Я вот думаю: как они шли по морскому дну, когда хлябь расчесали для них на прямой пробор? Под ногами чавкало, и с двух сторон в вышину уходили стены, сплошной водяной коридор. Малыши на руках, а постарше-то ребятня отставала небось, кричала: «Смотри, смотри!» И нельзя же было мимо пройти, не подняв хоть одну ракушку, розовую внутри? А какие чудища встречались им на пути! А какие щупальца тянулись из толщи стен! И не все понимали, зачем им туда идти, и не все вспоминали, что сзади погоня и плен. А когда ударила в бубен пророчица Мариам и морские стены, с грохотом вновь сойдясь, раздавили коней, расплющили египтян, — содрогнулись они или сразу пустились в пляс?

СКАЗКА

Чтобы голос подать, чтобы просто заговорить, надо прежде связать одиннадцать грубых рубах: босиком истоптать крапиву, вытянуть нить и плести как кольчуги, нет, не за совесть — за страх. Чтобы голос подать и спасти себя от костра, надо диких одиннадцать птиц обратить в людей, превратить их обратно в братьев, срок до утра, и не тает в окошке живой сугроб лебедей. Чтобы голос подать, чтобы всех — и себя — спасти, надо крепко забыть два слова: «больно» и «тяжело», и топтать, и плести, и тянуть, и плести, плести… И всегда у младшего вместо руки — крыло.

У РИММЫ

У Риммы злые пчёлы и добрый мёд, и муж Константин, который почти не пьёт: ну разве с Макарием, наместником монастыря, (и то под праздник) пропустит он стопаря. У Риммы коса до пояса, тёплая шаль, с крыльца Тригорского так она смотрит вдаль, как будто сама Прасковья, мать дочерей, хозяйка усадьбы, Пушкина ждёт у дверей. А вместо Пушкина опять приезжаем мы, и вновь задаём мы Римме вопросов тьмы: про хлыст и перчатки, про дом, про каждую дочь, потом залезаем в автобус и катим прочь. А Римма знает, кто и где и почём катает валенки, торгует ли первачом, и хоть не она, к сожалению, бреет лбы, но травы сушит она — и, конечно, солит грибы. И если сделать Римму главой страны, то быт наш будет толков, кладовые полны, она стариков обиходит, объездит юнцов, и Пушкина пожалеет в конце концов.

* * *

Все стихи — о любви. Все стихи — о смерти. Нету тем других, уж вы поверьте. Попадаются, правда, стихи о стихах: на полях набросанные, впопыхах.

* * *

Боже, Боже, это что же, все вокруг — меня моложе: даже этот, даже тот! И к чему же всё идёт?

* * *

Бродишь второй час, шепчешь галиматью. Господи, дай пас! Вот чес-слово, забью! Молнией — по двору, мимо всей толкотни… Ясное дело, вру, ну хоть разок пасни! Ты ли не знаешь, как важно услышать вдруг, чуть скосолапив башмак, яблочный этот стук? Рыжему — по ногам, тощего обведу, — жирно им, соплякам, я уже вечность жду! Мне бы забить хоть раз, мне бы игру спасти, Господи, дай пас! А промахнусь — прости.

* * *

Пятирублёвик луны величиной с юбилейный рубль (были такие когда-то, мы их называли «пиастры») — впрочем, начнём с начала, сделаем новый дубль: пятирублёвик луны затмил небесные астры. В этом театре теней он играет главную роль, женские и морские организует приливы, тянет к себе магнитом земную влагу и соль и серебрит в кувшине ветки цветущей сливы. Если его приложить ко лбу, головная боль вдруг утянется вдаль, отхлынет в ночные архивы.

* * *

Бог с ней, с любовью, ну с этой, с которой… с той самой, с голеньким лучником, с болью от сладостных стрел, но любопытство оставь нам, Создатель упрямый: топливо жизни не сам ли ты в нём усмотрел? Разве же мы не разведчики, разве не дети? Любо нам пытствовать и обрывать лепестки, хлюпая слогом начальным и петли в сюжете чутко носами прослеживая, как щенки. И музыканты играют легко и без фальши, поезд грохочет и лист шелестит за листом — лишь до поры, лишь пока любопытно, что дальше. А без любви, ну без этой… плевать, проживём.

ПЕСЕНКА

Если крюк торчит в потолке, что должно висеть на крюке? Колыбель, мой свет, колыбель, не тебе ли знать, не тебе ль? Если встал сундук в уголке, что должно лежать в сундуке? Башмачки, мон шер, башмачки и серебряные коньки. Если гость плывёт по реке, в челноке плывёт, в туеске, ты пошарь в прибрежных кустах, — только так, май френд, только так!

* * *

Грибы несу в подоле, от них намок живот. У дедушки в «Спидоле» политика живёт. Какой дождливый август над Кратовом повис! Сопит незримый Аргус из глубины кулис. В башке шальной мотивчик, в педалях звонкий зуд, мне куплен первый лифчик, мне джинсы привезут! Я цепь сломала, въехав на велике в кювет. От венгров и до чехов вся жизнь — двенадцать лет. У дедушки в «Спидоле» какой-то фейерверк, а папа на гастроли уехал в тот четверг. В загранку на гастроли! Подарков ждёт семья. У дедушки в «Спидоле» гремучая змея.

* * *

Снова над Питером солнце в зените, ветром тугие оборваны нити, круглое небо отводит с висков пряди щекочущие облаков. Длинная строчка, ленивая девка, я при Неве твоей — Малая Невка. Ох, быстроходна старуха Нева, чайки за ней поспевают едва. Дует и кружится, блещет и плещет, день простынёй на верёвке трепещет: сдёрну прищепки да вслед засвищу… Завидно? Я и тебя отпущу!

* * *

Мимо Николаевых, Князевых и Сориных, Звягиных, Наумиков и Кольцовых-Цзен — в гости к папе я иду тропкою проторенной: тесно на Ваганькове, я иду бочком. На Донском просторнее, вот пойду я к бабушке — Майя Кристалинская улыбнётся мне, стюардессы, лётчики, где-то тут и бабушка: вон она, за Фрумою Лазаревной Щорс. И скажу я бабушке: — Я была у дедушки, всё там аккуратненько, только нет цветов. На плиту гранитную положила камушек, так у них положено: камни да трава. Бабушка и дедушка, век вы спали рядышком. В разных полушариях как вам спится врозь? С неба скажет бабушка: — Ты уроки сделала? Не теряй-ка времени, музыкой займись.

* * *

Так всегда: находишь не то, что ищешь, а вещей не находишь элементарных, и урчит в углу, ожидая пищи, бог пропавших серёжек, носков непарных… Всё найдётся, только не то, что ищешь: материк бесхозный, полезная плесень — это, видно, чёртик накуролесил, поиграл, да не отдал. Прости, дружище! Вот тебе взамен прошлогодний мячик, вон и месяц нашёлся, выставил рожки, а вот это — Манхэттен. О чём ты плачешь? — Всё об Индии той, золотой серёжке.

ДОРОЖНАЯ ШЕПТАЛКА

Господи Боже, по небеси наш самолётик перенеси: сначала туда, потом обратно. Не урони, поставь аккуратно.

* * *

О колышущий нас в этих плотных, прозрачных волнах, Нас, таких разномастных, разнеженных, разноязыких, Раздвигающих время, за взмахом замедленный взмах, Малокровных отличников, неучей розоволиких! Ты нам столько сюда набросал надувной чепухи — Крокодилов, кругов и матрасов и пёстрых лодчонок, Что не тянут нас книзу уже никакие грехи И в обнимку со львом белокурый дрейфует ягнёнок. Ты в воде растворил левантийскую эту ленцу, Золотистую в небе рассеял пыльцу ликованья, — В синеве за буйками пловец улыбнётся пловцу, Как близнец близнецу в тёплой, полной игрушками ванне.

* * *

Второстепенные английские поэты, вы руки тянете ко мне из тёмной Леты и, как детдомовская ребятня: — Меня, — кричите вы, — меня, меня! Да я сама тут запасным стою хористом, да я случайно забрела на эту пристань, мне снилась воля, мне мерещился покой… Но шелестят уже страницы под рукой. Первостепенные английские поэты давно пристроены и кушают котлеты, забвенья молчаливая вода над ними не сомкнётся никогда. А я переднего уже тяну, как репку, и кто-то сильный встал за мной и держит крепко, и вся компания — а стало быть, и я — за шкирку выхвачена из небытия.

ЗИМНИЙ РЭП С МАРЬ-ФЁДОРОВНОЙ

Марь-Фёдоровна в кухне гладит рубашки моего сына, рассказывает про своего сына. Я сижу напротив, листаю словарь, перебираю рифмы на слово «январь». — Подобрал котёнка, выбросить жалко и нельзя оставить: съёмная коммуналка. Сказала мол устрою к сестре на работу, завезла подальше — эх, да что там… Я сижу киваю, гляжу заторможенно, в уме себя рифмую с кем не положено. Солнце показалось и спать залегло. — Такой был мальчик жалостливый! Ничего, прошло.

* * *

Собака лежит, как сфинкс — наполовину в гостиной, наполовину в прихожей. Собака лежит, как метафора — наполовину в Европе, наполовину в Азии. Служба её не трудна, загадка её не сложна: она затрудняет проход, но будит фантазию. Собака лежит в дверях, протянувши лапы вперёд, она улыбается Балтике, хвостом виляет Китаю, в ней чёрт-те сколько намешано характеров и пород, — вот вскочит! вот огрызнётся, собьётся в стаю! Но столько щенячьей дури играет в её крови, что она себя полагает лучшей собакой на свете и думает, что достойна большой и чистой любви, а за свои метафоры только мы сами в ответе.

К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ

Мы вместе пили, мы вместе ели, Но согласись, мои амур, Что два поэта в одной постели — Всё-таки чересчур. Ну да, случаются исключенья, Вот хоть Верлен и Рембо, Но их любовные приключенья Нам повторить слабо. А вдруг к священной жертве некстати Потребует Аполлон — Как мы поймём в тесноте объятий, Кого к ней требует он? Не лучше ль двум разойтись поэтам По койкам — да на покой, И по стишку сочинить об этом? Прочти, как закончишь свой!

* * *

Жалко Малеевки! Больше такого ковчега Нам не обресть: всякой твари там было по паре. Почвенник, западник там от жасмина до снега Мирно в аллеях бродили и вирши кропали. Жёлтого с белым советского жалко ампира: Главного корпуса, тёртой морковки с капустой, Серафимовича многострадального бюста В чьём-то картузе, под лестницей, возле сортира. Вольницы детской, компании той воробьиной — Вот чего жаль! Малышей от себя не гоняли, Ставили Толкина, в съезд Горбачёвский играли, Тайно вращали бутылочку в дебрях жасмина… Жалко голодной зимы девяностого года, Плова «бухарского» с горькой компотною гущей, Пряников, кем-то добытых и розданных с ходу, Страха, веселья, надежды, отчаянно лгущей. Жалко Малеевки, этой тропы к водопою, Где замиряются в засуху дикие звери, Строф о любви с королевскою рифмой тройною, В ночь голубиную — стулом задвинутой двери.

* * *

Давайте из жизни пока не уйдём, давайте побудем немного: пусть мокнет в окошке фонарь под дождём в кокошнике нежного смога. Давайте ещё поскучаем чуток, на двери поглядывать бросьте: когда-то ещё завернём на часок в такие уютные гости? Здесь можно беседой тоску заглушить, обдуть фолианты от пыли… И молвит хозяйка: «Куда вам спешить? Ещё ведь и чаю не пили».

ЗАПИСКА

Я никогда никому объяснить не в силах, что у меня к чему. Про любой пустяк мямлю: мол, исторически так сложилось, так получилось, а пуще — сказалось так. Добрый мой критик с розовыми щеками, мысленно прижимаю тебя к груди и оставляю на кухне тетрадь со стихами: будешь анализировать — не буди.