— Не может быть!

— Совершенно точно, дорогой! Он подсунул грабителям чужую мумию вместо своей!

— Тогда… — воскликнул я и замолк, задохнувшись от невероятности той удачи, какая, быть может, нас поджидала в конце потайного хода, обнаруженного вчера.

— Да, да, конечно! — закричал Шакур, дергая меня за руку. — Надо немедленно вскрывать потайной ход. Не станем терять времени.

…И вот под ударами сверкающей при свете фонарей кирки постепенно расширяется отверстие в каменной трехметровой плите.

Вот уже в него можно пролезть, согнувшись в три погибели…

Я жестом предлагаю доктору Шакуру лезть первому, но он учтиво кланяется.

— Нет, дорогой, уступаю эту честь вам. Ведь вы обнаружили тайный ход.

Протискиваюсь в пролом, делаю первый шаг — и в тот же миг что-то рушится на меня, сбивая с ног. Песок забивает мне рот, глаза, уши… Я задыхаюсь. Песок заживо погребает меня — и это последнее, что я еще понимаю…

ГЛАВА XIX. ЗАКОВАННЫЙ В ЖЕЛЕЗО

Прихожу в себя я уже в палатке. Все тело ноет, словно меня долго топтали.

Надо мной склонился озабоченный Шакур, изза его плеча выглядывает Павлик.

— Вас бережет аллах! Чуть-чуть, дорогой, — и я бы уже не смог разговаривать с вами. Еле успели вытащить. В следующий раз я пойду первым.

— А песок? — спрашиваю я.

— Выгребают, выгребают, дорогой. Лежите!

Опять надо ждать…

На следующий вечер, когда я уже вышел прогуляться, меня при возвращении поджидал возле палатки человек в сером плаще и серой шляпе.

— Не можете ли вы уделить несколько минут? О, это чистейшая формальность, йа хавага…

Не очень улыбается снова увидеть Вудстока, но ничего не поделаешь, и я отправляюсь следом за человеком в сером плаще.

Но в палатке, куда он меня привел, нет никакого Вудстока. За походным столиком сидит и что-то пишет второй представитель полиции, а в углу пристроился прямо на коврике и спит «помощник» геолога Сабира.

— Ахлан ва сахлан, йа устаз! — вежливо приветствует меня агент. — Присаживайтесь. Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, если не возражаете.

— Пожалуйста, — говорю я, пожимая плечами и опускаясь на подставленный стул.

— Расскажите, пожалуйста, все, что вы знаете о господине Лесли Вудстоке.

Не вдаваясь особенно в подробности, я рассказываю, как впервые встретился с Вудстоком, как потом он приезжал с профессором Меро и мы поссорились.

— Из-за чего именно, йа устаз? О чем вы говорили с ним наедине?

Ага, вы и такие подробности уже знаете! Кто же их рассказал? Вряд ли сам Вудсток… Или бедуин Азиз, что возник тогда из темноты так внезапно, словно следил за нами?..

— А вы, оказывается, обо всем осведомлены прекрасно и так, — говорю я.

— Приходится, йа устаз, — серьезно отвечает мой собеседник, устало потирая глаза. — Уж вы-то должны понимать, что разные, очень разные люди странствуют по нашим пескам. И с различными целями, верно?

Я начал подробно рассказывать, что предложил мне Вудсток, как мы поссорились и он ушел, а затем вернулся и пытался подарить мне карманные часы.

— Часы?! — Агент так и подался ко мне.

— Да. А что вас так заинтересовало?

— Какие часы? Вы можете их описать подробно?

— Конечно. Старинные, с такой выгнутой крышкой. Там еще была запоминающаяся надпись: «Пока вы смотрите на часы, время проходит». Буквы немного стерлись. Потом он их подарил профессору Меро.

— А почему вы их не взяли?

— Позвольте, а почему я должен был их взять? Я не хотел принимать от него никаких подарков.

— Только поэтому, или у вас были какие-то иные причины?

— Не понимаю, почему вы так заинтересовались этими часами? — сердито пожал я плечами.

— Хорошо, оставим их. Продолжайте, пожалуйста, йа устаз.

Закончив рассказ, я спросил:

— А что он все-таки натворил, этот Вудсток? В чем вы его обвиняете?

Отложив ручку, агент несколько мгновений внимательно и как бы оценивающе смотрел на меня, потом снова склонился над бумагами и неопределенно ответил:

— Много у него грехов. Мы пока еще не во всех разобрались. — И опять, подняв голову, вдруг спросил: — А что вы можете сказать об этих случаях с ядовитыми змеями? Они происходили, кажется, дважды? Сначала один был укушен, потом сразу двое?

— Вы подозреваете, что это не случайно? Но не Вудсток же заставил змей бросаться на моих сотрудников!

— Одну минуточку. — И, обращаясь к кому-то за моей спиной, он коротко приказал: — Ареф, приведи его.

Я оглянулся. «Помощник» геолога вскочил, словно и не спал, и поспешно вышел из палатки.

Так, значит, мне все-таки придется увидеться с Вудстоком.

Кто-то откинул полог палатки, и на пороге показался… Ханусси!

— Это ваш повар, не так ли? — спросил агент.

Я молча кивнул, не сводя глаз со старика.

— Не замечали ли вы за ним каких-нибудь… странностей?

Глаза старика умоляли: «Спаси! Спаси!»

Помедлив, я твердо ответил:

— Нет, ничего плохого о нем сказать не могу. Ханусси-ака всегда был очень вежлив, предупредителен и честен. А что такое?

Полицейский внимательно и задумчиво смотрел на меня, не отвечая, потом усмехнулся, что-то быстро записал и сказал старику:

— Ладно, убирайся, старый нассаб! Но упаси тебя аллах встретиться со мной снова. Понял?

— Эйва йа сиди, — пробормотал старик, — йа саадат бей, йа,[19] — и, низко кланяясь, исчез за дверью.

— Пожалуй, вы правы, — задумчиво проговорил полицейский агент и, вставая, подал мне руку. — Благодарю вас, йа устаз. До свидания.

Вернувшись к себе в палатку, я долго ворочался на кровати и никак не мог уснуть. Неужели это старик подбрасывал нам змей? Зачем? Вот уж от кого не ожидал!..

Наконец я, кажется, начал засыпать, как вдруг услышал тихий зов, похожий на шелест:

— Вы не спите, йа эфенди?

Я приподнялся на кровати.

— Ханусси?

— Эйва, йа сиди. Выйдите, пожалуйста, на минуточку.

Я вышел из палатки и едва не наткнулся на старика. Он стоял на коленях и так пополз ко мне, пытаясь поймать и поцеловать руку.

— Вы с ума сошли, Ханусси! Встаньте немедленно, или я уйду! Что это еще за цирк.

— Ш-ш-ш… Не надо кричать, — прошептал старик.

Я поднял его за плечи, втащил в палатку и посадил. Хотел зажечь фонарь, но он поспешно остановил меня:

— Не надо, сэр, мне стыдно смотреть вам в глаза.

Когда я сел в темноте напротив него на койку, Ханусси торопливо, сбивчиво заговорил. Он сильно волновался, часто вставлял арабские слова, то понижал голос до едва слышного шепота, то вдруг почти вскрикивал:

— Я виноват перед вами, и нет мне прощения. Но он заставил, он — страшный человек, йа устаз! Я знаю его давно и все рассказал начальнику. Вы всегда ко мне хорошо относились, но этот дьявол пришел и оказал: «Следи за ним, он замышляет недоброе против твоей страны». И я стал следить… Я даже тайком ходил за вами в эту проклятую пирамиду и едва не провалился там в глубокую могилу…

Так вот чью тень я видел тогда в пирамиде Хирена! И шаги мне вовсе, значит, не послышались…

— Но он хотел большего. Он хотел, чтобы я отравил вас, подлый нассаб! Но я сказал: «Нет!» И все-таки он заставил меня сделать зло. Я не мог спорить с ним. Я был его давний должник, и он крепко держал меня в руках, йа эфенди, — вы не знаете… Тогда я согласился подбросить змей, чтобы задержать вас в лагере. Но ведь это было не опасно, у вас была сыворотка, и ганеш не мог убить никого, правда? И я первый каждый раз поднимал тревогу. Но все равно я должен сидеть в тюрьме вместе с этим шайтаном, а вы спасли и защитили меня, йа эфенди…

Он опять начал в темноте ловить мою руку. — Я крепко схватил его за запястья:

— Ну, успокойтесь, Ханусси-ака. Вы сделали плохое дело, но все кончилось благополучно, и мы можем забыть о нем. Идите и спокойно спите.

— Вы не уволите меня?

— Конечно, нет. Где мы еще найдем такого повара?

— Я должен был вам все рассказать, а то у меня мафиш кеф,[20] лежал камень на душе. — Он что-то торопливо сунул мне в руку и, как тень, исчез из палатки, прошептав на прощание: — Храни вас аллах, йа эфенди!

Я зажег фонарь и посмотрел, что же это дал мне старик. Так и есть — амулет, несколько бредовых фраз на грязном клочке бумаги.

Я хотел тут же порвать его, но потом решил сохранить для домашнего музея. И только тут вдруг до меня дошло, что весь вечер старик называл меня не «йа хавага», как прежде, а «йа эфенди»!..

Наутро, часам к десяти, весь песок выгребли, и мы могли двинуться дальше по загадочному коридору.

Он привел нас к заштукатуренной двери. На ней виднелись знаки царского погребения — шакал с девятью пленниками и личная печать фараона. Никаких следов повреждений — значит грабители так и не сумели сюда добраться!

Я вопрошающе посмотрел на доктора Шакура. Он также молча кивнул. И я начал осторожно сбивать ломиком штукатурку.

Постепенно обнажились обе створки двери, задвижка. Я потянул за нее.

И дверь медленно, с тихим скрипом раскрылась…

Перед нами была продолговатая комната, у дальней стены ее стоял саркофаг из золотистого алебастра. Свет наших фонарей словно проникал сквозь его стенки и заставлял их светиться изнутри мягким, трепетным, сиянием.

А вокруг саркофага вазы, сундучки, кресла и парадные ложа, как и в нижней фальшивой камере, — но на этот раз, кажется, в полной целости и сохранности!

— Эль-хамду-лил-лах! — прошептал за моей спиной доктор Шакур и вдруг громко начал читать нараспев одну за другой суры корана.

Рабочие подхватили высокими голосами.

Мы решили пока не входить в погребальную камеру, прервать работу и все приготовить для фотографирования и зарисовок. Снова закрыли дверь, тщательно опечатали ее. Вход в гробницу закрыли железной решеткой, и возле нее на страже встали два солдата из пограничной охраны.

И все-таки я с большой неохотой покидал гробницу: словно где-то в глубине души опасался, как бы она не исчезла, точно чудесный мираж, как бы не улетучилась таинственным образом.

Когда мы подходили к лагерю, вдруг взревели моторы самолета, второй день тихо дремавшего под жгучим солнцем. Издали я увидел идущих к нему людей.

Впереди, заложив за спину руки, на которых сверкали кандальные браслеты, понуро шагал Афанасопуло. За ним шел Вудсток.

Заключали шествие двое в серых плащах и серых шляпах, одинаково чуть сдвинутых набок.

Наскоро закусив и сделав все необходимые приготовления, мы, несмотря на полуденный зной, поспешили обратно в гробницу.

Я уже сделал шаг через порог — и вовремя отдернул ногу.

Прямо на полу возле самой двери лежал маленький глиняный кирпичик, на нем — такой же крошечный, словно игрушечный, факел и несколько черных крупинок горелого древесного угля. Едва не раздавил их своей ножищей!

Присев на корточки, я осторожно взял странный кирпичик в руки и с трудом разобрал надпись, едва проступавшую сквозь пыль веков:

«Я удерживаю песок, чтобы он не засыпал тайный покой. Того, кто захочет меня обойти, я остановлю пламенем пустыни. Я предал пески огню. Я заставил свернуть на неверную дорогу. Я здесь для защиты Озириса…»

Несомненно, это было магическое заклинание, а под именем бога Озириса имелся в виду сам Хирен.

Осмотр и фотографирование погребальной камеры велись в том же порядке и строгой последовательности, как и раньше, так что нет смысла все пересказывать.