них!.. За своим занятием забыли обо всем, а надо бы смотреть в оба... Как снег на голову вынырнул из хлебов рыжий взопревший крепыш с толстой шеей, с рожей пылающей, видно, хозяйский сын, вымахнул запыхавшийся и - к нам! С уздечкой в руках, в сапогах больше его самого, вдруг остановился над Ялосоветкой, потрясенный до предела. Желтые глаза коршуна - такие были у него глаза. Какое-то мгновение он с ужасом смотрел на сложенные на земле ржаные стебли и на пучок очищенных готовых колепьев у Ялосоветки в подоле.

- Ах ты ж! Убью! - и с размаху жиганул Ялосоветку уздечкой по голове, по венку.

Не успела она и вскрикнуть, оцепенев от испуга, как сатанюк этот с остервенением, с пеной на губах бросился колотить, исступленно топтать ее сапогами.

- Раздавлю! Растерзаю! - Он захлебывался от ярости, уже не было здесь человека, не было даже подобия его, только скачущая перед нами гримаса бешенства на одутловатом лице, да коршуньи, налитые кровью глаза свирепо таращились, да мелькали рудые, в засохшем гноище сапоги, они били, топтали девчонку, стараясь наносить удары по ребрам, метили в живот, в места самые болезненные, так что даже пронеслось в голове: "Хочет отбить печенки!.." И у нас потемнело в глазах: убьет ведь, правда, убьет!

- Спаси-и-те! Ялосоветку убивают! - завопили мы на всю степь.

Хуторской налетчик теперь бросился от нее к нам, его уздечка доставала то одного, то другого, но тут откуда ни возьмись Кириков песик, подлетел весь нахохлившийся и с ходу - на бандита, давай хватать его за голенища, за штаны, дескать, не бойтесь его, я же вот не боюсь! Это и нам сразу придало духу, Кирик, набычась, ринулся лбом вперед иа противника, а Катря из-за спины кошкой вцепилась в него, норовя даже грызнуть за руку, сжимавшую уздечку, мы тоже стали раз за разом налетать на изверга со всех сторон, а он вертелся среди нас, запыхавшийся, обливающийся грязным потом, и слепо стегал уздечкой по любому, кого только удавалось достать.

- Г-гах, вы ж нищеброды, голодранцы слободские! - он прямо захлебывался собственной злобой.- Я вам покажу союз! Всех сокрушу! Всех изувечу!

С трудом увертываясь от уздечки, от толстых железных ее удпл, при случае отбиваясь, мы в то же время продолжали вопить на все голоса, взывая к нашим, к самой степи:

- Спаси-и-те! Сюда! Сюда!..

Косари, которые услышали нас с первого зова, были теперь уже близко, истязатель наш их тоже заметил, у него, озверевшего, даже глаза на лоб полезли, когда он увидел совсем недалеко грозно набегавших людей да как воздетые косы, приближаясь, на солнце горят. Рука с уздечкой тотчас опустилась, пятясь, с ненавидящим взглядом шаг за шагом отступал он к меже, а потом вдруг резко рванулся в рожь и, еще раз оглянувшись, без слова исчез в тех самых хлебах, откуда и появился.

XIII

Все, как прежде.

Лето.

Краснеют вишенки по садам.

И Надька Винпиковна сидит над своим вышиванием, пристроившись неподалеку от колодезя под вишнею-шпанкой, у которой все ветви облиты красным. Мать в свою любимую работу ушла, сверкая иголкой, снова кому-то рушник готовит, а малышка, приютившись у маминых ног, поглядывает оттуда па нас одним глазом, карим, сторожким, как это бывает у подраненной перепелки, когда она, вынырнув из-под косы, прыгает по стерне, убегая от острой стали, еще надеясь схорониться в каком-нибудь кустике"

а его-то нет, степи уже вокруг во все гоны лежат в снопах.

Глупый птенец, никто же тебе не угрожает...

- Не бойся их,- обращается к дочке молодая хозяйка;

уже направляясь к нам с миской красных блестящих ви-л шен.- Пробуйте, хлопцы. И ты подходи ближе, Настуоя, не пугайся их. Пойдешь в школу, они тебя еще и защищать будут. Будете, хлопцы, защищать ее?