Она впервые попала в такую ситуацию. Обычно на Галю, в лучшем случае, никто просто не обращал внимания, а в худшем – смеялись над ее высоким ростом, за который она и получила в классе кличку Жердь. Несовременная, с вечно собранными в пучок светлыми волосами, она совсем не следила за своей внешностью, потому что совершенно искренне считала себя некрасивой. И ей казалось, что все вокруг разделяют ее точку зрения. Все, кроме Игоря… Но ведь Игорь совершенно особенный, ни на кого не похожий…

– Подругу ждете? – прервал ее размышления Миша. – Похоже, не слишком-то она у вас пунктуальная, – усмехнулся он. – Я за вами уже полчаса как наблюдаю… А вы все одна…

– Она просто опаздывает… Могут ведь у человека возникнуть какие-то срочные дела, – неизвестно для чего оправдывалась перед совершенно незнакомым парнем Галя.

– Ну да, конечно… – серьезно сдвинув на переносице брови, согласился тот. – А давайте, пока вы ее ждете, мы с вами поближе познакомимся? А то, если вдруг она не придет, получится, что вы зря сюда пришли. А так вместо старой подруги обретете нового друга. Как вам такая перспектива? – Он заискивающе улыбнулся.

– Она действительно, наверное, уже не придет. Извините, но мне некогда знакомиться с вами. – Галя снова потянулась за своей сумкой.

– Ну, хорошо, хорошо… Я больше не буду вам надоедать, раз вам некогда. – Миша покосился на пустой Галин стакан из-под сока. – Но выделите хотя бы минутку, чтобы выпить соку, которым я вас дико хочу угостить. – И он, не дожидаясь Галиного ответа, встал из-за стола и направился к стойке. Через минуту он уже снова стоял напротив Гали, держа в руках стакан с соком.

– Я забыл спросить, какой вы любите. Поэтому пришлось ориентироваться на свой вкус. – Миша поставил стакан напротив Гали. – Мультифруктовый, – торжественно объявил он.

– Спасибо, но я правда не хочу, – сказала Галя и, отодвинув от себя сок, поднялась из-за стола.

– Тогда просто вылейте его на пол! – Миша картинно взмахнул рукой, показывая, как это лучше сделать.

Галя ничего не ответила надоедливому ухажеру, развернулась и быстрым шагом направилась к выходу. В следующее мгновение она увидела Черепашку, стоящую в дверях. Та вытянула шею и крутила по сторонам головой, явно кого-то высматривая. Девушки встретились взглядами. Люся улыбнулась и быстро зашагала к Гале.

– Галь, прости, пожалуйста. – Черепашка сложила ладони вместе и прислонила их к губам, как бы моля о пощаде.

– Да ничего-ничего, – принялась успокаивать ее Галя.

– Просто, понимаешь, – не унималась Черепашка, – у мамы монтаж сегодня, а она кассету забыла дома. Ну и пришлось мне везти. Я так боялась, что ты меня не дождешься… Ничего, что я так долго? – виновато подняла на нее глаза Люся.

Только сейчас Галя заметила, как тяжело дышит ее одноклассница.

– Конечно, ничего, – улыбнулась Галя. – Слушай, где ты так запыхалась? Бежала, что ли? – поражалась Люсиной ответственности Галя.

– Ну да, – махнула рукой Черепашка. – Пойдем сядем.

Они сели за тот же стол, где все еще одиноко стоял стакан нетронутого сока.

– Это твой? – с надеждой спросила Люся.

– Да… – пожала плечами Галя и огляделась вокруг. Миши нигде не было. «Уже ушел», – про себя подумала Галя, а в слух сказала: – Мой.

– А можно глоточек? – попросила Черепашка. – Пить ужасно хочется.

– Да, конечно! Пей весь. – Галя придвинула к Люсе стакан, и та залпом выпила половину.

– Ох, хорошо! – Черепашка блаженно закатила глаза. – Так, ну ладно! – Она слегка встряхнула головой и привычным жестом поправила свои очки в массивной оправе. – Давай, рассказывай, что у тебя там стряслось. – И Люся, снова поправив очки, закинула ногу на ногу и внимательно посмотрела на свою одноклассницу.

4

Света Тополян быстро шла по узенькому тротуару, сосредоточив взгляд на своих узконосых модных туфлях. У нее был вид крайне озадаченной девушки, которая думает сейчас о чем-то очень важном. Света и правда думала… Думала, как ей поступить: пойти домой или выпить где-нибудь соку. Остановив свой выбор на последнем, Света сориентировалась, до какого кафе ей ближе, свернула с тротуара, перешла дорогу и оказалась прямо напротив небольшого здания, над которым красовалась огромная вывеска «Два клона».

Девушка решительным жестом открыла дверь и не менее решительным шагом направилась к своему любимому столику. Внезапно Света остановилась посреди кафе как вкопанная. Прямо перед собой она увидела двух своих одноклассниц – Черепахину Люсю и Снегиреву Галю. Они сидели к ней спиной, но Тополян тут же решила отказаться от своего любимого столика и сесть поближе к ним, так, чтобы оставаться вне поля их зрения.

– Люсь, а как ты думаешь, если сегодня, допустим, они мне позвонят, то как скоро приедут? – спросила Галя.

– Ну, насколько я знаю, во «Времечко» работают оперативно, сюжеты им нужны. Если позвонят сегодня, то завтра, скорее всего, уже приедут, ну а во вторник увидишь себя по ящику, – весело улыбнулась Черепашка.

– Думаешь, откликнется кто-нибудь? – Галя жалобно посмотрела на Люсю.

– Да конечно! – Черепашка погладила Галю по руке. – Конечно, откликнутся. А сколько надо на эту операцию?

– Пять тысяч. – Галя горько улыбнулась.

– Ну, все пять это, я думаю, вряд ли… – Люся, закатив глаза, что-то прикидывала в уме. – Ну, а там… Смотри, сколько-нибудь родители его насобирают. Ну займут, в крайнем случае. Слушай, а этот Игорь твой знает про «Времечко»? – понизив голос, настороженно спросила Черепашка.

– Ну конечно же нет! – вскрикнула, всплеснув руками, Галя. – Он и не должен этого никогда узнать, понимаешь? Я умоляю тебя, если он узнает…

– Да ты что! – перебила ее Черепашка. – Во мне ты можешь не сомневаться.

– Да я и не сомневаюсь, – немного успокоилась Галина. – Лишь бы только он не включил телевизор…

…Света Тополян, не пропустившая ни единого словечка из разговора одноклассниц, сразу же восстановила в памяти историю о парне-калеке, которую ей рассказывала сама Снегирева. Когда-то Снегирева рассказывала ей все, ведь они были лучшими подругами. А сошлись они в свое время вот на какой почве: Галя была белой вороной в классе, все ее считали занудой, и никто не хотел с ней дружить, а Света в то время только пришла в их класс, а к новеньким, как известно, обычно относятся недоверчиво или просто игнорируют. Вот и Тополян не стала исключением. Они и сдружились с Галей, так сказать, на почве взаимного одиночества. А теперь вот Галя с самой Черепашкой в «Клонах» сидит! Да и вообще все в классе как-то по-другому стали относиться к Снегиревой, теплее, что ли… Наверное, потому, что сама Галя стала иначе ко всем относиться… Да и Тополян постепенно обрела доверие и дружбу некоторых одноклассниц.

Но все это случилось уже после знаменитой ссоры Снегиревой и Тополян. Вернее, Галя-то не собиралась ссориться с Тополян… В общем, все произошло так: Галя показала Тополян свои стихи, написанные сразу после знакомства с Игорем. Света, изобразив полный восторг, сказала, что одно ей особенно понравилось, и попросила Снегиреву разрешения переписать его, чтобы дома прочитать повнимательнее. Галя, конечно, разрешила… Но читать его Света не собиралась. Она отнесла его в школу и перед уроками написала на доске, подписав внизу: «Жердь». Эффект был именно тот, которого и добивалась Тополян. Особенно жестокая часть класса (а таких, к сожалению, оказалось большинство) приняла ее в круг «своих». Нормальные же люди – в том числе и сама Галя – просто перестали общаться с Тополян. Но так как таких было всего человека четыре, Света не особенно расстроилась по этому поводу.

«Так, ну ладно. Пора сваливать, пока эти две кумушки не заметили меня», – пришла в себя Тополян и, залпом допив свой сок, быстро покинула кафе «Два клона».

– Ну, пойдем? – Галя посмотрела на часы. Они показывали начало шестого.

– Ты спешишь? – спросила ее Люся.

– Да нет. – Галя смущенно улыбнулась. – Мне перед тобой неудобно. Я и так в выходной день тебя…

– Да ну брось ты! – перебила ее Черепашка. – Так бы я тупо на диване валялась… Давай еще посидим?

– Давай, – улыбнулась Галя.

– Ну и отлично. – Люся поднесла к губам чашечку с кофе и, сделав один глоток, резко поставила ее на стол. – Слушай, Галь! Я вот что вспомнила… – Черепашка щелкнула пальцами. – Моя мама журнал притащила домой, «Родина» называется. Там опубликовали стихи дочки нашего режиссера. Ей двенадцать лет, а стихи ничего, но не в этом дело… Я случайно увидела там объявление о конкурсе молодых поэтов. Точно условия не помню, но главное, что поэма должна быть о родине. Это раз. Потом автору должно быть не больше двадцати одного года. И еще я помню, что за первое место обещают кучу денег. Это три. – Черепашка загнула пальцы своей правой руки.

– А какая премия? – поинтересовалась Галя.

– Ну, точно я не помню, но помню, что в долларах. У меня еще в голове отпечаталось, что много, а сколько… Вот хоть убей! Слушай, а давай я тебе позвоню вечером и все расскажу! Там еще есть e-mail. Зайдешь и прочитаешь подробности… – Люся возбужденно смотрела на Галю своими большими глазами, еще и увеличенными толстыми стеклами очков.

– Да нет… Не надо, наверное… – Галя опустила ресницы. – У меня не получится…

– Что за ерунда? Все у тебя получится! Ты ведь не пробовала даже.

– Да и пробовать не буду. У меня ведь только стихи о любви, и то непрофессиональные, – отмахнулась Галя.

– Ну и зря, – обиженно фыркнула Черепашка. – Ты по-любому ничего не потеряешь, можешь только найти. А то, что ты пишешь стихи о любви, еще ни о чем не говорит. Во-первых, ты ничего, кроме них, не пробовала писать, а во-вторых, патриотизм – это тоже любовь, только к родине… – Люся ненадолго замолчала, а потом, о чем-то вспомнив, продолжила: – А что касается непрофессиональности, так это вообще ерунда. Хоть я и не особый знаток поэзии, но, по-моему, тут главное не это. Знаешь, сколько есть таких поэтов, у которых и рифмы правильные, и в ритм все ложится идеально, но вот тут, – Люся прислонила руку к груди, – ни черта после таких профессионалов не остается!

– Ну, ладно, – робко пожала плечами Галя. – Я, конечно, попробую, если ты так…

– Да все у тебя получится! – перебила Галю Черепашка. – Ой, – спохватилась она, – слушай, уже правда пора, а то мама волноваться будет. Она уже вернулась, наверное.

Девушки расплатились с официанткой, на груди у которой болталась бирочка «Тики», и вышли из кафе.

– Тебе на метро? – спросила Люся Галю.

– Угу! – кивнула в ответ та.

– А я пешком… Я тут рядом. Бр-р-р! – поежилась от холода Черепашка. – Дубняк какой, а утром тепло так было… Ой, ладно, пока, а то околею совсем. – Она махнула рукой и пошла.

Галя отошла уже на несколько метров, когда уже где-то вдалеке от себя она снова услышала Люсин голос:

– Ну так я вечером позвоню тебе по поводу поэмы? Да?

Галя обернулась и, крикнув Черепашке «да», неспешно зашагала к метро. Она пыталась думать о том, как начнет писать поэму, о предстоящей встрече с телевизионщиками, но в мысли почему-то все время лезла неприятная, казалось бы, давно забытая история о предательстве Тополян. «Да с чего это я вдруг вспомнила Тополян? – Галя тряхнула волосами, пытаясь как бы физически отогнать от себя неприятные воспоминания. «Но зачем все-таки она тогда так поступила?» Галя вспомнила школьную доску, исписанную ее стихами. Девушка зябко передернула плечами. Неприятный, даже противный, мерзкий и страшный холодок пробежал по спине. «Ох, и правда, похолодало что-то», – подумала Галя и, поплотнее запахнув свою куртку, ускорила шаг.

Она не стала дожидаться Люсиного звонка.

– Привет, – сказала Снегирева, услышав в трубке знакомый голос.

– Ой, хорошо, что позвонила! – обрадовалась Черепашка. – Я как раз только что нашла в журнале условия этого конкурса. Тут и адрес электронный есть. Короче, бери ручку и записывай.

Ручку Галя уже держала в руках, а блокнот всегда находился около телефона, раскрытый на чистой странице.

Продиктовав Гале адрес, Черепашка успела сообщить ей, что премия за первое место составляет ни много ни мало две тысячи долларов.

Не мешкая, вдохновленная информацией, полученной от Черепашки, Снегирева залезла на нужный сайт. Все, о чем говорила ей Люся, подтверждалось. Настораживало лишь одно – последний срок приема работ на конкурс истекал через пять дней.

«Ничего, успею! – уговаривала себя девушка. – Пять ночей плюс пять часов, свободных от школы и уроков, – и того 85 часов. При напряженной работе мозга вполне можно успеть».

«Нет, я бездарна! В этом нет никаких сомнений, – последними словами корила себя Галя после нескольких часов бесплодных раздумий. – Видно, это мой удел – сочинять стишки о любви. И ни на что я больше не способна…»

Снегирева пыталась набросать на бумаге план патриотической поэмы, но ничего у нее из этого не выходило. Даже приблизительно, в самых общих чертах, не могла она представить сюжет своего произведения. Да что там сюжет! Хотя бы героя придумать! Словом, совершенно разуверившись в себе, в собственном таланте, с дико заниженной самооценкой, бедная Галя легла спать.

В эту ночь она спала без снов.

5

В понедельник вечером, часов около семи, в квартире Снегиревых зазвонил телефон. Незнакомый женский голос попросил Галину. На молчаливый вопрос дочери, мол, кто это, мама лишь плечами пожала.

– Алло, вы Галина Снегирева?

– Да…

– Вас беспокоит координатор программы «Времечко». Ваша история нас заинтересовала, и если вы не передумали, то завтра в районе двенадцати часов к вам подъедет съемочная группа, – утомленным, на одной гнусавой и неприятной ноте голосом сообщила трубка.

– Я не передумала, – испуганно запричитала Галя. – Только в двенадцать у меня уроки… Ну да ладно, там у нас, кажется, химия и физкультура… Я отпрошусь…

– Химия там у вас или физика, мне, как вы понимаете, никакого дела нет, – не слишком любезно отозвалась женщина-координатор. – Да только я должна точно знать, отправлять группу или нет.

– Отправляйте! Обязательно отправляйте! Я буду дома. Да если нужно, я вообще могу не ходить завтра в школу, – выдохнула Снегирева с готовностью.

– Лично мне это не нужно, – отрезала усталая барышня и попросила Галину продиктовать ее домашний адрес и рассказать, как подъехать к ее дому.

Стоит ли говорить о том, что всю ночь Галя не сомкнула глаз! Несколько раз она вскакивала с кровати, нервно щелкала выключателем настольной лампы, хватала со стола шариковую ручку и принималась что-то лихорадочно записывать на заранее вырванном из тетради по алгебре листке.

По сути дела, это был план сюжета, каким он виделся девушке. Конечно, она не отдавала себе отчета, что составляет какой-то план. Нет, она просто записывала мысли, которые приходили в голову, лишая ее покоя и сна. Почерк был настолько неровным, буквы наскакивали одна на другую (так она обычно записывала по ночам свои новые стихи), что Галя всерьез опасалась, что наутро она не сможет ничего в этих записях разобрать.

«Самое главное – несправедливость! Убийственная, циничная несправедливость. Как можно спокойно есть в дорогих ресторанах, спать на каких-то суперпупергидроматрасах, заниматься каким-то бизнесом, выбрасывать на ветер, просто так, на всякие сомнительные развлечения тысячи, сотни тысяч долларов, когда есть люди, которым, чтобы выжить, стать на ноги, снова почувствовать себя полноценными, такими, как все, надо вдвое меньше, чем кто-то из богачей в состоянии за один только вечер потратить! Не понимаю этого! Не понимаю! Просто отказываюсь понимать! И от бессилия все время хочется плакать…» Это была последняя запись, после которой Галя посмотрела на часы и, решив больше не ложиться, отправилась в ванную. Часы показывали половину седьмого. Самое подходящее время, чтобы без всякой спешки приготовить завтрак, собрать учебники, тетради и не сломя голову, как это частенько с ней случалось, а спокойно и чинно, подобно прилежным ученикам, отправиться в школу.

Химичка Евгения Павловна даже не спросила Снегиреву, зачем и куда ей так срочно понадобилось, хотя та уже придумала целую историю, о родственнице из Новосибирска, которую нужно встречать на вокзале, потому что у нее куча чемоданов и вдобавок она совершенно не знает Москву.

Сложней пришлось с Эдиком. Таким ласковым именем они называли учителя физкультуры, хотя на самом деле его звали Эдуард Дмитриевич. Физрук, по обыкновению, нахмурил свои густые рыжеватые брови и строгим голосом поинтересовался:

– И что же у тебя случилось? Или это секрет?

– Нет, не секрет, – сказала Снегирева и неожиданно для самой себя добавила: – Ко мне сегодня с телевидения приезжают.

– А, ну тогда другое дело, – улыбнулся Эдик, похлопал Снегиреву по плечу и больше не задал ни единого вопроса, чем немало удивил и вместе с тем обрадовал Галину.

Скорее всего, физрук подумал, что кто-то с телевидения заинтересовался Галиными стихами и решил снять сюжет о юной талантливой поэтессе. Ведь о том, что Галя пишет стихи, которые стали появляться на страницах поэтических изданий, знала теперь вся школа.

Домой она вернулась в начале двенадцатого. Быстро переоделась, поджарила себе яичницу. Внезапно Галина ощутила сильное волнение. И вовсе не из-за телевизионщиков, которые должны были появиться с минуты на минуту. Нет, по этому поводу девушка никаких особых эмоций не испытывала. Сейчас ее вдруг начали мучить сомнения и угрызения совести. А правильно ли она поступила, когда решилась на этот неординарный шаг? Открывать душу перед миллионами незнакомых тебе людей, которых ты к тому же еще даже видеть не будешь, рассказывать им о самом сокровенном, самом важном для тебя… Да ладно бы, если б это касалось только ее, а то ведь она должна будет говорить в основном не о себе, а об Игоре! А что, если кто-то из этой так пугающей ее армии телезрителей не только останется равнодушным к их с Игорем горю, но даже смеяться начнет? Страшно даже подумать об этом. Но мало ли на свете отморозков? Хотя, когда Галина месяц назад ходила в церковь на исповедь, батюшка, отец Андрей, сказал ей, что называть людей отморозками даже в мыслях нельзя. Для Господа все равны, и всех чад своих он одинаково любит, не делая разницы между грешником и праведником. И если кто-то забыл Бога, отвернулся от него, то такого человека пожалеть надо, а не презирать. Его нужно простить, ибо в той, в вечной жизни, ждут его муки тяжкие, которые Господь пошлет ему в наказание, во искупление его земных грехов. И Бог делает это, движимый любовью, чтобы грешник, страдая, смог очистить свою душу.

Честно говоря, Галина, как ни старалась, не смогла до конца прочувствовать сердцем, проникнуться глубиной батюшкиных слов, хотя чаще всего его речи находили в душе девушки искренний отклик. Но только не тогда, когда дело касалось тех, кого на сленговом языке принято было называть отморозками.

Незаметно Галины мысли ушли далеко, совсем в другом направлении. Осознав это, девушка удивилась: «Что это я вспомнила о батюшке? Разве о нем нужно сейчас думать?» Она и вправду забыла, что именно мысли о предстоящем репортаже и навели ее на воспоминания о недавней беседе с отцом Андреем.

«А вдруг Игорь увидит по телевизору эту программу? – с неожиданной остротой кольнуло Галю в самое сердце догадка, которая, впрочем, возникла у нее не сейчас. Только Галя, как страус, прячущий голову в песок, старалась об этом не думать. И потом, она знала, что телевизор, который стоит в комнате у Игоря, почти никогда не включается. Игорь сам и не раз говорил ей, что в это искаженное окно в мир он вообще почти никогда не заглядывает. К телевидению же как к продукту цивилизации Игорь вообще относится крайне негативно, считая его источником многих современных бед и человеческих недугов. Кстати, тех же самых отморозков Игорь искренне считает жертвами ТВ, «несчастными зомби», которые живут в блаженном неведении и даже не подозревают о том, что они уже давно превратились в мертвецов.

Причем процесс зомбирования несознательных масс, по Игорю, не является чем-то нечаянным, так сказать, побочным эффектом чего-то другого. Напротив, Игорь утверждает, что те, кто сидят на самом телевизионном верху, решая, что нашим людям надо смотреть, а чего не надо, занимаются одурманиванием вполне сознательно. Даже более того, это и есть их сверхзадача, основная миссия и «высокая» цель.

Но как это часто происходит по закону подлости, случается именно то, чего больше всего на свете опасаешься. И Галя очень боялась, что Игорь может включить телевизор в то самое время, в какое обычно показывают программу «Времечко» и именно в тот самый день, когда будет идти снятый по Галиной истории сюжет.

6

– А может, не стоит журналы с моими стихами показывать? – робко выразила сомнение Галина. Сейчас она теребила в руках один из номеров альманаха «Поэт».

– Ты чего? – с искренним недоумением уставился на нее Николай. – Это же наша козырная фишка!

Судя по всему, Николай был в съемочной группе главным. Потому что, когда возникали какие-то вопросы, и оператор, и звукорежиссер обращались именно к нему.

– Мы не только покажем твои стихи, но и расскажем о них! – продолжал Николай, глядя на покрасневшую Галину. – И нечего скромницу из себя строить. Стихи у тебя классные… Это я тебе как профессионал говорю. Да если б я писал такие стихи, я бы вышел на Красную площадь с мегафоном… – попытался пошутить тележурналист, но поскольку ни один мускул на Галином лице не дрогнул, он решил не продолжать шутку и поспешил изменить тон: – Короче, так: сейчас я выберу на свое усмотрение стихотворение и мы тебя запишем… Только читай как следует: с чувством, с толком, с расстановкой. А потом пустим тебя за кадром под музычку… Я что-то не врубаюсь, кому нужны деньги на операцию, тебе или мне? – спросил Николай, вырвав из рук Галины журнал.

– Вообще-то операция нужна не мне, а моему парню… – принялась было оправдываться Снегирева, но Николай резко перебил ее:

– Вот и не спорь. Делай, что тебе говорят, и все будет ол райт. Уж, наверное, я лучше твоего понимаю, как построить сюжет, чтобы из богатеньких дяденек слезу выдавить, а? А заодно и денежки.

– Не знаю, – пожала плечами Галя.