Экзаменовка пошла. Задания были достаточно сложные, но Макрон, запинаясь, пыхтя, с честью с ними справлялся. Продравшись через такие дебри, как «крепостной вал», «часовой» и «метательное копье», он облегченно вздохнул, а Катон вновь погрузился в раздумья. Если часовой оправится от ранения, кольцо расследования начнет смыкаться. Можно не сомневаться, что оно очень скоро сомкнется, и что тогда? Пытки? Пытки, невыносимые страдания, самооговор, унизительная смерть перед строем. Правда, если с Лавинией все в порядке, она наверняка подтвердит, что он мало в чем виноват, если только… Он вновь сбился с шага, ибо мысль была неприятной. Если только она не побоится впутываться в столь опасное дело. А что сделает Флавия? В конце концов, все с ее попустительства и пошло. Она ему — друг, но притом и супруга легата. И совсем не исключено, что супруга легата возьмет сторону своей служанки. Ровно по тем же соображениям, что и та. А он шагает тут и не знает, как все там развивается — у него за спиной.

— Катон?

Он вздрогнул.

— Да, командир?

— Этот человек, которого нам нужно встретить…

— Нарцисс?

— Тише, — буркнул Макрон. — Ребятам, что сзади, не положено знать его имя.

— Прошу прощения, командир. Так что же ты хочешь спросить?

— Тебе доводилось встречать его во дворце?

— Да, командир. Он был близким другом отца, или, по крайней мере, считался таким. Пока не взлетел много выше.

— Расскажи мне о нем, — попросил Макрон и пояснил, заметив вопрос на лице своего оптиона: — Я хочу знать, каков он, чтобы не дать маху при встрече. Ну там, не разозлить его из-за какой-нибудь ерунды. Как-никак, он дружок императора, понимаешь? Нет, не то что бы я боялся его или решил к нему подольститься, ты ведь знаешь, такая хрень не по мне. Просто мне хочется, чтобы он, находясь на нашем попечении, был всем доволен. Думаю, нам это вовсе не повредит.

Катон задумался. Задача была непростая. О Нарциссе он знал очень много нелестного, но понимал, что распространяться об этом нельзя. А его холодность к отцу в последние годы не оставляла сомнений, что никакое приятельство прежнего времени не позволяет рассчитывать чьим-то там отпрыскам даже на тень покровительства со стороны столь влиятельного лица. И то сказать, ведь к его мнению прислушивается сам император. Чуть ли не больше, чем к мнению Мессалины, своей беспутной и амбициозной жены.

— Ну?

— Это — большой человек. Я хочу сказать, весьма выдающийся. Правда, со стороны он может показаться несколько высокомерным и замкнутым, но лишь потому, что несет на своих плечах слишком тяжкое бремя. Раньше рабы во дворце говорили, что у него больше мозгов, чем у всех. — Катон помолчал. — Короче, уважать его можно, — подытожил он и умолк, не вполне уверенный в справедливости своего заключения.

— Что ж, все это прекрасно, да только не то. Я хочу знать, можно ли мне с ним поладить?

— Поладить?

— Ну да, я имею в виду, свойский ли он малый? Любит ли выпить, ценит ли шутки? Я, например, нашел бы чем его позабавить.

— Нет, командир. Он не поймет. Не пытайся развлечь его, ладно? — Катон передернулся, представив, как покоробят утонченного сибарита грубые шуточки на солдатский манер. — Оставайся собой, командир. Просто делай, что должен. А когда вам придется общаться, побольше молчи.

ГЛАВА 25

Флавия сидела за складным рабочим столом своего отлучившегося куда-то супруга. Из соседнего отсека доносился смех Тита, с визгом отбивавшегося от пытавшейся накормить его завтраком няньки. Время катастрофически уходило, и как-то, хотя бы урывками, надо было наверстывать то, что не успелось на Рейне. Теперь она набрасывала послание дальнему родственнику, командиру кавалерийского подразделения, с которым рассчитывала увидеться по прибытии в Гесориакум, а на очереди у нее были письма римским друзьям, тем, кого следовало уведомить о своем возвращении. Также имелась настоятельная потребность черкнуть пару строк управляющим дома на холме Квиринал и виллы в Кампании. И городской особняк, и усадьба должны быть готовы к приезду хозяйки. Впрочем, все перечисленное не требовало особых усилий, кроме того, чем она занималась прямо сейчас. Часто обмакивая в чернила кончик пера, Флавия продолжала писать, останавливаясь порой, чтобы скопировать тот или иной фрагмент развернутой перед ней карты.

Через какое-то время с улицы донеслись голоса, и ей едва удалось спрятать свою работу под ворохом других документов. В палатку размашистым шагом вошел Веспасиан. Флавия улыбнулась и, отложив стило, поднялась, чтобы поцеловать мужа.

— Боюсь, дорогая, тебе придется прерваться, — сказал тот с нотками извинения в голосе. — Даже жене легата не позволено задерживать легион.

— Но разве ты не позволишь мне хотя бы прийти в себя после суматохи прошедшей ночи?

— Прийти в себя… от чего? Это армия, солдаты спят мало.

— Я не служу в армии, — возразила Флавия.

— Нет, но ты делишь с ней ложе.

— Солдафон! — Флавия нахмурилась. — И почему я не вышла за какого-нибудь толстячка, отставного сенатора, лелеющего свои виноградники возле столицы? Что мне за интерес прозябать в глуши с человеком, искренне ставящим превыше всех радостей жизни свой воинский долг?

— Я тебя сюда не тянул, — сказал негромко Веспасиан.

Флавия взяла лицо мужа в ладони, заглянула в самую глубину его глаз.

— Я же шучу, дурачок. Я старомодна и вышла замуж по любви, а не по расчету.

— Но ты могла сделать лучшую партию.

— Нет, не могла. — Флавия поцеловала его. — Тебя ждет величие. Такое, о каком ты и не мечтаешь. Это я твердо могу тебе обещать.

— Это пустой разговор, Флавия. Пожалуйста, замолчи. В последнее время о таких вещах стало опасно не только говорить, но и думать.

Флавия вновь заглянула мужу в глаза. И улыбнулась.

— Конечно-конечно. Ты прав, как всегда. Я буду осторожна в речах. Но помяни мое слово, ты войдешь в историю. И вовсе не как военачальник, командовавший каким-то там легионом. Тебе просто надо переступить через свою республиканскую скромность. Стать чуточку амбициозней, и все.

— Может быть, — Веспасиан пожал плечами. — Но всякого рода амбиции — это дело неопределенного будущего, а в настоящем, думаю, мне сильно повезет, если я удержусь на своем теперешнем месте.

— Почему, дорогой? Что случилось?

— Этот ночной инцидент…

— Пожар?

— Не сам пожар, а тот, кто его устроил. Вор. Он похитил нечто весьма ценное. То, что Нарцисс вменил мне держать в секрете. Как только этот вольноотпущенник дознается о пропаже, моей военной карьере придет конец.

— Пусть что-то украдено, но твоей вины в этом нет, — возразила Флавия. — Он не может сместить тебя только за это.

— Может. И еще как. Он будет вынужден так поступить.

— Почему? Неужели пропавшее имеет такое значение?

Веспасиан позволил себе слегка улыбнуться.

— Имеет или не имеет, особой разницы нет. Есть правила, каким все должны подчиняться.

— Правда? — обеспокоенно спросила Флавия. — В таком случае, когда мы прибудем в Гесориакум, позволь мне поговорить с этим человеком. Он был когда-то моим добрым другом. Еще во дворце, в прежние времена.

— Я предпочел бы пока не планировать ничего. Мы не в Гесориакуме, расследование ведется. Есть вероятность, что счастье нам улыбнется и мы все же отыщем и вора, и документ.

— Как часовой?

— Плох. Хирург говорит, что он потерял много крови. Марш для него — очень тяжкое испытание. Любой переход может оказаться последним.

— Тогда, если он доживет до Дурокорторума, почему бы его там не оставить? Пусть поправляется, раненый армии только обуза. А здоровый боец всегда найдет способ нагнать свой легион.

— Но он в этом случае останется без присмотра.

— Ну так оставь с ним Партенаса, он очень сведущий раб. Особенно в медицине. Ему удавалось поставить на ноги многих практически уже безнадежных больных.

— Ладно, — кивнул снисходительно Веспасиан. — До городка раненого понесут на носилках, это получше, чем трястись в санитарной повозке. А последующий покой, думаю, даст ему шанс. Ну, хорошо, а теперь ты, надеюсь, распорядишься о немедленной упаковке вещей?

— Безусловно, мой повелитель.

— Вот и прекрасно! Да, кстати. — Веспасиан пошарил за пазухой. — Скажи, тебе это знакомо?

— Дайка взглянуть. — Флавия бросила взгляд на ладонь мужа и утвердительно покивала. — Да. Это наголовная лента Лавинии. Откуда она у тебя?

— Я нашел ее здесь, на одной из кушеток. Странно, ты не находишь?

— Что же тут странного?

— Вечером ее не было. А Лавинии решительно нечего делать в штабном отсеке шатра. Ты не знаешь, чего ради она могла бы сюда заявиться?

— С чего бы? Ты здесь командуешь, а не я.

— Но она — твоя рабыня.

Веспасиан поднял глаза, Флавия тут же потупилась.

— А… в чем, собственно, дело?

— Возможно, ни в чем. Но, похоже, мне стоит потолковать с этой девицей. Если ты, конечно, не против. Мне кажется, она может очень многое прояснить.

ГЛАВА 26

— Если я не ошибаюсь, под этим чудовищно огромным шлемом прячется юный Катон? — Нарцисс улыбнулся и протянул юноше руки. Катон инстинктивно, но с внутренней неохотой вложил в них свои. Приветственное пожатие было на удивление крепким.

— Приятно увидеть тебя, — продолжил Нарцисс. — Но что ты делаешь здесь? И в таком странном виде? Это выше моего понимания.

— Я ведь теперь солдат, командир, — сухо ответил Катон. — Если ты помнишь, свобода была мне дарована при условии, что я вступлю в армию.

— Кажется, что-то припоминаю, — рассеянно отозвался Нарцисс. — Но смутно. Ну и как ты находишь армейскую жизнь? Я бы предположил, что юноше твоих лет свежий воздух должен идти лишь на пользу.

— Не могу пожаловаться, командир, — ответил Катон. Задетый ханжеством царедворца, он решился на шпильку. — Конечно, в сравнении с пребыванием во дворце тут приходишь в куда лучшую форму.

Нарцисс слабо улыбнулся.

— Ты прав — я не упражнялся годами. В последнее время меня занимает только политика, но я все равно рад видеть тебя. Я полагаю, он служит исправно, центурион?

— Да, командир. Он у нас оптион, хоть и молод. Вы во дворце можете по праву гордиться тем, что растите для армии таких прекрасных парней.

— Освежи мою память, будь добр. Оптион — это кто же по рангу?

— Ну… он помогает мне, командир, — ответил Макрон, глубоко потрясенный невежеством столь высокопоставленного лица. — И неплохо справляется с этим.

— Весьма приятно, что даже в армии образованному человеку находят достойное его уровня место. — Увидев, как вытянулось лицо служаки, Нарцисс добавил: — Ну-ну. Я пошутил. Тут не на что обижаться.

Сделав знак Макрону следовать за собой, императорский секретарь прошел в караулку. Глаза его окружала сетка мелких морщин, особенно углублявшихся при улыбке. Он выглядел человеком пожившим, однако не горбился, двигался быстро, легко и явно знал себе цену. Макрон поджал губы, мысленно заключив, что перед ним задавака и выскочка. С таким каши не сваришь. Нечего и пытаться.

— Что тебе приказали, центурион? — спросил Нарцисс, когда они остались одни. — Точно, конкретно.

— Сопроводить тебя к месту соединения с основными силами корпуса, а потом дожидаться подхода нашего легиона в зоне, которая пока не уточнена. Ну и еще, в случае необходимости, оказывать тебе помощь.

— Но степень этой необходимости определяется мной? Иными словами, ты должен мне подчиняться?

— Так точно, — откликнулся неохотно Макрон. — Во всем, что не идет вразрез с генеральным заданием.

— Хорошо, — кивнул Нарцисс. — Рад слышать, что Веспасиан хоть здесь сумел правильно распорядиться.

Столь неуважительный отзыв о его командире, вызвал в Макроне волну молчаливого возмущения. Подобное высказывание даже в устах полноценного римского гражданина звучало бы вопиюще бестактно, безродный же вольноотпущенник вообще не имел на него прав.

— Центурион, мы должны немедленно сняться с места. — Нарцисс для пущей убедительности ткнул в помрачневшего воина пальцем. — Мне необходимо как можно скорее прибыть в Гесориакум. Фактически от этого зависит успех всей кампании, если не нечто большее. — Он многозначительно помолчал. — Надеюсь, ты понял меня?

— Не вполне, командир, — откровенно ответил Макрон. — Вторжение — операция длительная. Зачем же спешить?

— Существуют такие вещи, как государственная необходимость.

— И она требует целой центурией охранять тебя на территории, подвластной Риму?

— Достаточно сказать, что кое-кто из находящихся на этой территории людей очень многое дал бы, чтобы я не добрался до места. Это все, что тебе нужно знать.

— Понятно.

— Вот и прекрасно, — сказал Нарцисс. — Тогда в путь. Я путешествую налегке. Только с рабами-носильщиками, личным телохранителем и небольшим багажом, однако те малые, что несут его, прихворнули. Распорядись, чтобы твои ребята их подменили. Пусть заберут из конюшен два моих сундука.

Темный, как туча, Макрон вышел из караулки. Катон почти слышал скрежет его зубов.

— Отряди пятерых солдат для переноски вещичек этого типа.

— Для переноски?

— Ты что, оглох? Давай, шевелись. Свое оружие и поклажу парни могут забросить в возок.

— Хорошо, командир.

— И расстанься с мыслью о неспешной прогулке по Галлии. Нас поторапливают. — Макрон сплюнул. — Лучше бы мы потихонечку двигались с легионом, — заключил хмуро он.

Восемь огромных нубийцев с привычной легкостью пронесли в центр колонны довольно скромный крытый портшез, за ним встали с двумя сундуками легионеры, низведенные необычным приказом до положения рабов. Лица их были мрачны, а нубийцы, похоже, внутренне веселились, довольные тем, что кому-то из заносчивых римлян доведется узнать, насколько сладок их хлеб. Рядом с портшезом высился здоровенный, мускулистый детина в отполированном черном нагруднике, вооруженный коротким мечом. Его длинные, завязанные в конский хвост волосы, множество шрамов на зверской физиономии и черная нашлепка, прикрывающая один глаз, безошибочно изобличали в нем бывшего гладиатора — ветерана арены. Неожиданно из портшеза высунулась рука, тонкие пальцы повелительно щелкнули.

— Ты! Полифем! Подними полог и закрепи его. Почему бы мне, раз уж я здесь, не ознакомиться с этой дикой страной? Эй, центурион! Мы что, ждем кого-то? Если нет, то пора бы и в путь.

Макрон с кислым видом взмахнул рукой, и центурия скорым маршем пересекла городок, чтобы выбраться на совершенно прямую дорогу, уходившую вдаль. Поднявшись на низкий кряж, Катон оглянулся и далеко позади себя заметил движение. К Дурокорторуму подтягивался выступивший из леска легион. Где-то там была и Лавиния. Вспомнив о ней, юноша горько вздохнул. Он поспешно отвернулся, чем ничуть не умерил вновь принявшуюся терзать его боль.

ГЛАВА 27