Глава 2

Урготелла

400 год К.С. 6-й день Весенних Скал

1

«Скверный город Агарис взят нами во второй и последний раз. — Тергэллах, как и положено мориску, начал с главного. — Третья часть освободившихся кораблей будет у побережья Бордона не позднее, чем в середине Весенних Ветров. Главные силы я поверну на Рассвет. Скверная империя Гайифа ответит за причиненное зло, но для предотвращения зла нового Агернэ заключил союз с Зегиной и Садром. Время велит объединяться. Закон велит выжигать скверну. Сердце велит забыть о себе. Пятая звезда велит отвернуться от несущественного. Флот Агернэ пойдет с Заката вдоль горящего берега навстречу флоту Зегины. Мы соединимся в Паоне, и ее не станет».

— За Межевыми островами не забывают ничего. — Фома изо всех сил пытался казаться спокойным. Герцог знал очень много и почти обо всем, но родичей-шадов все же не имел. Эмиль Савиньяк ущипнул гроздь синего винограда, подбирая слова. Он учился разговаривать с хитрецами, хотя разбить парочку капрасов было б и легче, и веселее, чем сидеть с Фомой и думать о политике. Обычно ургот чего-то хотел, а талигоец пытался понять, с чем лучше не соглашаться, но сегодняшние новости были понятней Савиньяку.

— На этот раз павлину хвостом не отделаться, — заверил маршал. — Если не ошибаюсь, «три звезды становятся одной», только вознамерившись кого-нибудь сжечь. Дотла.

Глаза Фомы расширились. Для него мориски все еще оставались источником товаров, а не войн. Маршал выждал еще пару мгновений и протянул союзнику исписанный острыми буквами лист, на который тот с вожделением поглядывал. Эмиль ничем не рисковал — морисская вежливость требовала посылать одинаковые письма всем, кто почитался союзником. То, что предназначалось друзьям, передавалось на словах проверенными гонцами. Рокэ в Фельпе три вечера кряду болтал о привычках и обычаях своей багряноземельской родни. Между делом, под вино, поддразнивая любопытного Герарда. Рассказ пришелся кстати, как и визит шадов. Кстати приходилось почти все, что Рокэ когда-либо делал. Почти, потому что Ворон сложил крылья именно тогда, когда мир полетел в Закат.

— В любом случае, уладить дело с Бордоном теперь будет гораздо проще, — подал голос Фома. Герцог уже приходил в себя, хотя мощь вступивших в игру союзников его немало озадачила. Зато ургот окончательно уверился, что выбрал нужную сторону, и на переговоры со «скверными» странами теперь не пойдет. Даже за очень большие деньги.

— Мне бы хотелось услышать о подробностях набега. — Дипломатом маршал Эмиль был отвратительным, но за зиму кое-что все же усвоил.

— Мы выслушаем гонца сейчас и вместе, — качнул паричком Фома, — я не счел возможным расспрашивать его до вашего прихода. Гонца зовут Дерра-Пьяве. Он моряк. Это имя вам что-нибудь говорит?

— Говорит, — подтвердил Савиньяк, вспомнив совет Шантэри: отвечай односложно, когда собеседник набивается на подробности, но говори о погоде и здоровье, когда ему требуется «да» или «нет».

— Вы давно знаете этого капитана? — не отставал Фома.

— С прошлой осени. — Вернее, с развеселой кампании, которую и войной-то не назвать. Слишком просто все получилось… но легкие победы имеют обыкновение оборачиваться ударами в спину.

Барсовы Врата почитались неприступными, а разбить взбрыкнувших Борнов смог бы даже Манрик, только из Сагранны вернулись все. Это отец не пережил встречи со старым другом. Выстрел Борна убил радость матери и их с Ли юность… Брат ненавидит до сих пор и правильно делает.

— Дерра-Пьяве — надежный человек? — тоном опытного барышника осведомился Фома.

— Капитан всецело предан Алве, — откликнулся Эмиль, с трудом удержавшись от заверений в том, что фельпец особенно хорош в галопе.

Хозяин Ургота дважды тронул колокольчик.

— Не думаю, что нам понадобятся лишние уши, — доверительно произнес он. Эмиль улыбнулся. Возможно, это вышло многозначительно, но маршалу просто стало весело. Из-за Шантэри. Утром старик заметил, что обойти вниманием Савиньяка Фома не может, но больше он не позовет никого. Даже Елену, хотя наследнице и разрешалось время от времени подслушивать государственные тайны.

Через пять минут маршалу стало не до улыбок, потому что вошел Дерра-Пьяве. Нет, капитан не подрос, не окривел и даже не похудел, но прежний лихой коротышка исчез.

— Садитесь, мой друг, — мягко предложил Фома, но фельпец смотрел на талигойца, и Эмиль кивнул, превращая просьбу в приказ. Дерра-Пьяве уселся в коричневое кресло. Блеснула вороненая сталь. Таких пистолетов у капитана раньше не было.

— Вы были свидетелем штурма? — начал Фома. Капитан кивнул, глядя на свои сапоги. Он не хотел говорить, но желания — это для дам, а не для военных.

— Как удалось в два дня взять такой большой город? — Никаких узоров и украшений, безупречные очертания… Не Дриксен, не Гайифа и тем более не Рафиано. Пистолеты морисские и, безусловно, отменные, иначе Дерра-Пьяве не предпочел бы их прежним — помнится, очень неплохим.

— Да, мой друг, — подался вперед Фома, — как вышло, что Агарис пал столь стремительно?

— По тунцу акула была, вот и съела. — Дерра-Пьяве все еще смотрел на сапоги. — Принц Тергэллах привел полсотни линеалов и десятков шесть больших торговцев. С солдатами. Ватрахос покойный такой силище на ползуба был бы, но морискам показалось мало. Созвали чуть ли не всех морских шадов с их головорезами, а корсары сами сбежались. Сотни три с гаком, хотя большинство — мелочь. Осадка, как у утки, но для десанта — в самый раз. Они и начали…

— Вы знали нападавших? — Военные подробности Фому вряд ли волновали, но герцогу хотелось прийти в себя. Эмилю тоже.

— Кое-кого, — кивнул моряк. — Больше слышал. Про Зубана и Крысьего Пасынка по всему морю болтают… Правильно болтают, как оказалось. Но много было из этих, из восточных. С ними мы дела не имели. И опять правильно — от таких лучше подальше!

— Прибрежные пираты? — удивился Савиньяк. — Никогда не считал их опасными… для крупной дичи.

— Были и береговые, и те, что у Межевых орудуют. Только не стаей город брали, а армией. Дисциплину это сборище очень даже соблюдало. Конечно, опыт в открытую лезть у них небогатый, но приказы выполняли исправно. С кузеном Монсеньора не забалуешь, даже заявись он с одной галерой, а тут — флот! Мы такого в Померанцевом не видали еще, разве что на Марикьяре… Я в линеалах мало понимаю, но хороши зверюги!

— Они бастионы и брали?

— И они, и корсары, и шады… Артиллерии тоже хватало, и саперов привезли. Сдается мне, мориски, не те, что с островов, а настоящие, промеж собой не реже Талига с Дриксен цапаются, иначе с чего бы им так навостриться? Красиво высаживались, куда твоим дожам! Ни одной пушки не утопили.

— Высадиться — это еще не все, — проявил военную смекалку Фома. — Главное, как они воюют.

— В бою не видел, врать не стану, — на дубленой физиономии Дерра-Пьяве проступила досада, — в город нас не пустили. Мы, хоть и послы Монсеньора, и этот их, глазастый, раскуси его зубан… Глядел, будто покупать собирался, но вроде сошло… Даже на сходку свою пустили, но одно дело — вино вместе трескать, и другое — глядеть, как Святой город жгут. Я ведь эсперу ношу, мог и сорваться. И ребята могли, было с чего!

— Значит, самого боя вы не видели?

— Нет, но на улицах дрались все больше агерны. Они покрепче шадов, и потом благословение на них вроде… Или наоборот, но что-то там такое было непростое. Говорили об этом, когда… когда кончилось все.

Как же не хочется спрашивать, как именно кончилось. Не хочется — и все! И вообще для первого разговора хватит, остальное — вечером, в посольстве, под касеру. Гонцов и разведчиков, чье появление не скрыть, расспрашивают дважды. Один раз — для союзника, второй раз — для себя.

— А что Агарис? — тихо спросил Фома. — Как вышло, что гарнизон застали врасплох?

— Что Агарис? — В голосе Дерра-Пьяве послышался былой запал. — Плохо Агарис. Видать, конклав еще тупей дуксов был. Все проспали — и что можно, и что нельзя. Гарнизон вконец распустился, команды корабельные на берегу кур гоганских жрали… Хоть и ходили с осени разговоры о войне, никто толком и не чихнул. Оно, конечно, лет триста никто Святой город не трогал, но соображать-то надо! А конклав еще и с орденом Славы рассорился. Те, как магнуса ихнего кончили, ушли. С этим, новым, как его… Аристидом. Храм Адриана заперли и ушли… Нет, мориски все равно бы город взяли, но не в два же дня!

Дерра-Пьяве замолчал, выразительно косясь на ургота. Он знал многое, но говорить при чужих не хотел. Фома это понял не хуже Эмиля и, будучи эсператистом, предпочел остаться в неведении. Не красящие церковь дела его не занимали, а воинские подробности тем более. Герцог любил повторять, что лучше платить тому, кто сделает хорошо, чем сделать самому, но плохо. И платил. В данный момент — Южной армии маршала Савиньяка.

— Что стало с конклавом? — задал неизбежный вопрос Эмиль. — И что с портом?

— От порта только море и осталось, — начал с хвоста фельпец. Помолчал, глядя на все те же сапоги, и через силу договорил: — И от конклава тоже… Утопили их… На закате. Шутка ли, столько кардиналов и магнусов… Только Аристид и остался.

— А Юнний?

— Эсперадор раньше умер. — Мориски научили коротышку говорить коротко, а может, не мориски, а ужас. — То ли в дыму задохнулся, то ли упало на него что. Тергэллах так и сказал — бросили, мол, того, кого поставили над собой, сами сбежали, а его, больного, покинули. И богов предали, сказал, и людей, а теперь и своего же главного. Ызарги, одним словом, ну так и смерть вам будет под стать…

2

Ызарги… Если б не примета, имечко бы кораблик сменил в тот же день, но чем назвал, на том и ходи, пока ходится. Ходи и помни, как дергались, вырывались, орали те, кто раньше поучал и судил… Как рыдали, пытались откупиться, молились, но таких нашлось лишь двое. Их пихнули в мешки первыми, дав закончить разговор с небом, и эти мешки были пустыми. Молившихся оставили наедине с Создателем, прочих провожали ызарги. Длинные, волосатые, шипящие твари. Не бравые — отвратительные. Их хватали двумя руками за основание шеи и хвоста и высоко поднимали, показывая смотрящим на казнь. Твари клацали зубами, высовывали серые языки, пытались извиваться, но их по одному совали к осужденному и затягивали веревку. Один человек, один ызарг, один мешок… К дергающемуся, воющему, шипящему мешку прикладывали печать Тергэллаха и что-то негромко говорили, словно считали. Носильщики в алых плащах подхватывали то, что еще жило, кричало, умоляло, и уносили по сходням на стоящую у берега галеру, над которой развевались узкие алые флаги. Магнусы и кардиналы исчезали один за другим. Последними были трое пытавшихся откупиться храмовым золотом… Скверным золотом, как сказал Тергэллах.

Мориски молчали. Даже корсары. Стояли, будто на смотре, и глядели на причал, на мешки, на галеру. Не улюлюкали, не кидали в осужденных всякой дрянью, но и глаз не опускали. Так они служили своим Грозам, они все время им служили — не хватались за обереги, когда припечет, не поминали всуе, не откупались, а жили. Веруя и помня, что заповедано. Потому и бросали чужих клириков в море вместе с ызаргами. Не за иную веру — за предательство того, чему клялись и чего требовали от других. А вот Аристида победители не тронули, когда тот собрался разделить участь конклава.

Магнус Славы думал прорваться с боем — его пропустили. С оружием, со всеми спутниками. Несколько десятков «меченных львом» серым ручьем протекли сквозь алое поле. Они оказались возле мешков, когда последний магнус — магнус Чистоты — пытался целовать сапог стража в алом с белыми молниями плаще.

— Я отсутствовал, когда вы пришли, — сказал Аристид. — Теперь я здесь.

— Зачем? — спросил Тергэллах. Он мог выхватить саблю, мог подать знак стражам, но не сделал ни того, ни другого.

— Я — магнус Славы и член конклава.

— Верю.

— Я должен разделить судьбу моих братьев.

Аристид поворачивается к сидящему на земле магнусу. Стража опускает копья. Красные, как и все в этот день. Двое воинов в кошачьих шлемах делают шаг вперед. Они похожи, словно близнецы.

— Это не твой брат и ничей, — говорит Тергэллах. — Кто убил твоего предшественника?

— Не знаю.

— Ты обвинял конклав. Ты отказываешься от своих обвинений?

— Они больше не имеют смысла.

— Ты прав. Конклав МОГ убить Леонида, но Юнния он оставил без помощи, спасая себя и богатства. Эта вина очевидна. Очевидна и растущая из нее смерть. Дважды в нашем мире не умирают.

Магнус и мориск смотрят друг на друга. Ничего не делают, только смотрят. Рычит пока еще дальний гром — собирается гроза, а тех двоих, что заступили Аристиду путь, уже нет. Куда они делись? Может, кто и заметил, только не Дерра-Пьяве.

— Скверного города больше не будет. — Тергэллах отворачивается от адепта Славы и смотрит в наливающуюся свинцом бухту. — Те, кто был раньше тебя, забыли главное. Ты помнишь. Уходи и делай, что должно, там, где это возможно. Здесь ты не можешь ничего.

— Я могу здесь умереть.

— Нет.

Пара слов на чужом языке. Тяжелый удар грома. Крик. Нечеловеческий, визгливый. Тощий человек в сером — магнус Чистоты — бьется в руках красной стражи, проклинает, умоляет, обещает. Двое держат человека, двое — мешок, еще один — ызарга. Большого, толщиной в руку. Аристида не держит никто, но магнус Славы словно бы окаменел. Как и его люди.

Чей-то взгляд. Холодный. Змеиный. Женский. Молодая женщина с очень светлыми волосами оперлась на мраморную балюстраду и улыбается. Перед ней лежит ветка лилий. Белых. Меж мраморных столбиков что-то серебрится, будто течет.

Рука Дерра-Пьяве сама тянется к эспере, над головой что-то сухо шелестит. Вот и все звуки, не считая криков. Женщина у балюстрады, не прекращая улыбаться, подносит к губам цветок. У нее зеленые глаза, не смотреть в них невозможно. Лилии медленно падают вниз, качаются на свинцовой воде у борта полной смерти галеры. Сходни уже подняты, вопли и шипенье стали глуше, но все еще слышны. Крики, гром, равнодушный плеск воды.

Две молнии разом ударяют в шпили колоколен. Святой Торквиний и святой Доминик… Под громовые раскаты галера с красными флагами отходит от берега. Стоит мертвый штиль, на воде сонно раскачиваются белые цветы. Смерть, штиль, лилии…

— Значит, саму казнь вы не видели? — уточняет Эмиль Савиньяк. Талигойский маршал — душа-человек, но лучше б он поменьше походил на мориска. Потемнее был, что ли…

— Не видел, — подтверждает Дерра-Пьяве, а перед глазами маячат проклятущие лилии и зеленые глаза. Капитан запивал их четыре дня. Так и не запил.

Глава 3

Северный Надор

Хербсте

400 год К.С. 5-й день Весенних Скал

1

Савиньяка в наспех превращенном в ставку Проэмперадора трактирчике не оказалось. Вместо маршала пришедшего с докладом Давенпорта встретил Фридрих Дриксенский, вперивший мрачный, но победоносный взор в плохонькую герань. Известная всей Северной армии миниатюра была безупречной, розовая рамка с сердцами, лебедями и ландышами — ужасной, но Савиньяк полагал ее своего рода совершенством. Рассказывали, что юный Лионель увидел розовый ужас на каком-то постоялом дворе. Будущий маршал выкупил находку у хозяина за баснословную для того сумму, заменил святую Октавию на вдовствующую королеву и с тех пор возил с собой то ли на счастье, то ли на беду оригиналам, увязавшим в лебединых объятиях портретов.

Шли годы, менялись лица, но не сердечки и не ландыши. Когда в них ненадолго обосновался тессорий Манрик, рамку вызолотили и усыпали торскими изумрудами. Фридрих угодил в нее на исходе зимы. После почти месяца поисков прохода к Олларии Проэмперадор объявил — хватит, а вечером собравшихся на совет офицеров встретил Фридрих. Все стало ясно без слов — Олларию отдавали южанам, Северную армию ждала Торка.

Чарльз не хуже других понимал, что тащиться в обход ставшего обезумевшим решетом Надорского плоскогорья не только опасно, но и глупо. Марш в один конец хоть через Варасту, хоть через Бергмарк занимал не меньше двух с половиной месяцев, и это без самой Олларии. На исходные позиции Савиньяк возвращался к началу лета, да и то в лучшем случае. Возвращался и заставал хозяйничающих в приграничных городах «гусей» и «медведей», не считая воспрянувшей Каданы. Рисковать было нельзя, и маршал погнал армию на север. Расчетливо, стремительно и безжалостно, как и все, что он делал.

В середине Зимних Молний Савиньяк вернулся в Северный Надор. Оставалось ждать, пока не проявятся намерения противника, но Проэмперадор предпочел их предугадать. Давенпорт хорошо запомнил тот день, потому что накануне пришел пакет от регента, и с ним вместе — письмо отца. Старший Давенпорт не сомневался, что исход военной кампании начавшегося года решит фок Варзов, а столицей займутся Дорак и кэналлийцы. Чарльз просидел несколько часов, перечитывая под треск поленьев суховатые на первый взгляд строки. К вечеру капитан решился и отправился к маршалу, в первый и последний раз воспользовавшись в личных целях правом входить без доклада.

Савиньяк поднял голову от прижатой к столу Фридрихом, подсвечником и грубой глиняной кружкой карты. Он не был удивлен, он никогда не удивлялся. Даже узнав о землетрясении.

— Вот приказ. — Проэмперадор был, по своему обыкновению, краток. — Разошлите по частям сообразно списку и отправьте разъезды для проверки ключевых переправ. Всех.

Чарльз пробежал глазами бумаги. Чернила просохли еще не до конца. Казалось, олень на личной печати Савиньяка летит на помощь Победителю Дракона, только Олларию возьмут другие. Место Чарльза было с ними, но гаунау готовились к войне, и Савиньяк собирал всех, кого мог. В гарнизонах оставались не оправившиеся от ран офицеры, старики и обученные за зиму новобранцы. Уходить сейчас? К тем, кто со своим делом и так справится?

— О разрушенных переправах и незаполненных магазинах[2]. докладывайте немедленно, — уточнил маршал и, не дожидаясь ответа, вновь склонился над картой. Тень от подсвечника черной стрелой пересекла свихнувшееся плоскогорье, устремившись к Олларии, но столица на карту не поместилась. Нарисованный север кончался в Старом Надоре. Недалеко от места, где к отряду Давенпорта вышла нелепая короткохвостая лошадь с заиндевевшей мордой.

— Будет исполнено, — отчеканил капитан Давенпорт и вышел.

Он так и не сказал, зачем приходил, а Савиньяк не спросил, хотя не заметить нарушения субординации не мог. Проэмперадор говорил с подчиненными, когда считал нужным и как считал нужным. Каков он был с друзьями, Чарльз не знал и узнавать не собирался.

Наутро шеститысячный корпус генерала Кодорни выступил в сторону границы Бергмарк и Гаунау. Напрямик, почти по бездорожью. Основные силы тронулись через день. Нельзя сказать, что Савиньяк щадил людей и лошадей, но он хотя бы придерживался оборудованных магазинами дорог. Местные власти не подвели: мосты и переправы были в порядке, фуража и продовольствия хватало. Это не удивляло — Проэмперадор Севера не просто имел право вздернуть хоть бы и губернатора, он показал, что настроен более чем серьезно, а чиновники предупреждают друг друга об опасности не хуже крыс.

Армия преодолела две трети пути за пару недель, пора было поворачивать. Из Бергмарк сообщали, что, по всем признакам, Фридрих вместе с гаунау готовится ударить по перевалам, чтобы обойти Ноймаринен с востока. Весенняя кампания не обещала быть легкой…

За стеной зашумело, раздались голоса. Это мог быть Савиньяк, а мог быть гонец или выдернутый из войск офицер, но Давенпорт зачем-то одернул мундир.

— Хорошо, что вы тут, — соизволил одобрить вошедший маршал. — Соберите совет.

Савиньяк стянул перчатки и прошел к столу. На светлых даже для северянина волосах таяли снежинки, полетевший на скамью плащ был мокрым. Следом за маршалом вошел начальник штаба и почти вбежал трактирщик с дымящимися кружками. В ноздри ударил запах специй, и Чарльз поспешно щелкнул каблуками, стараясь думать не о гроге, а о деле. Что-то начиналось. Что-то наконец начиналось!

2

Фигурки, приближавшиеся по снежной равнине к дальнему берегу Хербсте, казались игрушечными солдатиками. Капитану Джильди они не нравились; вернее, не нравилось, что их так много.

— Вы полагаете правильным отправляться на переговоры вдвоем? — с деланым безразличием осведомился фельпец, разглядывая ползущих по снежному блюду букашек. — Дриксов несколько десятков, мало ли что взбредет им в голову. Не хотелось бы подвести герцога Ноймаринена и оставить адмирала цур зее в плену.

О том, что отправляться со связанными руками в Дриксен ему хочется еще меньше, Луиджи решил не упоминать. Барон Райнштайнер доводы спутника выслушал вежливо и еще более вежливо посоветовал:

— Оставьте свои южные опасения, господин Джильди. Предательство во время переговоров нам не грозит. Преступления варитов, хоть и приводили в прошлом к чувствительным бедам, — грубее и проще. Дриксы могут напасть без объявления войны, но не когда дело касается возвращения их пленных. Конечно, если вам неприятно не ощущать за спиной поддержку хороших мушкетов, вы можете вернуться к отряду. В таком случае вам придется всецело положиться на меня.

— На вас иначе, чем всецело, полагаться невозможно, — улыбнулся Луиджи. — Я не поверну. Мне хочется взглянуть на ваших варитов вблизи.

— Вариты не могут быть моими, — не преминул уточнить бергер, — и я не думаю, что от их вида вы получите удовольствие, но любознательность следует удовлетворять. Осторожнее, придержите коня… Этот берег весьма крут; во время весенней кампании это принесет нам пользу, но сейчас будьте внимательны.

На лед спустились без приключений, и Джильди совершенно не к месту вспомнил, что Хербсте не только широка, но и глубока. Доверять замерзшей воде получалось не лучше, чем варитским традициям, а ползущие навстречу солдатики все росли. Луиджи уже различал офицеров, мушкетеров и еще кого-то трехцветного и крупного.

— Фельсенбург, — пояснил барон, хотя его и не спрашивали. — Напоминаю, что молодой Руперт является главной ценностью вашей сделки.

— Я помню, что я — жадный, — заверил Луиджи, чувствуя, как к нему стремительно возвращается отменное настроение — вариты и в самом деле не собирались пускать в ход численное превосходство. От основной группы отделилось двое всадников, одним из которых был трехцветный Фельсенбург. «Гуси» шагом направились навстречу талигойцам. До невозможности похожий на бергера офицер остановил тяжелого жеребца в шаге от Луитджи. Костистое лицо дрикса казалось ужасно серьезным, а к шляпе прицепился непонятно откуда взявшийся сухой листик. Это было смешно, и фельпец с трудом подавил неуместное хихиканье. Сверкнуло солнце, шаловливый ветерок осыпал съехавшихся всадников снегом.

— Генерал Южной Армии Его Величества Готфрида Хельмут Гутеншлянге. — Обладатель листика говорил на талиг. — Уполномочен командующим Южной армии принцем Бруно присутствовать на переговорах о взаимной передаче пленных.

— Командор Райнштайнер, — отчеканил бергер. — Уполномочен присутствовать на упомянутых переговорах от имени регента Талига. Представляю вам капитана Луиджи Джильди, находящегося на постоянной службе у соберано Кэналлоа.

— Представляю вам доверенное лицо дома Фельсенбург. — Генерал указал взглядом на трехцветного великана. — Граф Иоганн фок Ахтентаннен — двоюродный дядя Руперта фок Фельсенбурга.

— Я доставил предварительно оговоренную сумму. — Дородный граф сразу же приступил к делу. — Герцог и герцогиня фок Фельсенбург испытывают надежду, что выдвинутые условия остались неизменными.

— Разумеется, — заверил Джильди и тут же вспомнил, что уроженцу Великого Фельпа следует проявлять больше жадности.

— В таком случае, — торжественно объявил Гутен-что-то там, — полагаю правильным произвести обмен следующим образом. Люди графа фок Ахтентаннена доставляют на середину реки выкуп. Люди капитана Джильди его забирают и пересчитывают. Когда капитан Джильди убедится, что выкуп внесен в полной мере, Руперт фок Фельсенбург перейдет реку. Затем с двух берегов одновременно начинают движение адмирал цур зее Кальдмеер и захваченные во время осеннего наступления офицеры армии Талига. Пленные встречаются на середине реки, где находимся мы с господином Райнштайнером. Если все проходит благополучно, в чем лично у меня не возникает никаких сомнений, стороны подтверждают совершение обмена и возвращаются каждый к своему берегу.

— Это разумно и обоснованно, — согласился бергер. — Представляемая мной сторона согласна.